Звезды встали раком

думаете, куда я поступила после в целом успешной сдачи ЕГЭ? Выбор предметов для экзаменов когда-то был честным и абсолютно случайным — ну, если называть вещи своими именами, то просто «от балды». А в итоге — вот такой поворот: я стала студенткой педагогического университета, учусь на заочном отделении, чтобы получить диплом учителя истории. Ирония судьбы в том, что этот, казалось бы, случайный выбор привёл меня к тому, что теперь я всерьёз погружаюсь в те самые даты, события и причинно-следственные связи, которые когда-то сдавала на экзамене. Выходит, ничего в жизни не происходит просто так. Даже «балда». И знаете, иногда я думаю вот о чём. Если по окончании спортивной карьеры я всё-таки пойду работать в школу учить детишек... то им, пожалуй, будет капец. Потому что все нервы, всё терпение и умение сто раз повторять одно и то же я уже без остатка пережгла на льду. Моя педагогическая методика, наверное, будет напоминать установку перед сложным прокатом: «Сосредоточился? Понял задачу? Делаем один раз, но чисто и на совесть. Вопросы есть? Нет? Отлично, вперёд». Шучу, конечно. Но в каждой шутке... как известно есть доля своей правды. Аттестаты нам выдали не как у всех — без линеек, оркестров и напутственных речей. Всё было буднично-торжественно: я зашла в кабинет к директору, получила заветную корочку, мы сфоткались на память, попрощались... И на этом официальная история школы для меня закончилась. Но мы с классом решили, что так дело не пойдёт. Наш выпускной должен быть нашим — без сценариев и бантов. Сразу после вручения аттестатов мы, уже собранные, дружно начали готовиться к побегу. Сначала — обязательный ритуал: все сдали тест на ковид. Потом — грандиозный закуп: горы еды, закусок и... да, алкоголя. Мне, конечно, тут же вынесли вердикт: «Ты хоть и в 11-м, но пить мы тебе не дадим!» (Ирония в том, что самим-то почти всем было по 17, но лицемерие — наша добрая выпускная традиция). Я и не спорила — у меня кружилась голова и без того, от одной мысли, что впереди три дня настоящей свободы. А потом мы сняли домик за городом, почти в лесу, погрузили в машины всё наше богатство и рванули прочь от города. День первый. Шашлыки и кино. Парни сразу взялись за мангал, а мы накрыли огромный, праздничный стол. Я съела три кусочка шашлыка, немного салата и поняла, что сыта. Все помнили, что я худющая из-за спорта, поэтому никто не приставал с уговорами «ещё хоть кусочек». Вечером устроили марафон фильмов. Во время «Дневника памяти» наш скромняга Вова и тихая Алиса неожиданно поцеловались — у всех челюсти отвисли до пола. Романтика, знаете ли, побеждает даже выпускной абсурд. День второй. Выход из бункера и костёр. До самого вечера те, кто накануне перебрал, приходили в себя. Доели шашлыки, которые, к счастью, ещё оставались в огромных количествах, и снова смотрели фильмы. А под ночь меня попросили взять гитару. Мы вышли во двор, разожгли костёр, уселись вокруг. Вспоминали смешные школьные истории, пели песни — от «Кино» до современных хитов, которые звучали особенно пронзительно под треск поленьев. Фотографировались на полароид — снимки мгновенно появлялись из ничего, как и наши улыбки. А потом наш громила Иван, самый крупный и неуязвимый на вид, вдруг расплакался. Те, кто был рядом, молча обняли его, а он, всхлипывая, прокричал в ночь: «Я вас всех так люблю, ребята!». В тот момент мы поняли, что это не просто вечеринка. День третий. Возвращение. Все проснулись, собрали остатки праздника, вынесли мусор. Говорили уже не так много — говорило молчаливое понимание в глазах. Вечером сели в машины и разъехались. Обратно. В ту самую взрослую жизнь, начало которой мы так необычно и по-своему отметили. Эти три дня в лесу были нашим настоящим, живым, немного диким и бесконечно искренним выпускным. Без лозунгов, но с шашлыком. Без сценария, но с гитарой у костра. Без официальных слов, но со слезами нашего громилы Вани, которые сказали больше любой торжественной речи. Мы просто были вместе. И этого оказалось достаточно, чтобы запомнить это навсегда. Помимо школы и выпускного, я продолжала тренироваться. Лёд ждать не будет. И вот, через неделю после трёх дней в лесу с одноклассниками, я полетела к бабушке в Варшаву. Сижу в аэропорту, листаю новости в телефоне — и глазам не верю. Взрываются заголовки: «Алёна Косторная ушла от Этери Тутберидзе и переходит в академию Евгения Плющенко». И следом, ещё абсурднее: «Александра Трусова покидает группу Тутберидзе. Также переходит к Плющенко». После тишины леса — такой гром. Я тут же зашла в чат с Яной Рудковской и скинула ссылки: «Ян, это правда чтоли? Или у меня галлюцинации от шашлыка?» Ответ пришёл быстро: «Да. Сама в шоке. Косторная — к Розанову. А Трусова — к Жене». Сезон 2020/21 Сезон 2020/21 для меня начался под новые, но сразу ставшие родными звуки. Короткая программа — на загадочный, полный волшебства саундтрек из «Гарри Поттера». Произвольная — на боевой, неукротимый клич «Мулан». И в эту программу мы заложили безумный план: четыре четверных прыжка — лутц, риттбергер, тулуп и флип. Это была не просто техническая сложность. Это был вызов, брошенный самой себе и всем пределам. Сезон начался мощно. Этап Кубка России в Сызрани — первая победа, твёрдая и уверенная. Затем — Москва, домашний лёд, где трибуны дышали вместе со мной. Снова золото. Всё шло как по маслу. В ноябре был особенный турнир — этап Гран-при в Москве, организованный внутри страны на замену международным стартам, рухнувшим из-за пандемии. Участвовали российские спортсмены и фигуристы из ближайших стран — Беларуси, Армении и других. Давление было оглушительным: нужно было подтвердить свой уровень. И я это сделала. Победа была безоговорочной. Но под всеми этими успехами, в самой глубине души, сидел стрелок. И целился он в одну дату — Чемпионат России в декабре. И не где-нибудь, а на арене «Трактор» в Челябинске. Эта арена для меня — не просто ледовая площадка. Это — истинно родная земля. Здесь я начинала. Здесь впервые встала на коньки, робко скользя вдоль бортика. Сюда я приходила на матчи погибшего отца, где он был главной звездой на арене. Гул трибун, скандирующих его имя, свист шайбы, его улыбка после забитой шайбы — всё это навсегда вплелось в ткань этого места. Арена помнила его триумфы, а я помнила, как смотрела на него, такого огромного и родного, с этих самых трибун. Именно здесь, в этих стенах, я получала свои первые спортивные разряды. Здесь мне вручали первые официальные документы, здесь рождалось понимание, что мой путь — это всерьёз, что я следую за ним, по-своему продолжая его дело. А теперь мне предстояло вернуться туда, чтобы защищать титул чемпионки России. Не как зритель или юная наследница чьей-то славы, а как действующая королева этого льда, которой нужно отстоять своё право. Мне нужно было выйти на эту священную для меня арену, впитавшую его триумфы и мои детские шаги, и доказать — себе, его памяти, всем, — что я не просто следую по его стопам. Что я строю свою собственную легенду на этом же льду. Каждая победа того сезона, каждый приземлённый четверной в «Мулан» были не просто шагами к пьедесталу. Это были шаги к тому самому льду «Трактора». Это была попытка собрать воедино всю свою историю — девочку с разрядами, дочь, хранящую память о звезде, и чемпионку, готовую на невозможное. Девятнадцатого декабря наша небольшая, но очень целеустремлённая команда заняла места в самолёте. Состав: я, наш главный стратег Евгений Викторович, непробиваемая Саша Трусова и дебютантка Софья Муравьёва. Едва оторвавшись от взлётной полосы, Евгений Викторович приступил к работе. Спокойно и обстоятельно, будто за чашкой чая, он напомнил каждой из нас ключевые моменты программ. В этом деловом, привычном ритме даже мысль о том, что лечу в родной Челябинск, куда-то отошла на второй план. Сейчас я была просто частью команды, летящей на работу. «Главное — не забыть, что лёд в Челябинске тоже холодный, — подумала я. — А то вдруг сюрприз». Было забавно наблюдать за настроением в мини-салоне. Софа заметно волновалась — всё-таки первый взрослый чемпионат России. Она так внимательно слушала тренера, будто от каждого слова зависела не только оценка, но и погода завтра. В её глазах читалось: «Главное — ничего не перепутать». А вот Саша выглядела совершенно иначе. Она сидела с видом шахматистки, просчитывающей выигрышную партию. В её спокойствии чувствовалась не просто уверенность, а твёрдое намерение. Она явно ехала не просто участвовать. «Интересно, она уже мысленно благодарит организаторов в своей победной речи?» — мелькнула у меня шальная мысль. В этом сезоне состав фаворитов заметно обновился. Алёна Косторная, к сожалению, не смогла полететь — на этапе подхватила ковид. А в целом она в этом сезоне редко поднималась на пьедестал. Так что теперь главная тройка выглядела так: я, Аня Щербакова и Саша Трусова. Но была в наших рядах и приятная новинка — Камила Валиева. Блестящая юниорка, которой разрешили попробовать силы среди взрослых, но пока только на внутренних соревнованиях. В следующем сезоне её ждёт международный дебют, а пока она добавляла нашему чемпионату особый, свежий азарт. Интересно, как сложится эта новая конкуренция. Самолёт мягко покачивался в потоках воздуха. Евгений Викторович закончил свои наставления и устроился с планшетом. Саша уставилась в иллюминатор, продолжая мысленно отрабатывать программу. Софа перебирала в руках плюшевого медвежонка, который смотрел на неё с немым вопросом: «И зачем ты меня сюда притащила?». А я смотрела на облака за окном и думала, что через несколько часов окажусь в городе, где всё когда-то начиналось. Пока самолёт летел, и все после делового разбора погрузились в свои дела, в мою голову ворвался обрывок прошлого. Яркий, как вспышка, но беззвучный и неуловимый в деталях. 2009 год. «Трактор» только что победил. Какой матч, счёт — неважно, стёрлось. Помню волну всеобщего шума и праздника, и руку, в которой тонула моя детская ладонь. Это была рука мамы. Я абсолютно уверена, что это она. Но её лицо в этой картинке — пустое место, размытое пятно. Не вижу. Не помню. От этой дыры в памяти, от невозможности увидеть её улыбку сейчас, здесь, в самолёте, внутри всё болезненно сжалось. До слёз. А я в том воспоминании — маленькая девочка в голубом платьице с блестками, с двумя нарядными косичками. Мы с мамой заходим в большое, шумное помещение — на банкет, в ресторан. В центре — громкая, весёлая толпа мужчин в синей форме «Трактора». Мы подходим. Нас замечают. И тогда из этой толпы выходит один. Он наклоняется, и я чувствую, как легко взлетаю вверх. Это папа. Он поднимает меня на руки, представляет всем — смотрите, моя девочка! Я слышу гул голосов, общий смех, чувствую ткань его свитера, запах льда. Но его лицо — я тоже не вижу. И не помню. Оно, как и мамино, растворилось. Но что я помню — и помню очень ясно — так это не лица, а ощущения. Мама. Папа. И между ними — абсолютное, непоколебимое чувство безопасности. И ещё — смех мамы. Не просто смех, а её особый, звонкий, задорный смех КВНщицы, который раздавался тогда чаще всего и заполнял собой всё пространство вокруг, делая любой день праздником. Вспышка памяти погасла. Я открыла глаза, увидела спинку кресла, услышала ровный гул двигателей. Рядом Саша что-то чертила в блокноте, Софа смотрела в иллюминатор. Когда горестные мысли стали подступать слишком близко, я решила — хватит. Слёзы ни к чему. Я потянулась к рюкзаку и вытащила колоду УНО. — Девочки, кто будет? — спросила я, потряхивая яркой коробкой. Саша отвлеклась от блокнота, Софа встрепенулась. Но первым отреагировал Евгений Викторович. Он приподнял бровь, взглянув на меня поверх планшета. — И сколько у тебя там этих игр в рюкзаке-то? — спросил он своим ровным, проницательным голосом. Я с задорной улыбкой полезла дальше и вытащила «Мафию». Потом, уже с хитрой ухмылкой, показала обычную колоду карт — для «дурачка» или «покера на шоколадки». Тренер тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между ужасом и гордостью. — Лили, тебе же запретили играть в карты на сборах. Все помнят, как ты в прошлом сезоне устроила турнир с той американкой, Эмбер Гленн, а потом и с Лизой Туктамышевой и еще много кто кого я сейчас не вспомню. Но самый запоминающийся ... — он сделал драматическую паузу, — ...как вы с Юдзуру Ханю после этапа Гран-при в Канаде решали мировые проблемы в углу раздевалки с колодой в руках. Без переводчика. Только цифры, масти и универсальный язык блефа. Я лишь невинно пожала плечами, раздавая карты УНО Софе и Саше. — Евгений Викторович, — сказала я с самым серьёзным видом, какой только могла изобразить, — карты скрепляют отношения между странами. Это дипломатия. Мы же не хотим международного скандала из-за несыгранной партии в «Дурака»? Он покачал головой, но уголки его губ дрогнули. А в салоне самолёта, на высоте десяти километров над землёй, воцарился азартный шепот: «У тебя есть синяя? Скидывай! +4 тебе!». И на время полёта Челябинск, тяжёлые мысли и груз прошлого отступили перед простым детским правилом: если у тебя на руках плохие карты — сбрось нужную и возьми две новые. Главное — не выходить из игры. Когда самолёт приземлился и мы, забрав багаж, наконец вызвали такси, началось самое интересное. Отель был, как и положено, «в двух шагах» от арены — если, конечно, шагать по уральскому морозцу. Пока мы ехали, я не могла не поделиться наблюдениями. — Ничего себе дорожка! — восхитилась я, когда машина грациозно поймала ритм знакомого с детства серпантина из ям. — Прямо сюрприз на каждом метре. Как квест. Таксист, мужичок за пятьдесят в ушанке, покосился на меня через зеркало: — А ты, девонька, не местная, что ль? Говор у тебя... не такой, как у твоих подруг. Москвичка? Евгений Викторович на заднем сиденье сделал вид, что изучает договор аренды. Саша уткнулась в шапку. А я улыбнулась: — Да я-то как раз местная, коренная. Родилась тут, на Урале. А говор... ну, знаете, как у нас тут говорят — медленно, с расстановкой, будто каждое слово с горки катится. Я ж теперь в Москве живу, вот и нахваталась быстрого. — Ага, вижу, — хмыкнул водитель. — Нахваталась. А дороги наши тебе не нравятся? — Да я не про дороги! — отмахнулась я. — Я про экстрим. С приходом нового губернатора, говорите, город меняется? А я вот вижу, традиции чтят — дороги как были нашим фирменным аттракционом, так и остались. Безопасно, но с характером. Таксист фыркнул, но в уголке глаза заплясала искорка. Он явно начал понимать правила игры. — Ты, видать, на «Трактор» завтра? — спросил он, ловко объезжая очередной «сюрприз». — Ага, — кивнула я. — Приехали ваше золото попробовать. У вас тут, говорят, оно особое, уральское, крепкое. — Наше золото само за себя постоит, — с достоинством сказал он. — Но удачи тебе, землячка. Хоть и говор у тебя попортился. К отелю мы подъехали уже почти друзьями. Я, расплачиваясь, добавила: — Спасибо за экскурсию и стойкость. И за сохранение исторического ландшафта. Он только махнул рукой, но улыбка так и не сошла с его лица. В отеле, пока мы получали ключи, Евгений Викторович пробормотал: — Надо же, даже таксиста в союзники завербовала. — А что? — пожала я плечами. — Дипломатия. И говор, кстати, у меня самый что ни на есть нормальный. Это у них тут все растягивают, как ириску. Мы поднялись в номера. Мой — с окном на ту самую арену. Стояла и смотрела. Завтра — лёд, трибуны и тихий, растянутый говор родного города, в котором мне предстояло дать свой ответ. Двадцатое декабря по протоколу. Утро начиналось не с кофе, а с ватной палочки в носу. Потом — допинг-контроль, будто проверка на детекторе лжи перед доступом к святыне. А затем — лёд. Гладкий, безупречный. Тот самый, который помнит мои самые первые шаги — ещё в Челябинске, с другим тренером, на другом конце страны. Двадцать первое декабря был таким же, только острее. Последняя тренировка. Двадцать второе. Вечер. Короткая программа. Эпоха ковида наложила свой отпечаток: на трибунах — всего две тысячи избранных, а вокруг — новый, стерильный регламент. Я выходила на лёд и ловила себя на мысли: «Но ведь здесь, в Челябинске, я начинала». Здесь, на этой арене, я впервые вышла на старт детских соревнований, дрожа от волнения и глядя на суровое лицо своего первого наставника. Здесь же мне вручили первую в жизни спортивную книжку с разрядом. Стены тогда были другими — потертыми, будто хранящими следы от шайб и победных криков. Иногда, проходя по коридору, я ловила себя на мысли, что иду по следам отца, который когда-то играл здесь за «Трактор». Но это было давно, почти нереально. Потом был переезд, Москва, другие тренеры, другие залы. Этот лёд преобразили до неузнаваемости. Понимаю, так надо. Но в предстартовой тишине мне чудилось эхо разного калибра: скрип моих первых коньков в Челябинске, нервный смех таких же девчонок и сдавленный шепот того, первого тренера: «Соберись, это твоя арена». Как это было давно... и как далеко я с тех пор ушла. Мысль обрезал голос диктора. Моё имя. Выдох — и я выезжаю на огни. Уже не как та челябинская ученица, а как спортсменка, вобравшая в себя уроки многих. И тогда тишину нового, почти безлюдного зала взорвало то, что осталось неизменным. Хор голосов, один на всех: «Землячка!». Своя. Родная. Та, что отсюда родом. Я расплылась в улыбке, широкой и благодарной. Они помнят. И я помню. Этот клич связал в один узел ту робкую девочку с хвостиком, призрачную тень отца у борта, все московские тренировки и меня сегодняшнюю. Программа — полёт. А после — дождь из игрушек. Подобрала пару и поплыла к своему углу. Евгений Викторович, мой нынешний тренер, встретил у борта: помог одеть олимпийку, я стянула чехлы. Он вручил салфетницу — и мы пошли в зону Kiss and Cry. Цифры на табло. Время замерло. Итог: я на первом месте. Мой тренер, человек, который не видел моих челябинских стартов, но довёл меня до этой вершины, посмотрел на результат. Потом — на меня. Его лицо дрогнуло. Он не стал кричать. Просто крепко, до побеления костяшек, сжал кулак — жест победителя, который теперь был общим для нас. А потом хрипло бросил: «Горжусь. И тот мазок, выходит, был не зря. Вернулась и показала, чего стоишь. Настоящее возвращение». Теперь не хотелось плакать, я смогла отпустить и принять эту часть прошлого 24 декабря. Произвольная. Выхожу последней — такова привилегия лидера после короткой. Вызывают. Встаю. И поехали: «Reflection» из «Мулан», четыре четверных, коронный гидроблейд (от которого, да, все всегда ахают), дорожка шагов четвёртого уровня, кораблик, вращения, бильман… Ну, короче, вся программа. Чисто, технично, без сюрпризов. Как на тренировке, только с огнями и тишиной, которая взрывается в конце. В Kiss and Cry сижу, пью воду , потом вытираю пот салфетками. Евгений Викторович щурится на табло. Цифры выскакивают. Я — первая. Выигрываю чемпионат. Становлюсь чемпионкой России. Двукратной. Ну, вот и хорошо. Дальше рутина: лёд готовят для награждения, техники бегают. Сначала вызывают Сашу — бронза. Потом Камиллу — серебро. Потом меня. Встаю на верх пьедестала, медаль на шею, букет в руки. Флаг, гимн. Фотографируемся все вместе, улыбаемся. Камилла говорит: «Ну, поздравляю, вредная». Саша обнимает. Сходим со льда. Евгений Викторович уже ждёт с чехлами. «Не плохо, — бросает он. — Завтра разберём прокат. И с Новым годом, кстати». И идёт в раздевалку, разговаривая по телефону. А у меня медаль стучит о грудь, в кармане лежит пропуск на завтрашнюю пресс-конференцию, а на автоответчике уже мигает лампочка. Ну, чемпионка. Двукратная. Пойду, позвоню тете. И, наверное, закажу суши. Обычный такой вечер.