Ingest

У Сатору красивые глаза. Голубые, как небо, слившееся воедино с океаном, их глубина подобна бескрайней вселенной, а сила непостижима для большинства людей, что никогда не столкнуться с подобным в жизни. Сугуру знает, что они – не Шесть Глаз, по сравнению с практически всевидящей техникой, они – просто ограничение. Они подавляют его, наполняют зрение тем же зрелищем, которое увидел бы любой другой человек. Они – знак божественности, но в то же время – цепь, приковывающая его к смертности. И он человек; Сугуру это прекрасно знает. Пусть Сатору и называют богом, Сугуру своими глазами видел, насколько он человечен. Сугуру доверили эту человечность. Он видел, как Сатору топает ногами и ноет, ведя себя как ребенок, которым ему так и не довелось стать. Он видел его онемевшим и холодным, слышал дрожь в его голосе, когда тот разрывался между горем и гневом, наблюдал его отчаяние, приближающееся как никогда близко к мольбе. Сатору Годзё – человек, в этом нет никаких сомнений, но он настолько божественен, что Сугуру хочет его погубить. Он хочет разрушить чужие ожидания, хочет сбросить его с пьедестала и спрятать от посторонних глаз, он хочет, чтобы Сильнейший стал далёким воспоминанием в жизни тех, кто его использовал. Они его не заслуживают. Сатору, который до сих пор отправляется на эти абсурдные миссии, работая до изнеможения, чтобы защитить иерархию, которая восхваляет его как спасителя, но обращается с ним, как с собакой. Сатору, который рискует жизнью, защищая обезьян, которые доставляют больше проблем, чем на самом деле того стоят. Сугуру тоже его не заслуживает, но Сатору, похоже, это не смущает. Он преподносит Сугуру всего себя на серебряном блюдечке, выглядя как самый дорогой деликатес. Он стоит на коленях, преклоняясь перед ним на том же полу, что и обезьяны, молившие о помощи. Ему кажется, будто его ударили под дых, воздух вырывается из легких, и он не может сдержать благоговения, наполняющего голос при произнесении имени Сатору. Это зрелище, подобного которому он никогда раньше не был свидетелем. Никто никогда не видел ничего подобного. Это Сатору Годзё, сильнейший шаман своего поколения, человек, равного которому нет на свете, и он стоит на коленях перед Сугуру.  Было бы ложью сказать, что это не польстило его самолюбию.  Сатору снова и снова приходил к Сугуру. Сугуру снова и снова отталкивал его, отправлял обратно в логово змей, но не в этот раз. Если Сатору так сильно хочет его внимания, что готов преклонить перед ним колени, то он просто не может отказать. «Сатору» — повторяет он, затаив дыхание наблюдая, как Сатору принимает позу сэйдза. Он ухмыляется, но Сугуру может сосредоточиться только на том, насколько уверенно он выглядит. Любой дурак знал, что Сатору Годзё вырос в клане, но то, как он с лёгкостью привлекал к себе внимание и уважение, находясь на этой позе, стало бы достаточным доказательством для непосвященных. Сугуру не может оторвать от него взгляд. Это резкое противоречие: элегантность каждой линии тела Сатору, сила, заключенная в его плоти, и в то же время явная покорность, которую он демонстрирует. Сатору – самый почитаемый шаман за многие поколения – сидит на коленях, глядя на Сугуру снизу вверх. «Иди сюда» — Он похлопывает по бедру, маня ближе. Сатору определённо пытается его убить, и у него пересыхает во рту. Вместо того чтобы встать, как он ожидал, Сатору ползет к нему. Он продвигается вперед на четвереньках, пока не достигает ступеньки, отделяющей платформу Сугуру от остальной части пола. Сугуру не может дышать, потому что Сатору останавливается там, остается на уровне под ним, а затем ухмыляется, дрожа по краям. - «Такие красивые, Сатору» — он впивается ногтем в уголок его глаза, наблюдая, как на поверхности выступают бусинки крови. — «Никто никогда не видел тебя таким, правда? Достойнейший стоит на коленях и практически умоляет, чтобы его сожрали» - Сатору стонет, пока Сугуру ощупывает область вокруг его глаза, и этот стон резко усиливается в тот момент, когда глазное яблоко выскальзывает из своей лунки. Это самый греховный звук, который Сугуру когда-либо слышал, боль, пропитанная мольбой, во всех смыслах неправильный. Пальцы Сатору побелели от того, как сильно он, должно быть, сжимает свои бедра, запах меди наполняет комнату, и Сугуру остается с неотъемлемой частью Сатору в руках. Всё в этом невероятно опьяняет. Сугуру и раньше причинял боль обезьянам, он доставлял им вполне заслуженные страдания, ни одна из них никогда не издавала подобных звуков. Они кричат, плачут и умоляют о пощаде, словно заслуживают жизни, словно их мерзкое существование хоть когда-то чего-то стоило. Когда они истекают кровью, это отвратительно. Словно промышленные стоки просачиваются в мир. Сугуру держит в руке глаз, его кожа покрыта кровью и прочей жидкостью, но Сугуру чувствует себя чище, чем когда-либо прежде. Это похоже на доверие, эксперимент. Сатору дарит ему это – они оба почти полностью уверены, что он сможет отрастить глаз заново, но это не уменьшает всей тяжести происходящего. В таком виде на Сатору стоит взглянуть. Красный стекает по щеке, нить крови прикрепляет глазное яблоко к телу. В уголке оставшегося нетронутым глаза слезы, а Сугуру голоден. Его Сатору обладает невероятной устойчивостью к боли; он не для кого не плачет. Много лет назад Сугуру видел, как ему, шестнадцатилетнему, вонзили нож в спину, и он даже глазом не моргнул. Это подарок. Прекрасный, вкусный подарок. Сугуру наклоняется и нежно целует Сатору в лоб, в награду за хорошее поведение. Тот, едва вздрагивая, тихонько скулит с открытым ртом и крепко зажмуренным здоровым глазом, радуясь прикосновению. Это так мило, и Сугуру не сдерживает смех. Он наблюдает, как первая слеза скатывается по щеке Сатору, оставляя за собой след, столь же великолепный, как океан. Жаль, что у него нет с собой фотоаппарата, чтобы увековечить этот момент. Придётся довольствоваться запечатлением каждой детали в памяти, да и фотография всё равно не сравнится с реальностью. Глаз маленький, изящный на его ладони. Он смотрит на него, и в глубине души возникает непреодолимое желание, настолько присущее ему, что он едва может сопротивляться. Это было бы отвратительно, просто мерзко… но Сатору был так добр к нему, позволяя ему всё, каким бы гадким это ни было. Сугуру сомневается, что он будет против. Сугуру разрывает соединяющий зрителный нерв, и в ответ на это раздаётся глубокий, гортанный крик. Теперь его рука полностью окрашена кровью, и Сатору ничуть не лучше. Он вцепился пальцами в собственные ноги, так что костяшки побелели, лицо испорчено свисающими нервами, кровью и слезами. Он едва дышит, зубы впились в нижнюю губу так сильно, что по подбородку медленно стекает струйка крови. Он выглядит необыкновенно. Это отвратительная мысль, но Сугуру думает об этом с глубоким благоговением. Это почти отвлекает его от задуманного, но даже вид шедевра, случающегося раз в жизни, не может остановить его от следующего шага. Он осторожно прокатывает глаз между пальцами, затем подносит его ко рту и кусает. Во рту разливается жидкость, вкус Сатору наполняет рецепторы. Он теплый, почти пикантный, похож на мясо, если бы не гладкая, мягкая текстура. Ощущение сохраняется во рту, даже когда он глотает, язык слегка покалывает солёным послевкусием. Он знает, насколько это ужасно, но этот момент он никогда не сможет забыть. Это ни с чем не сравнимое чувство эйфории, словно он действительно стоит на вершине мира. - За последние несколько месяцев Сатору много раз приходил к Сугуру. Он пытался убедить его вернуться, пытался говорить так, будто между ними нет непреодолимой пропасти, притворялся, что всё по-прежнему как раньше. Сатору стучал в двери и сидел на порогах, но ничего не помогало. Снова и снова Сугуру отталкивал его. В половине случаев он даже не удосужился появиться, оставляя Сатору сомневаться во всем, что, как ему казалось, он о них знал. Он снова и снова переживает тот день в Синдзюку, задаваясь вопросом, где же он так сильно ошибся. Когда Сугуру решил его бросить, когда он потерпел неудачу? Тот день, когда он отправился на миссию, стал последней каплей, но не мог быть началом. Сатору разматывал запутанную нить, пытаясь уловить хоть какой-то намёк, предвещавший это. Виновата ли возросшая нагрузка? Рико? Первый курс? Сатору когда-нибудь вообще знал Сугуру? Так много воспоминаний, в которых Сатору теперь сомневается, в мимолётных взглядах и комментариях, которые он раньше воспринимал как шутку. Теперь он не может не винить себя за то, что не заметил этого раньше, за то, что не подверг сомнению горький фундамент, лежащий в основе всего происходящего. По глупости он принял всё за чистую монету, не усомнившись в словах Сугуру, когда тот говорил, что с ним всё в порядке – или настолько в порядке, насколько это возможно, – потому что зачем ему было лгать Сатору? Эти моменты, драгоценные воспоминания, которые он хранил близко к сердцу, теперь были омрачены разрушенным доверием. Часть из них наверняка была искренней, но какая именно? Сколько раз Сугуру смотрел ему в глаза и лгал? Какие из его многочисленных обрывочных ответов или попыток уклониться от вопроса были признаком грядущего предательства? В какой-то степени Сугуру всегда был таким, поэтому Сатору это не казалось странным. Сугуру хорошо себя вел перед учителями, улыбался и подыгрывал начальству; он первым присоединялся к Сатору в неповиновении приказам, выражая формальные протесты и при этом выходя за границы дозволенного чуть дальше, чем это сделал бы Сатору. Конечно, обычно требовалось некоторое побуждение, немного подстрекательства, но Сугуру не стал бы этого делать, если бы действительно не хотел. Проворачивал ли он то же с Сатору? Играл какую-то роль? Все эти беззаботные встречи, улыбки настолько широкие, что после них у него должно быть болели щёки, – неужели все это было ложью? А как насчет Сёко, когда они вместе отвлекали её в морге, когда приходили к ней в комнату после слишком грубой перепалки, опустив головы и пряча бесстыдные ухмылки? Было ли Сугуру вообще какое-то дело до них? Не слишком ли много внимания Сатору уделял тому, что должно было быть поверхностным? Он знает, что на первом курсе у него не очень хорошо получалось заводить друзей; слишком высокомерный, слишком эгоистичный, он считал других людей ниже себя. Но всё изменилось; Сугуру это изменил. Не может быть, чтобы абсолютно всё было ложью, но Сатору не знает, что думать, когда Сугуру каждый раз отталкивает его, когда он пытается поговорить. Они как будто незнакомцы! Хотя Сугуру при первой встрече не был таким придурком! Он ведёт себя как упрямый мальчишка! Отказывается разговаривать с Сатору, объяснять что-либо, кроме невнятных жестов в Синдзюку. Они были друзьями три года, Сатору заслуживает лучшего! Он цепляется за это уже несколько дней. Неделю за неделей, задания простые, но их огромное количество. В редких случаях, когда он получает травму и не может справиться сам, ему выпадает честь увидеться с Сёко. Они встречаются в морге, потому что там всегда есть работа. Задания, на которые у Сатору не хватает времени, передаются другим, потому что нет Сугуру, который мог бы взять их на себя, и тела накапливаются. У Сатору ограниченное количество часов в сутках. Он может находиться в ограниченном количестве мест одновременно. Он может предотвратить лишь ограниченное количество смертей в одиночку. Сугуру громко заявлял о своем желании сделать мир лучше для шаманов, но именно его отсутствие стало причиной гибели первокурсника. Это была глупая миссия, первая в его жизни, а проклятие, которому он был направлен, было всего лишь третьего уровня, если его вообще можно было так классифицировать. Однако день выдался напряженным, где-то на другом конце Токио бушевало проклятие первого уровня. Они не могли выделить квалифицированного руководителя, выше младшего менеджера, для парня не из клана, демонстрировавшего вполне посредственные способности. После непродолжительной погони мальчик изгнал проклятие, никто не заметил монстра второго уровня, скрывавшегося в том месте. Ему было пятнадцать. Пятнадцать, и теперь он лежит на столе Сёко. Когда Сатору впервые пришёл техникум, он чувствовал себя таким старым. Он был могущественен и прекрасно это осознавал. Если бы вы его тогда спросили, он бы сказал, что ничто не может его победить – если бы он вообще удосужился уделить вам время. Он вырос. Через раны, пули и кровь, стекающую по его рукам, он усвоил, что непобедимых не бывает. Никто не непогрешим. Ты никогда не будешь достаточно силён. Сатору прекрасно это осознаёт. Он никогда не сможет этого забыть. Он может понять ненависть Сугуру к этому миру – глядя на детские тела, скрытые под белым полотном, он удивляется, как Сёко всё это выдерживает, как она может возвращаться день за днём, когда её ждёт только это. Начальство давит слишком сильно, используя всех имеющихся в их распоряжении шаманов лишь как средство достижения цели и не более того, день за днём посылая в сражения детей, пока они наконец не кончаться. Раньше ему было всё равно, он видел потери, неизбежные в этой работе, и воспринимал их как нечто неотвратимое, как признак слабости, неполноценности. Теперь же Сатору чувствует, будто гора на его плечах с каждым днём становится всё тяжелее. И этот ребенок стал последней каплей. Месяцы тщательной самодисциплины, размышлений о себе и Сёко, воспоминаний о предательстве, – и все рушится, когда он видит поразительное сходство между ним и Рико. Это как заново провалить ту миссию. Замкнутый круговорот смерти, который никогда не закончиться, и никто даже не пытается его остановить. Начальству всё равно, потому что им это выгодно, и никто никогда не идет против начальства, даже когда оно активно уничтожает людей, составляющих их мир. Он понимает, как Сугуру может ненавидеть это, но не может понять, как он мог уйти. Как он мог уйти, зная, что обречет на гибель еще одного ребенка, зная, что оставит Сатору и Сёко одних? И вот, после нескольких месяцев бездействия, он снова появляется у Сугуру на пороге. Он уже всё перепробовал, кроме разве что уничтожения всего, что их связывало, и ничего не сработало. Каждый раз ему отказывали. Нет причин, почему сегодня должно быть иначе. И всё же он не может перестать надеяться. Сатору устал. Устал настолько, что его мозг выдает едва продуманные планы, которые никогда не сработают. Он немного сошел с ума, почти полностью лишён сна и находиться в таком опасном эмоциональном состоянии, что мог бы получить награду за хождение по канату; вероятно, поэтому он размышляет над старой, отброшенной идеей, запрятанной за гневом, гордостью и обидой, из-за которых он никогда по-настоящему ее не рассматривал. Это глупая идея, если вы его спросите. Это лишь продемонстрирует его слабость и отчаяние. Нет никаких оснований полагать, что это сработает. Тот факт, что он всё равно воплощает эту идею, показывает, во что он превратился. Он отправляется в здание культа, который Гето начал развивать, и ему удаётся убедить кого-то проводить его в место, где, по-видимому, Сугуру принимает просящих. И впервые в жизни Сатору встает на колени и умоляет. В той самой комнате, где так много людей молили Сугуру о помощи, Сатору склоняет голову к земле и делает то же самое. Он опускается на колени перед пустой платформой, отбрасывает в сторону стыд и гордость и просит Сугуру уделить ему время, объясниться, сделать все, что поможет Сатору понять. Он не плачет, не молит, широко раскрыв глаза и задыхаясь, просто прижимается лбом к полу и говорит всё, что приходит в голову. Как и в те дни, когда он игриво лягал Сугуру, заставляя его повернуть голову, и громко жаловался, чтобы удержать его внимание. Всё примерно так же, но не совсем. Потому что Сатору никогда раньше не приходилось умолять Сугуру взглянуть на него.  Сатору пронзает острое, незнакомое чувство. Тяжесть в животе и смутная тошнота. Он слышит, как открывается дверь, чувствует приближение проклятой энергии Сугуру. По резкому вдоху и короткой заминке в движениях Гето он понимает, что его заметили. У него сжимается желудок, тяжесть взгляда Сугуру подавляет настолько, что ему хочется опустить голову и спрятаться. Это напоминает ему о первых днях тренировок, до того, как в него вбили гордость и непоколебимую уверенность. О тех днях, когда он всё делал идеально, осторожно, но всё равно был бит, потому что выглядел нерешительно, потому что всё было правильно, но этого было недостаточно. О тех днях, когда его заставляли тренироваться от рассвета до заката, потому что нерешительность считалась слабостью, и он не мог позволить себе быть слабым. Сатору понимает, что это за чувство, когда Сугуру произносит его имя. Слыша, с какой нежностью оно слетает с его губ, он не может понять, что именно наполняет его голос – удовлетворение или гордость. Впервые за многие годы, с тех пор, как он еще не мог защитить себя, Сатору испытывает стыд. Он чувствует его в костях, в непреодолимом желании растерзать себя в надежде, что это избавит от гнили, проникающей в тело. Сугуру подошел к платформе, глядя на Сатору сверху вниз, все еще прижавшего лоб к полу. Это самое близкое к разговору, что у него было с того дня, как он оставил его в Синдзюку. Здесь он сможет получить все ответы, которые ему нужны. Но где-то в глубине души он отчаянно надеется, что ему откажут. Он надеется, что не вид Сатору, стоящего на коленях – наконец-то поставленного на место – убедит Сугуру уделить ему время. От этой мысли, какой бы глупой она ни была, его сердце сжиматься в тяжести, которую он не успевает осознать. «Сатору» — повторяет Сугуру, и Сатору требуется еще мгновение, чтобы взять себя в руки, подавить уязвимость и ухмыльнуться, как будто всё это было шуткой. Он принимает позу сэйдза и не может не заметить, что ему приходится поднять голову, чтобы встретиться взглядом с Сугуру. Сатору не дурак. Он смотрит в темные глаза, преодолевает знакомую теплоту и не может игнорировать сходство, которое видит. В глазах Сугуру читается превосходство. И Сатору с мучительной ясностью осознаёт, что ему не откажут.  - Тело Сатору пронизывает дрожь, холод проникает сквозь слои одежды, покрывая конечности мурашками. Он не знает, куда делась машина, не уверен, что его руки будут достаточно тверды, чтобы удержать телефон, пока он будет кому-нибудь звонить, чтобы его забрали. Каждое его движение отстает на секунды; он чувствует себя зрителем в собственном теле. Несмотря на медлительность движений и оцепенение разума, невозможно скрыть раздирающую душу боль. Она исходит из глаз, пронзая насквозь и поджигая весь мозг. Нет ни одной части головы, которая бы не болела. Каждый луч света или шум вызывает желание выругаться. Всё это настолько ужасно, что он едва может думать. В его голове крутится лишь тошнотворное воспоминание – он снова и снова наблюдает, как Сугуру поднимает глаз, только что извлеченный из черепа Сатору, и проглатывает его, словно проклятие. Этот момент он никогда не сможет забыть. Сатору сразу понимает, что это зрелище будет преследовать его вечно, воспоминание о сжимающемся желудке, мучительной боли, темноте перед глазами и страхе – оно никогда не покинет его. Сатору не может этого понять. Он не может осмыслить, почему Сугуру сделал это. Объективно, это было отвратительно и, как бы Сатору не было неприятно это признавать, унизительно. Он не мог скрыть опустошения на своём лице, когда Сугуру жевал его глаз, как какой-нибудь деликатес. Впрочем, это не имело значения. Сугуру ни разу не взглянул на него, пока делал это. Это ужасно, и Сатору не может придумать ни одной причины, по которой Сугуру мог так поступить. Ему приходится скитаться по переулкам, чтобы никому не попасться на глаза, и никогда до этого он не испытывал это горько-сладкое ощущение от того, как близко находится культ к дому Сатору и Сёко. Достаточно далеко, чтобы в этом состоянии Сатору потребовалось потратить на путь пару часов, но достаточно близко, чтобы Сатору был уверен, что в этом же состоянии сможет найти дорогу домой. Ему ещё долго предстоит обдумывать эти моменты, пока он не пожелает забыть этот день. Он уже на грани этого. Сатору просто хочет, чтобы всё это исчезло: мигрень, вспыхивающая электрическими разрядами боли в глазах и мозгу, холодный ветерок, обдувающий дрожащее тело, сожаление, что он не знает, чувствует ли он вообще что-то, и ужасное размышление о том, почему. Он преодолевает значительное расстояние, годы тренировок, направленные на преодоление боли и слабости, снова дают о себе знать. Его разум медленно перебирает почему, почему, почему, и когда он наконец осознаёт это, из его лёгких будто выбивают весь воздух. Он спотыкается, когда до него доходит. Оглядываясь назад, это кажется таким очевидным: Сугуру не хочет, чтобы они были равны. Для него равенства недостаточно; оно значит для него нечто другое, чем для Сатору. Потому что Сатору мог приходить хоть каждый день, и пока он всё ещё сохранял свою гордость и достоинство, ему бы всё равно отказали в разговоре. Он мог обратиться к Сугуру нейтрально, мог быть таким же вежливым и официальным, как его учили много лет назад; это ничего бы не изменило. Сугуру не нужен он. Не настоящий. Возможно, раньше, когда они были детьми, он и желал его, но, в какой-то момент в глазах Сугуру он изменился. Он больше не был Сатору, просто Сильнейший. И, судя по всему, Сугуру это не нравилось. Ему не нравилось, что они не на равных? Что его считают слабее Сатору? Сатору всё ещё не совсем это понимает, потому что Сугуру был другим. Он не был обычным уличным бойцом; даже если он не мог идеально противостоять Сатору в каждом бою, он все равно был ему равен. Он знал все уловки, знал, как использовать его слабости, и без дзюдзюцу Сугуру был сильнее! Сатору падал лицом в грязь примерно в шестидесяти процентах случаев, когда они спарринговались без применения техник! Если бы он был немного слабее Сатору в дзюдзюцу, это бы не означало, что он слаб. Но, должно быть, в глазах Сугуру так оно и было. И Гето ненавидел это. В день своего ухода он сказал, что если бы он был Сатору, его цель была бы достижима, что она не была бы абсурдной или недосягаемой. Было ли ему горько? Разочарован ли он тем, что Сатору родился в мире, который ставил его выше всех остальных, при этом обладая легендарной техникой и могущественным кланом, который делал все возможное, чтобы сделать его сильнее. Это не было легко, но в каком-то смысле ему всё преподнесли на блюдечке с голубой каёмочкой. Книги, помогавшие раскрыть потенциал, наставники, обучавшие его использованию способностей. В мире, где они поменялись бы местами, Сугуру, возможно, оказался бы в выигрыше. Здесь же он своими руками пробил путь наверх, за несколько месяцев наверстал упущенные годы тренировок, боролся за овладение невиданной ранее техникой, и у него всё получилось, но он начал поздно. Неужели дело было именно в этом? Неужели это стало причиной разлада между ними? Сатору не знает. Возможно, именно эта, или, может, миллион других причин, заставили Сугуру презирать разницу в силе между ними, какой бы незначительной она ни была. Он знает лишь то, что в тот момент, когда он опустился, Сугуру впустил его. Как только Сатору был готов унизиться, встать на колени на грязную землю и поклониться, Сугуру снова принял его.  Ради этого ему пришлось умолять, молить о встрече с ним, пожертвовать своим достоинством и отдать вместе с ним душу. Ради этого он позволил изуродовать свое тело, вырвать часть себя и надеяться, что ущерб можно исправить. Сугуру Сатору не нужен, он хотел быть выше него. Это не было личным, если так можно выразиться. Сатору не знает, как еще это объяснить. Как еще он может сказать, что Сугуру теперь видит в нем продолжение его силы, что он потерял свою человечность в глазах Сугуру? Неудивительно, что Сугуру нацелился на его глаза. Когда ему предоставили выбор, куда нанести удар, он остановился на символе его силы. Сугуру съел то, что сделало Сатору сильнейшим, проигнорировал боль и вред, которые это причинило, и всё равно сделал это. И это было больно. Это действительно больно. Сатору бредет домой в каком-то оцепенении, прекрасно понимая, что что-то не так. Голова невыносимо болит как сзади, так и в наспех отрощенном глазу. Зрение, мягко говоря, мутное, и он не может понять, проблема ли это с глазами или он просто вот-вот потеряет сознание. Он не может понять, является ли тошнота, бурлящая у него в желудке, просто болезнью или она вызвана чувством отверженности. Предательство ощущается как гниль в крови, как свинец в венах, из-за которого он неуклюж и спотыкается. Фантомная боль всё ещё скребётся в глазнице. Можно ли это вообще назвать фантомной болью, если у него новый глаз? Даже если нельзя, он чувствует, как ногти Сугуру царапают плоть глазницы. Это кажется неправильным. Его глаза всегда были чувствительными, но теперь свет уличных фонарей вызывает рвотные позывы. У него дрожат ноги, настолько сильно, что он едва удерживает равновесие. Всё это выглядит очень драматично, даже чересчур драматично – он же шаман, это пустяки, он должен справиться. Но самое ужасное, о чём он не может не думать… Сатору чувствует себя таким глупым. Он чувствует себя глупым, тупым, использованным, и в то же время есть в нём какая-то маленькая частичка, которая ужасно счастлива. Несмотря на всё это, он по-идиотски рад, что Сугуру подарил ему свет. Это жалко. Сатору хватается за лицо, размазывая кровь по коже, он пытается не сойти с ума, делая короткие, учащенные вдохи. Он – сильнейший волшебник за сотни лет; кажется, лёгкий ветерок может его убить. Он даже толком не пострадал. Это всего лишь глаз, и он уже практически зажил. Всё должно быть в порядке! Но это не так. Всё вокруг него рушится, пока он волочит ноги всё ближе к неведомой дороге домой, и не знает, что делать. Дома так холодно, пустая оболочка того, чем когда-то были общежития. Сатору больше не хочет мерзнуть. - Дверь не открывается. Стена слишком сильно раздражает кожу Сатору, и он ничего не может сделать, пока дверь не откроется. Он хочет постучать ещё раз, но руки отяжелели, и этот шум только разобьёт ему голову. Он устал. Стена – ужасная подушка, но Сатору готов дать ей шанс, всё что угодно, лишь бы не открывать глаза. Шаги приближаются, идеальное сочетание тяжести и лёгкости. Она не будет рада, глупо думает он, ей не нравится, когда ее будят по глупым причинам. Шаги стихают, грохот распахнувшейся двери больно отдаётся в раскалывающемся черепе, и Сатору не может скрыть дрожи. Это только напоминает ему о неприятном ощущении в глазу, который горит так сильно, что мозг Сатору, кажется, вот-вот закипит. «Что теперь, Сатору!» — восклицает она, и его тело резко отшатывается от болезненно громкого звука. «Прсти» — невнятно бормочет он, его ухмылка колеблиться где-то между полным раскаянием и сдержанностью. — «Я сделал глупость» «Что ты наделал?» — спрашивает она гораздо тише, но Сатору слышит раздражение. Одного этого почти достаточно, чтобы он усомнился в целесообразности своего визита, но это же Сёко, и хотя это полностью его вина, она не откажет. «Я неправильно отрастил глаз» Сёко замирает, и он может чётко представить, как она, должно быть, смотрит на него: без особого восторга, может быть, немного скучающе, а может, и не так уж сильно, учитывая всё происходящее. Это немного круто, всё же у него полностью восстановился орган, хотя ему и больно об этом думать. «У тебя сегодня не было никаких миссий» — говорит она. Сатору требуется несколько секунд, чтобы понять невысказанный вопрос. «Я посетил Сугуру» Она не отвечает, но следующий выдох, который слышит Сатору, резкий, и внезапно он чувствует себя чрезмерно неловко из-за своего состояния. Он в полубессознательном состоянии, почти не в себе от боли, и всё это потому, что он не смог удержаться от того, что, как он знал, причинит только боль. «Ты посетил Сугуру» — она наконец продолжает, и её голос ощущается суше, чем его горло. Сёко могла бы спросить, почему визит к Сугуру привёл к тому, что ему пришлось заново выращивать глаз. Она могла бы спросить, как он прошёл через Бесконечность, или почему, несмотря на потерю глаза, не было никаких следов борьбы. Это были лишь верхушка айсберга, и Сатору не смог бы дать вразумительного ответа ни на один из этих вопросов. Это было бы хуже, чем просто признать свою травму; Сатору показал свою самую слабую сторону, то единственное место, где его всегда могли ранить. Он обнажал слепое пятно, то, где он охотно терпел бы боль, лишь бы сохранить это в своей жизни. Он доверяет Сёко, и в какой-то степени она уже всё знает. Она была рядом все эти годы, свидетельница их связи, участница общих воспоминаний. Но она не знает – или не знала. Не знает, как далеко Сатору готов зайти, если это означает, что Сугуру останется с ним. Честно говоря, Сатору сам себя почти не знает. Он с лёгкостью предложил бы себя, без колебаний предоставил бы финансирование или материалы, если бы потребовалось. Он бы отдал земли, исторически принадлежавшие Годзё, передал бы бесценные результаты многовековых исследований. Где бы он провел черту? Если бы Сугуру попросил, присоединился бы к нему Сатору? Убил бы он старейшин, начальство? Невинных? Но Сёко не спрашивает. Она игнорирует слабое объяснение, не настаивает и не требует ответов. Это именно то, чего ожидал бы любой, кто её знает, но всё же. Она могла бы. Сатору решает стать лучшим пациентом на свете. В соответствии со своей новообретённой целью, Сатору, несмотря на резкий свет в коридоре, медленно приоткрывает глаза. Как только ему удаётся держать их относительно открытыми, он смотрит на Сёко. Ее глаза расширяются, и она хватает его лицо, рассматривая повреждения. Внезапно смутное раздражение исчезает, уступая место чему-то гораздо более ужасному. «Сатору, что ты наделал?» — И он никогда прежде не слышал в голосе Сёко такой паники. Ее руки тянут его ближе, отбрасывая на глаза блаженные тени. Ему не нужно быть так близко, чтобы она могла его осмотреть, но он держит язык за зубами. Она ругается, и это резко контрастирует с нежностью и ласковым прикосновением её рук. «Нервы разодраны! Глаз в кашу! Неудивительно, что ты в таком состоянии» — Он вдруг пожалел, что пришёл к ней, что заставляет ее видеть его в таком виде. Ее голос звучит так непривычно надломленно, а ей всего девятнадцать. — «Сатору, я не могу это исправить. Только если снова вырвать его и…» Звучит… не очень хорошо, рассеянно замечает он. Но её руки такие тёплые, мягкие на пульсирующей коже вокруг глаз, словно одеяло. Может, если бы это сделала она, было бы не так больно. «Понял» — его большой палец немного размыт, слишком темно, чтобы хорошо его разглядеть, но он ободряюще поднят. Она ничуть не утешена – забавно, он никогда не думал, что будет утешать Сёко, – поэтому он широко улыбается, оставляя полумесяцы от ногтей на бедрах, пытаясь сдержать невыносимую боль от движения. — «Я тебе доверяю» Кажется, она задыхается, её тело с ужасающим звуком дёргается вперёд. Её руки нежно касаются его, обвивая голову и прижимая к себе, несмотря на дрожь. Он чувствует, как она медленно и размеренно дышит ему в макушку. Она делает еще несколько таких вдохов, в конце концов убаюкивая Сатору, и тот полностью ложиться лицом на её ладони. Его веки расслабляются, и даже легкая боль не возвращает его в полное сознание. Когда она вновь заговаривает, её голос звучит мягко, достаточно успокаивающие в своей знакомости, так что Сатору не может разобрать слова из-за тишины, заполняющей его разум. Здесь безопасно и тепло, и Сатору чувствует себя как дома. Мир погружается во тьму, но это нормально, потому что Сатору знает, что его поймают. - На плечах Сатору ощущается тёплая тяжесть, мягкий солнечный свет едва освещает комнату. По утрам здесь тихо, слышен лишь еле заметный писк приборов. Он потягивает спину, выгибаясь дугой, плечи облегченно опускаются, а в позвоночнике раздается отчетливый хруст. Диван Сёко не так уж плох, но его ноги свисают с края, когда он пытается нормально лечь – в тех случаях, когда ему предстоит провести на нём ночь, приходится выбирать между неудобно свисающими ногами и сном сидя. Если верить боли в плечах и шее, вчера Сёко выбрала для него второй вариант. Он натягивает на ноги тапочки, небрежно брошенные перед диваном, и встаёт, ковыляя к ванной. Встречает его собственное отражение, заточённое в зеркале. Мешки под глазами заметно уменьшились, словно их и не было, и он с благодарностью проводит под ними пальцами. Это открытие, может, и приятное, но пришел он в ванную не только ради самолюбования. Он оттягивает веко, наклоняется ближе к отражению, рассматривая свой глаз. Он выглядит идентично другому, никаких признаков травмы не видно. Боль полностью исчезла: от мигрени – вероятно, сон помог – до острой боли в глазу. Что бы ни сделала Сёко, это сработало идеально. Если бы Сатору не знал, что произошло прошлой ночью, он бы ни за что не догадаться. Почему-то ему кажется, с усмешкой думает он, что забыть это будет не так-то просто. Именно этим утром он окончательно принимает решение. Он позволил своей решимости пошатнуться, и Сёко пришлось собирать его собственные осколки. Он больше не может этого допустить. В ту ночь Сатору в последний раз искал Сугуру. С этого момента его больше не преследуют, не требуют объяснений; Сатору смотрит на дважды отросший глаз в своем черепе и понимает, что если он не остановится, это уничтожит его. Это уничтожит его, и он потянет за собой всё вокруг. Сатору эгоистичен, он эгоистично желает, чтобы у него с Сугуру всё наладилось, хочет вернуть его на свою сторону и вместе проложить новый путь, и он знает, что ради этого он готов сломать себя. Сатору эгоистичен, потому что знает, что, идя по этому пути, он обречёт на смерть бесчисленное количество детей, погубит их общество, и, что хуже всего, Сёко придётся стать свидетельницей всё большего числа событий, подобных вчерашнему. Он эгоистичен, потому что не может потерять Сугуру, но и не может смотреть, как умирают другие дети. Он не может убить Сугуру, это просто неосуществимая идея, поэтому он просто будет игнорировать его. Он будет закрывать глаза на все его действия, пока это не угрожает жизням детей, которых Сатору пытается защитить. Последнее воспоминание о нем и Сугуру – последнее воспоминание перед последним мгновением – навсегда будет покрыто полупрозрачным слоем предательства. Это не та яркая голубая весна, что была в их молодости, но это достойный конец. И, несмотря ни на что, это воспоминание останется для него бесценным. Воспоминание, за которое он будет цепляться, разыскивая ребенка человека, который чуть его не убил. Это воспоминание будет подталкивать его вперед, пока он будет пытаться найти баланс между защитой детей и попытками не спровоцировать начальство. Он не пожалеет об этом. Не тогда, когда сможет наблюдать, как растут двое малышей, которых он взял под свою опеку. Не тогда, когда сможет протянуть руку помощи детям, приговоренным к смерти или презираемым по причинам, от них не зависящим. Сатору сейчас девятнадцать, но его юность давно позади. Сатору девятнадцать, но однажды он создаст мир, в котором дети смогут просто быть детьми.