Воскресить его

Norma Tale, гокки — Сингулярность

Мало поменять центральную плату — электромагнитный удар растёкся от неё по всей электронике. Отсюда до станции средним шагом часов шесть. С оборудованием и того больше. Аппарат можно не запечатывать, а запись в бортовом журнале Дазай сделает перед отправкой — в обход правил, иначе тот просто полетит в стену и никакой записи не будет вообще. Если не все капсулы на Солярисе вышли из строя, он сможет вернуться сюда и забрать необходимое потом, на другой машине, а в крайнем случае просто отдаст координаты аварии самым инициативным (таковых точно не будет). Дазай захлопнул щиток, выдернул сигнальную шашку, висящую тут же, и застегнул её в карман на груди. После чего открыл дверь вручную и спрыгнул на каменистую поверхность. Как сверху и показалось, здесь вправду сплошь равнинная местность, где-то у горизонта только ползал океан, незаметно, тягуче облизывая небо. Дазай стянул шлем. Свет низкой голубой звезды огладил кожу вместе с густым ветром. Вокруг мертвенно тихо. До заката около часа, плюс-минус полчаса; стоило бы подать сигнал бедствия, если к тому времени не надумается добираться самому. Но и звать сюда никого не хотелось, доберётся уж как-нибудь, нужно только догнать станцию и забраться на неё. Пройдя шагов сорок в направлении океана, Дазай облизнул губы и запрокинул голову: небо затухало, готовясь к закату и не зная ещё о скором восходе второй звезды. Вспомнилось почему-то, как в пути на Солярис он думал, что очень долго будет забывать об этой особенности планеты, путаться во времени, удивляться, собьёт биоритмы, если таковые остались ещё в его организме, но как же быстро в итоге два светила стали привычкой. День на третий? Разум понимал, что так было не всегда, но решил, что адаптация эта сэкономит ресурсы, и теперь просто автоматически делал поправку с Земли на Солярис. Как будто высчитывал смещение во времени для интернет-друга в другом часовом поясе, только и всего. Теперь интернет-друзья остались в далёком прошлом. На здешнюю условную свободу Дазай променял всё. После заката он подал два сигнала с разницей в пятнадцать минут — этого должно хватить, чтобы станция зафиксировала псевдоаномалию и передала информацию тем, кто на борту, а ещё чтобы они уверились, что считанные из окружающей среды данные не ошибка. Двадцать минут Дазай непрерывно вглядывался в темноту: до пробельных пятен, до бликов и зрительных сбоев, — пока низко-низко на фоне неба не показался огонёк развед-аппарата, при приближении распавшийся на несколько передних прожекторов. Кабина села скоро: неаккуратно и торопливо. В проёме двери, отъехавшей ещё до выключения двигателя, показался Чуя Накахара. Дазай, и так не обрадованный необходимостью обращаться к кому-то, скривился. — Лучше бы я помер тут в одиночестве. — Заткнись. Мы искали тебя с момента выброса, думали, ты в океан свалился и отбросил коньки. Акутагава места себе не находил, даже сюда сорвался — первым заметил твой сигнал, потому что ждал у радаров всё это время. Дазай предпочёл пропустить мимо ушей описания геройств младшего коллеги. — Мне намертво убило электронику, — сообщил он и настороженно переспросил: — Что за выброс? Глобальный? — Куникида разбирается, но это явно реакция океана на позавчерашний эксперимент. Потом Чуя ненадолго замолчал, и Дазаю не понравилось его выражение лица. В ответ на вопросительный взгляд Накахара вздохнул. — От Йосано нет вестей, она тоже улетела одна. По расчётам, в момент выброса была над океаном. Ребята ищут, но пока… Сейчас и вовсе темно, не знаю, хочется рассчитывать на благоприятный исход, однако сам понимаешь. Дазай торопливо кивнул — не то беспокойно, не то неловко. — Всё в порядке? — рядом возник Акутагава, закончивший записи и электронный анализ среды. Как бы он ни спешил удостовериться, что Дазай не получил серьёзных увечий, в первую очередь существовала техника безопасности и обязанности учёного и рулевого. — Я в норме. Машину жаль — лично она ничего этой планете не сделала. Вместе они перенесли в исправный развед-аппарат лабораторный ящик; Дазай наскоро заполнил бортовой журнал и параллельно ощутил странную гордость, услышав, как Чуя присвистнул от вида сгоревшей аппаратуры. — Завтра вернёмся твою машину смотреть. Внешний вид электроники оставляет желать лучшего, но я бы покопался, действительно ли погибло всё. Странно, что ты остался жив — сюда будто молния ударила. Как это вообще выглядело в моменте? Дазай до внутреннего крика не хотел никаких вопросов на этот счёт и снова пожалел, что вызвал помощь. — В отчёте потом распишу, что помню. — Да на словах-то рассказать?.. — Обсуждать это ещё… — На кой чёрт тогда ты прилетел сюда, если основную свою работу выполнять ленишься? Акутагава осуждающе взглянул на Накахару через плечо. Сам Дазай отвернулся.

***

Оды нигде не было, хотя Дазай пару раз негромко позвал его. Затем сходил в душ, обработал ссадины от того, как прокатился по кабине кубарем в момент падения, и, по-новой растирая полотенцем растрёпанные волосы, вернулся в комнату. Шторы от ослепительного света красной звезды уже были автоматически опущены, а Одасаку так и не появился. Какое-то время Дазай пилил взглядом пустое помещение, необъяснимо неуютное и чужое в момент, когда не находишь там человека, встречи с которым долго ждал. Затем заварил в кружке полпорции супа, оставшегося из обеденного пайка, плюхнулся в рабочее кресло и принялся расписывать происшествие от электромагнитного удара — всё равно уснуть не получится, а Куникида завалит его проклятиями, если волшебные отчётные бумажки ему не отдать по первому чиху.

***

— Я поговорю с ним, не беспокойтесь. Сейчас он отдыхает после аварии, всё остальное можно решить позже. Из-за двери раздался взвинченный голос, не нарушивший притом спокойствие комнаты. Словно родители собираются на работу, включив телевизор на кухне, а ты проснулся чуть раньше будильника и теперь в мирном полумраке слушаешь их возню и разговоры. — У вас есть аналогичные данные, вы сами об этом сказали. Поэтому свою часть Дазай принесёт, когда встанет, у него уже составлены заготовки отчётов. Дверь едва слышно прикрылась, и Дазай, свернувшись под одеялом креветкой, бросил заспанный взгляд в направлении выхода. — Привет, я ждал тебя вчера. Хорошо, что ты пришёл. — Доброго утра, Дазай. Как всегда выспавшийся и свежий, Одасаку прошёл по комнате и присел в кресло у рабочего стола. Внешние жалюзи были открыты, и небо за окном блекло как при закате голубой звезды. — Давно ты здесь? Ода задумался. — Не смотрел на время. — Это Куникида заходил? — Видимо. Не помню имени. Твой коллега, который работает со вчерашним выбросом, как он это назвал. Очень обеспокоен произошедшим, судя по всему. — Ещё бы, — Дазай неохотно сел, с усилием потёр лицо и завернулся в одеяло. Присутствие Оды делало подъём менее неприятным делом, хотя выбираться из постели и приниматься за бумажки и анализы исследований всё равно не очень хотелось. Сегодня вновь не тот желанный редкий день, наполненный энтузиазмом к жизни. — Что у вас вчера случилось? — едва ли Одасаку мог не задать этот вопрос. — В какой-то степени ожидаемая реакция на наш эксперимент. Сильное электромагнитное излучение, которое ударило по системе в моём аппарате. Как следствие — авария. Ты бы видел, что осталось от электроники, там просто молиться и плакать. Кроме всего прочего, одну коллегу вчера не досчитались — она тоже была снаружи, хорошо бы узнать, что с ней. Удар неслабый, поэтому я удивлён, что станция работает в обычном режиме. — Наверняка здесь достаточно резервных систем, которые включаются вручную и не зависят от основной. Дазай неопределённо кивнул. Хотя Одасаку был журналистом и в своё время понимал разглагольствования друга о технических дисциплинах и узкопрофильных статьях лишь поверхностно, он хорошо разбирался в фантастике. А на волне ажиотажа вокруг нового витка науки в освоении космоса рассчитывал написать небольшой роман в этом жанре. Не успел. — Зато у тебя появилась ещё одна интересная ситуация для рукописи. Попозже вдобавок принесу что-нибудь из лаборатории, брал вчера пробы грунта — даже если обойдётся без примечательных свойств, пригодится для создания образа чужой планеты. — Да, будет полезно, спасибо. Вот бы это навело на завязку или сюжет, потому что вся работа над романом пока только и остаётся сборником разрозненных фактов. И не предугадать, какие понадобятся и на чём стоило бы особенно сосредоточиться на этапе сбора информации. — Кстати, не спрашивал, но мне интересно: ты фиксируешь взаимоотношения в нашем коллективе? — Примечаю, но не записываю. Коллектив — экосистема, на которую влияет каждая особенность её участников. Если изъять какую-нибудь мелочь, не исключено, что облик коллектива заметно преобразится, поэтому лучшим вариантом будет передавать прототип во всех деталях или вносить столько изменений, чтобы и результат разительно отличался. — Тогда можешь составить про нас сборник рабочих юморесок. — Надеюсь, простой с романом только временный. Собрать так много занимательного материала, будучи почти в эпицентре событий, но упереться в потолок отсутствия подходящей идеи было бы некстати. — Конечно, всё это временно, — убедительно закивал Дазай, на что Ода послал ему долгий задумчивый взгляд. — Что? Ты так часто говорил, что упёрся в творческий кризис — и это тупик, финал карьеры, а потом писал совершенно замечательные вещи. Я верю в тебя и в этот раз. Нужно просто привыкнуть к новой обстановке и накопить тематический материал, вжиться в атмосферу, и в подходящий момент идея придёт сама собой. На секунду этого Оду стало жаль. Проекция не личность, оттого и произведение создать не сможет, как бы ни ломала над этим голову.

***

У каждого из них за душой были свои причины прилететь сюда. После того, как стало известно, какие индивидуальные «побочные эффекты» создаёт океан для всех прибывших, количество желающих попасть на Солярис многократно возросло — вместе с интересом научного сообщества к устройству планеты и феномену в частности. Численность экспедиций увеличили. Некогда здесь работали три-четыре человека, теперь же к многопрофильным физикам добавили биологов, химиков, геологов, медиков, расширив таким образом внутреннюю коллективную базу знаний. Феномен и впрямь был занимательный. Первоначально земные кураторы миссий на Солярис восприняли происходящее там за единичные помутнения сознания, а позже и за массовые галлюцинации, когда подтвердилось, что участники экспедиций могут, пускай и не хотят, взаимодействовать с проекциями, воссозданными чужой памятью. Превышение нормы токсичных элементов в атмосфере планеты? Генерация химикатов океаном в качестве ответа на эксперименты учёных? Спустя несколько месяцев ежедневного — и притом неоднократного — забора проб грунта и воздуха анализ, в том числе в динамике, не выявил сильных отклонений, которые могли бы так ярко влиять на психическое или физическое состояние исследователей. Диагностировать острое одиночество, вызывающее галлюциногенные приступы, у участников миссий также не удалось. Теперь к группе земных кураторов присоединилось несколько психологов, вынужденных поддерживать связь с экспедиторами, так как не все встретили на Солярисе тех, кого планировали, подписью подтвердив в контракте осведомленность о специфике предстоящей работы и необходимости раскрыть глубоко личные проблемы для изучения феномена. И тем более не каждый справился с этой бедой здоровым образом для себя и коллег. Океан зарывался в человеческое подсознание, потрошил его самым нещадным способом, вспарывал потайные сумки со всевозможными скелетами и, если таковых оказывалось немало, выбирал не самую очевидную травму. Несмотря на это, почти никто с Соляриса не улетал, даже когда сталкивался с личной катастрофой. «Все справляются», — незримо искрило в местном коллективе, и пойти на попятную означало упасть в глазах всего научного сообщества. Причина возвращения всё равно через кого-то окажется обнародована: переписки или созвоны с близкими, затем их личные блоги, а потом журналисты. За Солярисом наблюдала вся Земля — информация о возникновении проекций и взломе подсознания человека давно просочилась за пределы узкого круга лиц благодаря такой же неосторожной беседе. А психически неустойчивых и тех, кто в приоритет ставит не исследования мирового значения, а какие-то свои проблемы, на такую серьёзную миссию и вовсе не допускали. Сдать назад равнялось подтвердить нецелесообразность финансирования экспедиций и вклада в конкретного учёного. Поэтому помимо личных репутационных рисков приходилось помнить о масштабе исследовательской, организационной и инвесторской работы, проделанной, как минимум, ради тебя одного. Максимум — для всех на Солярисе, кто ежеминутно перебарывает себя для продвижения общего дела. Земля грезила о создании на Солярисе центра интенсивной психотерапии — клиент мог бы встретиться с главной своей травмой лицом к лицу и проработать её, высказать наконец всё, что необходимо, поступить так, как надо, и оставить в прошлом то, что годами мучает и сводит с ума. Но невзирая на многочисленные дискуссии и наскоро подготовленные амбициозные проекты — чтобы в первых рядах заручиться спонсорской и народной поддержкой, а с этим и достаточным финансированием, — задумываться о приглашении посторонних даже в перспективе было пока чересчур оптимистично. Именно на волне интереса, возросшего к Солярису среди мировой общественности, в кругах кандидатов оказался Дазай. Вообще это, разумеется, был длительный и напряжённый путь, не отменяющий, впрочем, итогового успеха. Дазай в бытность свою подростковую парнем был толковым, усидчивым, когда надо, и шебутным разгильдяем, если с системой не соглашался. Родители его познакомились в медклинике и вместе позже открыли свою, поэтому ожидали от сына подобного профессионального взлёта и мотивировали, в том числе, тем, что окажут требуемую поддержку в плане финансов и связей. Однако Дазай медициной не горел и больших карьерных целей не ставил; школьная учёба давалась ему на зависть легко, стараться он не привык, а к старшим классам, когда все вокруг углубились в подготовку к выпускным и затем вступительным экзаменам, утопился в книгах — но художественных. И неожиданно заявил, что поступать решил на филологический. В семейную картину будущего это решительно не вписалось. Беседами по душам, уговорами, угрозами и ультиматумами — всеми правдами и неправдами родители пытались повлиять на жизнь сына, которая, по их мнению, в этот момент начала катиться под откос. Но чем больше на Дазая давили, тем упрямее он сопротивлялся. Теперь не столько ему казалась привлекательной филология с литературой, сколько требовался глоток свежего воздуха, возможность самому хоть что-то решить в своей жизни. Незадолго до этого он познакомился с Одой Сакуноске. Оба постоянно заводили обсуждения в чате читательского клуба, в котором Дазай тоже оказался сам собой, пока скроллил сеть, изолируясь от очередной отцовской лекции. С Одой они часто не соглашались друг с другом, много переписывались, но собеседник всегда аргументировал свою точку зрения, изъяснялся неординарно и притом просто, так что со временем Дазай проникся к нему уважением. Ода оказался старше — доучивался на журналиста, читал книги в необъятных количествах, ладил с людьми, но по натуре был одиночкой. А ещё уверенно, как виделось Дазаю, двигался к статусу настоящего писателя. Он умело собирал информацию о людях и событиях вокруг себя, задавал верные вопросы, был активным слушателем и много, нечеловечески много писал. Выкладывал в сеть, рассылал рукописи на премии и самое ценное — изредка показывал черновики. Дазай, растерявший близкий круг общения и подпортивший репутацию среди родственников, словно бы стал от Оды зависим: от его внимательных разговоров, умения выслушать, некоторой жизненной мудрости, которой самому Дазаю пока не хватало. Одасаку занял переходную позицию между значимым взрослым и лучшим другом, обрёл статус эдакого наставника на минималках. И неизвестно, как сложилась бы судьба Дазая, если бы Ода не погиб. Незаслуженно и несправедливо, как потом неоднократно раздумывал его друг, оставшийся наедине с хаосом в жизни и кошмарным раздраем в душе. Дазай не видел его мёртвым. Он не приехал на похороны — подруга Одасаку, кажется, бывшая одногруппница, не спрашивала причину, хотя Дазай готов был клясться на крови, что просто не сможет и ему нисколько не плевать. В итоге прошелестел убитым голосом: «Хочу запомнить его живым, иначе эта картина до конца моей собственной жизни будет стоять перед глазами», — на что девушка спокойно ответила: «Хорошо», — и попрощалась. В самый обычный день, когда Дазай ждал традиционной послеобеденной переписки, Ода кинулся за чужим ребёнком, выбежавшим на дорогу в неположенном месте. Мелкий отделался испугом и содранными от падения локтями, в то время как Одасаку повезло меньше: хотя со свистом затормозившая машина задела его несильно, всё равно сбила с ног вместе с ребёнком на руках, и всё закончилось ударом головой о бордюр. Моментально. Мальчишку из-под обмякшего тела вытащили прохожие, пульс проверять никто не стал — сразу набрали скорую. Из точно разбитого виска хлестала кровь, зацвечивая дорожную пыль и пропитывая мелкую наледь по краю тротуара. Весь следующий месяц Дазай как одержимый собирал по сети и газетам новости и любительские разборы этого происшествия, читал пересказы очевидцев и не мог поверить, как просто и абсурдно может погибнуть человек. Дорогой тебе человек. Никаких тройных переломов рёбер при переезде колесом автомобиля или иссиня-чёрных конечностей, разможжённого черепа со смещённым или вытекающим мозгом, внутренностей, размазанных по асфальту на много метров поверх тормозного пути… Начитавшись всякого, Дазай теперь знал, по каким линиям дробится грудная клетка, какие ломаются позвонки и после чего можно выжить, а после чего — ни шанса. Задержись Одасаку на границе жизни и смерти, скорая отвезла бы его в клинику родителей Дазая — три квартала, ближе до смешного некуда. Конечно же, от вида знакомого места в первом попавшемся репортаже Дазай похолодел. Он и сам не раз ходил там, даже дорогу перебегал в этом самом месте, — кратчайший путь от его школы. Заставить себя пройти здесь снова Дазай так и не смог. Накануне следующих поминок он достал номер подруги Оды из заметок и написал с просьбой показать место на кладбище. Сказать «могила» язык не повернулся. Та снова не задавала неудобные вопросы и просто прислала адрес, секцию, номер, предложила уточнить маршрут у сотрудников на въезде, потому что кладбище огромное. Конечно, просить родителей докинуть его на машине Дазай не стал. Сел в пригородный автобус, вышел один-одинёшенек едва ли не в поле, перебежал трассу и долго стоял перед картой секторов у ворот кладбища. Вокруг множились венки на продажу и десятки видов искусственных цветов, но ни души рядом не было. Дазай и не собирался ничего покупать. До участка он шёл почти час. Могилы, ограды, гранит, мелкая поросль — ни одного высокого дерева, чтобы спрятаться в солнечный день. Рюкзак неприятно оттягивал плечо, но запасённую воду Дазай экономил и перевести дух не останавливался. В гробу отдохнёт, невесело фыркал он про себя. Наудачу участок дали близко к углу сектора, хотя и не с краю; подруга Оды советовала держаться правой стороны. Исходив десяток линий, Дазай наконец обнаружил нужное надгробие: скользнул сначала по нему дежурным взглядом, сделал пару шагов дальше, как вдруг обработал увиденное и резко обернулся. Подойдя к незамысловатой оградке, Дазай застыл. Невысокий неказистый гранит, простой до неверия, подвыгоревшие искусственные цветы, иссушенная земля, больше похожая на смесь пыли и песка — от Одасаку здесь только имя и две даты и больше ничего, что отразило бы этого неординарного и потрясающего человека, чтобы каждый прохожий понимал, кто здесь обрёл покой и насколько велика утрата мира. Но в обед буднего дня вокруг не было никого. За час пути Дазай встретил только одну машину, выезжавшую с кладбища. Хотя с гибели Оды прошло не так много времени, его сектор уже не был крайним. Могилы растекались далеко по некрутому пригорку вниз и выползали на равнину, по большей части пока пустую и тянувшуюся на много километров прочь от города. Несмотря на переменную облачность и нежаркий весенний день, солнце на открытой местности начинало припекать, и Дазай заторопился. — Ну, привет, получается, — выдавил он из себя. — Давно не виделись… Я тут тебе… — Дазай неловко скинул рюкзак на землю и принялся копаться в боковом отделении; отросшая чёлка нещадно лезла в глаза и не давала увидеть вообще что-либо, отчего приходилось искать на ощупь. — Принёс кое-что. Дазай выудил небольшой кулёк и, неловко подобравшись к надгробию, разложил конфеты на небольшом выступе, после чего отошёл на прежнее место и подобрался. — Прости, что не приехал тогда. Ода, конечно же, молчал. — Я бы не смог. Надеюсь, ты не обижаешься и хоть немного понимаешь. Ты всегда понимал. Вдалеке переругивались вороны, и Дазай поискал их взглядом. Спасибо, что хотя бы они здесь есть, ведь на фоне переживаний недолго с концами провалиться в себя. — Знаешь, забавно, конечно, получится, но я подумал, что ты же кошек любишь, да? Я помню твои рассказы про Учителя, как ты скучал по нему. Теперь вы, наверное, встретились? А если ещё пока нет, я… дурацкая мысль, но вдруг поможет. Не возражаешь, если я посажу у тебя здесь кошачью мяту? Привлечёт она его? Дазай грустно улыбнулся и присел у рюкзака, доставая коробки с горшочками рассады. Четыре саженца со своей влажной почвой, вдогонку ещё основательно политые, зелёные, наивно-живые, теперь трепетали на ветру у гранитной плиты, и Дазай критически осматривал их, косясь периодически на солнце, не в силах, увы, запретить ему жарить с такой силой. Ничего, по прогнозам скоро начнутся дожди. Не следя за временем, он ещё долго сидел на оградке. Смотрел на окружающую пустоту, прикидывал, сколько километров до ближайшего человеческого существа на удивление ощущал себя спокойно. Тут, кроме него, никого нет. Вороны — и те разлетелись — да мёртвые. Земля, камни, искусственные кусты и бесконечное, облачное, какое-то ненастоящее небо. Связь здесь ловила отвратительно, так что если родители и пытались до него дозвониться, Дазай об этом не знал. И в этот момент родилось понимание: ничто на Земле, да и, кажется, вообще на свете не способно подарить ему столько умиротворения. Вот тут-то в инфополе и возник Солярис. Дазай всё больше уверялся, что стать счастливым в нынешнем обществе не сможет. Он прекрасно переносил одиночество и стремился к нему, однако люди требовали, люди были повсюду, люди лезли изо всех щелей, со всех экранов и поверхностей, из каждого динамика, даже если отключить их все к чёртовой матери. Истинная чистота мыслей и разума была нереальна. В насмешливый противовес подобному мироустройству далеко в космосе крутилась планета, количество людей на которой закрывало бы базовую, психобиологическую потребность в общении, но все они при этом достаточно заняты важной работой на благо человечества и не полезут в душу дальше допустимого. Расклад лучше представить просто невозможно. Дазай излазил все сайты университетов страны и зарубежья, прочитал все электронные информационные буклеты о сотрудничестве учебных заведений с передовыми научными коллективами, о партнёрах, студенческих практиках и потенциальном трудоустройстве. Затем по доступным в сети данным изучил биографии нынешних экспедиторов Соляриса и выбрал несколько вузов. Теперь в короткие сроки предстояло натаскать себя в какой-либо области, в специалистах из которой через несколько лет будет особенно нуждаться научное сообщество миссии. Ближе всего Дазаю была киберпсихология, однако с таким образованием велик шанс остаться в земной команде проекта. Цель же оставалась совсем иной. На Солярисе Ода будет жив. Дазай не сомневался, что воспроизведётся именно этот человек: других крупных потерь и эмоциональных потрясений с ним прежде не случалось и — парень зарёкся не привязываться больше ни к кому во избежание рисков — не случится. Ода при всём этом не будет обременён физическими невзгодами, а окажется законсервирован в безопасности и на планете одиночества больше не оставит его. Хорошая была бы аллегория на жизнь. На фоне возросшего интереса мирового сообщества, объёма специализированных госпроектов и перераспределения финансирования в пользу развития новой сферы родители Дазая, разумеется, решение поддержали и переменам в его планах на будущее обрадовались. Отца, конечно, поведение сына озадачило, а мама обеспокоилась его моральным состоянием, ведь идеально скрыть отпечатки трагедии с Одой так и не получилось. Но в целом Дазай не привлекал внимание, и от него отстали, оставили в покое быстро, хотя и относились по-прежнему с настороженностью. А потом сын переехал ради учёбы в передовом университете, и допытаться об истинных причинах стало невозможно.

***

— А вот чисто теоретически… — без каких-либо приветствий вломился Дазай в лабораторию на среднем уровне станции. — Нет. Чуя Накахара даже не оторвал взгляд от экранов, на которых держал графики и таблицы текущего исследования. На боковых мониторах у него виднелась не то документация, не то методички. Дазай приготовился подшутить над коллегой, что он за столько лет работы не вызубрил досконально каждый пиксель интерфейса и каждую строчку кода рабочего программного обеспечения, однако Накахара выглядел мрачнее обычного, когда в его поле зрения возникал Дазай с извечно шутовской и откровенно бесящей манерой взаимодействия с окружающими. Хотел ли сам Дазай таким образом отвадить от себя коллег с их задушевными разговорами и предложениями дружбы? Возможно. — Что-то случилось? — поинтересовался он у Накахары и опасливо подошёл к стене экранов, готовясь уворачиваться от летящей в ответ канцелярии или чего потяжелее. — Честно? Мне очень не нравится, как выглядит твой аппарат после электромагнитного удара. Электроника мертва, оно понятно и без токопрогона, только вот вся конструкция до сих пор фонит по-особенному. Первый раз такое вижу, пытаемся с Тачихарой разобраться. Дазай ждал пару долгих минут, рассчитывая, что коллега озвучит ещё что-нибудь полезное о произошедшем в последнее время, но затем увидел, как тот целиком и полностью вновь провалился в проклятые графики. — А Йосано как в итоге?.. — не выдержал Дазай и негромко подал голос, напоминая о своём присутствии. Чуя откинулся в кресле и сложил руки на груди. Всё-таки погрузиться в работу параллельно с разговорами невозможно. — Жива, что неоспоримо радует, обследуется сейчас. Подозрение на сотрясение, посильнее тебя шибанулась. Её аппарат, в отличие от твоего, даже исследовать толком не получится, с ним совсем дерьмово. — Хорошо, что обошлось с ней самой, — вроде как с сочувственным облегчением высказался Дазай, хотя ему, в общем-то, было почти безразлично. Вот Накахару потерять было бы немного грустно. Он забавный, его весело задирать, когда настроение не ахти. А Йосано по манере держаться в коллективе походила на самого Дазая: близко с людьми не сходилась, не раскрывала душу и не проявляла инициативу в общении. За такую эмоциональную ненавязчивость её стоило уважать, но больше чувств она не вызывала. Пропади она из команды — не все сразу обратят внимание. — А в случае, если, допустим, Йосано погибнет и мы будем ощущать сильнейшую коллективную вину, сможем ли мы сманипулировать океаном и воссоздать её как проекцию? Ещё желательно, чтобы она могла продолжить выполнять научную и социальную функцию внутри нашего коллектива. Какие требования нужно соблюсти и как подготовить подсознание, чтобы схема сработала? Чуя обалдело уставился на него. — Болтай об этом с Акутагавой. Я астрофизик, а не биолог, чёрт тебя подери. И тем более не психолог, проведи какое-нибудь безопасное исследование, раз на месте не сидится, только не угробь никого интереса ради. — Твоё мнение мне интереснее. Такой щекотливый вопрос, знаешь, восприятие суперэксперта во всех вопросах мира… — Ой, завались. Говорю же, катись к Акутагаве с этими разглагольствованиями, он в любой консистенции тебя рад выслушивать. В последний миг сдержавшись от нового ехидного ответа, Дазай сделал круг по лаборатории и завис на выходе, уже прикрывая дверь. Накахара даже не обернулся. Даже не брякнул под нос что-то вроде «Бывай» или хотя бы «Больше не заходи сюда, надоел хуже горькой редьки». В коридоре стояла мертвенная тишина. Несильно сжав зубы и перебирая ключ-карты в кармане, Дазай двинулся к лаборатории Акутагавы, но только чтобы заскочить на минутку, забрать отчёт об исследовании инцидента электромагнитного удара с точки зрения биологической науки, проглядеть выводы о влиянии океана как субъекта — гипотетически существа, способного или не способного осознавать своё влияние на окружающее пространство. Слеповатое восхищение младшего коллеги льстило, несомненно, придавало уверенности в коллективе едва ли не самых умных людей мира, но никак не вязалось с Дазаевским менталитетом и его целями по пребыванию на Солярисе.

***

— Когда планируешь возвращаться домой? Дазай только дописал предложение в отчёте и раздумывал над следующим, как Ода задал ему этот вопрос. — Не думал об этом. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты не очень рад общению с коллегами и не интересуешься исследованиями — тебя ведь не родители в школу привели, в чём твоя мотивация так держаться за научный проект? — Ты как всегда наблюдателен, — Дазай растянул губы в улыбке и озорно прокрутился на стуле. — Работа есть работа, не могу воспринимать её иначе. Но вне её мне здесь нравится. Ты сам ближе к обществу, социален, уравновешен и любишь людей, а тут, понимаешь — хотя вряд ли, конечно, — стоит выйти со станции, и ничего не нужно. Не нужно никем быть. Ты материя без имени, личностных качеств и навыков — всего лишь материя, элемент пространства, как, не знаю, пустой цветочный горшок в заброшенном доме. Предмет, который не оценивают и не используют — некому, отчего он освобождается от назначения и всего-навсего стоит. — У цветочного горшка нет мышления, Дазай. — Оно и хорошо. Унылая была бы жизнь. А у меня мышление есть, и, может, я бы не отказался время от времени становиться цветочным горшком. Но не так чтобы пылиться в гараже или кладовке, это спровоцирует тоску от невостребованности. — Разве горшок в заброшенном доме не стал бы тосковать по той же причине? — Ему не подают надежд. Нет внешних стимулов, которые вмешались бы в экосистему его мира. Одасаку молча крутил в руках карандаш, а записная книжка отошла на второй план и осталась открытой на краю рабочего стола Дазая, где друг временами составлял ему компанию за параллельной работой. Сегодня Ода даже что-то зафиксировал, мысль заняла целую страницу, и Дазай не мог этому нарадоваться. А если проекции обучаемы? Есть же в подсознании установка, что этот человек был умным, стремился к развитию и справлялся с откровенно нереальными в чужих глазах задачами. Почему бы этому качеству не отразиться на воссозданном Оде?.. Вот же он, как настоящий — слушает философский бред, обдумывает его со всей серьёзностью, не осуждает и даже не спорит, не читает лекций, не просит «взяться на ум». Пытается проникнуться. Прочувствовать. Понять. О каком возвращении домой может идти речь.

***

Искорёженный аппарат, завалившись на бок, печально смотрел в землю. Дазай посадил свою новую машину подальше, посреди каменного пустыря, и пошёл к кабине Йосано на своих двоих, чтобы не «заразить» электронику тем самым странным фонящим излучением, о котором рассказывал Накахара. Йосано выбралась через заднюю дверь, обе другие, боковые, деформировались при падении настолько, что открытию не подлежали даже в руках самых оптимистичных спасателей. Ничего не трогая, Дазай обошёл аппарат, присел у исцарапанного лобового стекла и долго разглядывал борозды на укреплённой обшивке. Похоже, что Йосано летела гораздо выше него. Интересно, испугалась она в момент удара? Или сама собой выключила эмоции, сгруппировалась, готовясь к падению, успела зацепиться за что-то и холодно ждала возможного летального исхода? Успела ли подумать о смерти? И не поговоришь толком, не утолишь любопытство — чересчур уж интимная и странная тема для беседы с человеком, который тебе нет никто. Хотя остаётся вариант подослать Оду, внушив ему идею обретения новой идеи для романа и обсуждения чужого уникального опыта. Шутка ли — секунды перед потенциальной смертью. В его-то памяти Одасаку никогда не умирал, переживая эти самые секунды. Дазай не был с ним там. А Йосано явно спасло соблюдение техники безопасности: пристёгнутые ремни в кресле рулевого и разблокированная задняя дверь, — даже сомневаться не приходится, что она не пренебрегала правилами. Иначе бы осталась жива? Здесь явно не отделаться лёгким сотрясением. Аппарат падал носом в землю и завалился чуть вбок, уже приземлившись. Йосано бы потянуло вперёд — на край приборной панели. И хотя она спроектирована без острых элементов, сильный удар вполне мог привести к переломам нижних ребёр и тазовых костей, особенно когда капсула впечаталась в поверхность. А так как Йосано довольно стройная, никаких защитных слоёв у неё на животе нет, здравствуй, прямой удар и вспарывание органов. Повреждения крупных сосудов и внутреннее кровотечение в лучшем случае, куда хуже — разрыв селезёнки. Прокол лёгких и печени осколками рёбер, повреждение почек, травма кишечника. Если там вообще осталось бы что-то, похожее на внутренности, а не отбитое кровавое месиво. Дазай видел мельком в отчётах, что у Йосано яркие гематомы от ремней и подозрение на трещины в ключицах, более подробно не вчитывался, но, кажется, впрямь обошлось лучше некуда. Не хватало ещё найти её аппарат с лобовым стеклом, залитым изнутри кровью. И хорошо, что оно вовсе не выскочило из-за деформации боковых и нижних креплений и не зажало её. Или, как во всех красках продемонстрировала жизнь, неудачного удара виском о случайный твёрдый предмет достаточно, чтобы прекратить бренную суету. Захлёбываться в кровавой луже, не в силах отодвинуться, будет уже некому. Дазай едва оторвал взгляд от капсулы и разогнал картинки трагедии, чересчур реально вставшие перед глазами. Не думать про Оду, оборвал он поток мыслей, уже поворачивающий не туда. Потом побрёл в сторону от обоих аппаратов. Момент, когда снова остановился и завис в раздумьях, Дазай уже не запомнил. Просто вспоминал о доме и школьном времени, об общении с Одасаку — настоящим, совершенно невероятным человеком, будто тот с самого начала был галлюцинацией, подосланной Дазаю подсознанием, чтобы тот кардинально развернул жизнь и прибыл сюда. Какие планы у вселенной на Дазая, по-прежнему оставалось тайной, однако теперь он однозначно не хотел умереть как-то по-глупому — а такие мысли возникали у него на Земле довольно часто. Больше — нет. Особенно после встречи с Одой на Солярисе. Временами Дазай вовсе забывал о том, что общается с проекцией. И продолжал верить, что просто спит, отчего дереализация уже не удивляла. И самым настоящим во всём этом мракобесии оставался мёртвый друг. Как долго Дазай простоял без движения, он не знал. Из глубин мыслей его выдернуло сообщение системы скафандра, что в пределах десяти километров зафиксировано электромагнитное излучение, по свойствам похожее на мелкокалиберные местные аномалии, поэтому рекомендуется соблюдать осторожность и прочее-прочее-прочее. Коротко обернувшись, Дазай уловил вздымающуюся вдалеке симметриаду и снова устремил взгляд вперёд. Нейтральный, безразличный. Ведь он лишний на этой планете — что он есть, что его нет, необъяснимые, но такие естественные для Соляриса процессы протекают независимо от кучки людей, исхаживающих поверхность вдоль и поперёк, собирающих пробы воздуха и грунта и посылающих хаотичные сигналы океану. Тот реагирует, разумеется, но вяло, как если бы измученная делами хозяйка обнаружила в кухне фруктовых мошек и одарила их только недовольным взглядом. Дазая вновь охватило чувство, посещавшее его на Земле лишь пару раз и ярче всего тогда, на кладбище. Мирное ощущение одиночества и безопасности, осознание окружающей пустоты. Сколько ни иди — не встретишь человека, закричи в полный голос — никого не потревожишь. И ничего не произойдёт. И Дазай просто стоял. Стоял и стоял, прижав ботинки по внутренней стороне, чуть ссутулившись и свободно опустив руки. Неважно, есть он или нет. Он не часть чего-то: общества, рабочего коллектива, уличной толпы, не прохожий, не работяга, гонимый прочь из дома внешней необходимостью. Пальцы в защитной перчатке были непривычно крупные, но родные; Дазай без усилия сжал кулак, и взгляд на собственную руку потеплел. Вот он, просто есть, неважно кто и какой — посреди бесконечной пустоты, и здесь ему не страшно, не одиноко и не больно. Ему никак, в полной мере, по-настоящему — и это самое умиротворяющее, что он ощущал за последние годы.