Вместо воздуха

На балконе трое друзей курили, глядя на тёмный лес. В доме было тихо. — Странный он какой-то сегодня, Хёнджин, — бросил Минхо, выпуская кольцо дыма. — Ревнивец, — пожал плечами Чанбин. — Всегда был. Просто Феликс его обожает, вот он и носит. Джисон молчал. Он что-то чувствовал — лёгкий диссонанс, фальшивую ноту в идеальной картине вечера. Но отмахнулся. Не его дело. Хёнджин вернулся. В руках у него был поднос с четырьмя высокими стаканами, наполненными свежевыжатым апельсиновым соком. — Прошу прощения за задержку. Решил сделать вам прощальный тост. За вашу… дружбу с моим Феликсом. Он раздал стаканы. В три из них, когда отворачивался за салфеткой, было подмешано то самое, безвкусное, бесцветное «ничто» из флакончика с этикеткой «Сульфат таллия. Крысиный яд. Опасно». — За дружбу! — с лёгкой иронией сказал Чанбин, чокаясь. — За Феликса, — тише добавил Джисон. Они выпили. Хёнджин наблюдал. Он не пил. Он ждал. Десять минут болтали о пустяках. Потом Минхо вдруг схватился за горло. — Что-то… горло першит странно. Чанбин закашлялся, пытаясь сглотнуть. Его лицо стало серым. — Воздуха… — прохрипел он. Джисон, самый трезвый и собранный, вскочил. Он посмотрел на Хёнджина, и в его глазах мелькнуло не понимание, а чистейший, первобытный ужас. Он открыл рот, но вместо слов из него вырвался хриплый, булькающий звук. Пена, розоватая от лопнувших капилляров, выступила на губах. Он рухнул на колени, потом навзничь, судорожно хватая ртом воздух, которого не было. Минхо и Чанбин уже бились в тихих, ужасных конвульсиях на полу балкона. Звуки были страшными, влажными, животными. Хёнджин стоял и смотрел. Его лицо было каменным. Внутри не было ни триумфа, ни страха. Был покой. Тихий, глубокий, как вода в колодце. Он наводил порядок. Убирал мусор со своей территории. Когда все трое затихли, он методично надел резиновые перчатки. Обыскал карманы, забрал телефоны, ключи. Потом, один за другим, выволок тяжёлые, обмякшие тела в гараж и погрузил в багажник своего внедорожника. Взял лопату — обычную садовую, которая всегда стояла у забора. Поехал вглубь леса, туда, где месяц назад копал яму для старого пня. Яма была достаточно глубока. Он работал не спеша, ритмично. Забросал землёй, утрамбовал ногами, сверху набросал веток и прошлогодней листвы. Луна, холодная и равнодушная, освещала его работу. Когда он закончил, на небе уже серело. Он вернулся домой, принял душ, выстирал одежду. Потом спустился в подвал.