Мною прочитано, с моих слов записано верно

Горячая вода приятно греет покрытую мурашками кожу, привыкшую к комфортному препровождению под одеялом. Чуя звучно выдыхает, проводя рукой по упавшим на лицо волосам. Температуры воды недостаточно, чтобы сварить заживо, но достаточно для того, чтобы напомнить о новых царапинах на ногах неприятным жжением, — сегодня Техник выбрала самый ублюдский способ, чтобы поднять его с постели и заставить покормить себя раньше положенного. Пар просачивается за задёрнутую шторку, заполняя всё пространство ванной. Глаза всё ещё слипаются от постоянного недосыпа, но этот недосып приятен, словно полноценные десять часов сна. Потому что вызван не нервным курением в окно в попытках убить себя раньше, чем это сделает надоедливое дело. Этот недосып вызван слишком долгими размышлениями над будущим планом действий, потому что теперь Накахара знает, что делать дальше. Последняя неделя выдалась достаточно удачной, если так в целом можно сказать о любом времяпрепровождении в Партизанске. По крайней мере, относительно того, что было до неё. Впервые с момента, как его нога ступила на серую платформу нелюдимого вокзала, он чувствовал, что двигается с мёртвой точки. Впервые за последнее время он чувствовал, что его действия не бессмысленны и дают хотя бы маломальские плоды. Он впервые не чувствует того гнетущего бессилия перед своей непосредственной работой. Потому что теперь у него есть результаты. У него есть, мать его, подозреваемый. Узнать фамилию и каплю биографии у малознакомой женщины с рынка — только полдела. На выяснение всей доступной информации о Достоевском ушла целая неделя. Потому что действовать нужно было как можно аккуратней, не светя лишний раз узнаваемым лицом или удостоверением. А ещё — ни в коем случае нельзя было засветиться перед самим Фёдором и знакомыми ему людьми, и это, наверное, было самым сложным. Нельзя допустить и шанса, что он узнает о том, что под него роют. Нельзя дать людям даже подумать о том, что они всерьёз подозревают его в таком ужасном преступлении. Для начала нужно удостовериться, что всё не сорвётся на самом раннем этапе: ознакомлении с непосредственным лицом. Ведь как таковых поводов для подозрений нет: чисто проработка вариантов. Но люди бы запомнили, и репутация невинного человека была бы фатально подорвана в глазах общества. Такого, конечно, допустить нельзя. Но, к счастью, Фёдор не дал и повода усомниться в том, что Чуя ошибся на его счёт. У него не было ни одного привода в милицию, поэтому в базе данных его фигура не значилась. Намного больше сказала школьная характеристика, сохранившаяся ещё со времён его обучения в самом учреждении. Храни Господь того придурка, который придумал заставить хранить в архивах такую бесполезную информацию ещё пятнадцать лет после выпуска. Правда, после прочтения добытых материалов захотелось прямо сейчас вернуться в свою родную школу и сжечь всю информацию о самом себе от греха подальше. Накахара изучил всё: сохранённые тетрадки для контрольных работ с круглыми пятёрками, особенно по физике, математике и химии; объяснительные за опоздания на занятия, выведенные острым размашистым почерком, будто подросток второпях писал второй том «Преступления и наказания», а не оправдывался за то, что проспал; ксерокопии исследовательских работ в области органической химии, с которыми будущего профессора отправляли в область на конференции; копию характеристики для колледжа с наилучшими пожеланиями; — Чуе казалось, что он сталкерит какого-то ботаника, а не изучает личность потенциального маньяка-насильника. Хотя, в целом, атмосфера маньячества витала в воздухе: тяга Достоевского к учёбе явно была нездоровой. Ни жалоб, ни педсоветов он не знал. Либо и впрямь был такой порядочный, либо его научные заслуги покрывали все неудобства. Пацан ведь способный? Зачем его лишний раз топить. Ну, допустим, побаловался малёха. Зато какой кубок за конференцию можно поставить на доску почёта! А умных в провинции и так мало, чтобы упускать такой брильянт. Накахара в школе круглым отличником не был. Поведение в подростковом возрасте не способствовало особому расположению со стороны учителей. Хотя, если говорить прямо, даже они закрывали глаза на хулиганские замашки и бунтующий характер: наверное, видели, что мальчик вполне способный и ответственный, если не пытается открутить кому-то ухо за углом школы или не сидит в туалете на третьем этаже, во время литературы раскуривая сигареты. А после восьмого класса, когда ветром в жопу дунуло осознание, что за хорошую репутацию, медаль за пятиборье и красивые глаза никто его на юридический не возьмёт, пришлось взяться за голову. Да не просто взяться, а что есть сил схватиться и самолично потопить себя в конспектах: баллы требовали заоблачные, Альбатрос до стольки считать не умел. За два года усердных трудов даже характеристику подправили, не вписав туда все пакости, что малолетний Накахара творил до этого. И Чуя своего добился: у него был стимул и мечта, от которой его не могли отрезать какие-то оценки. Может, у Достоевского тоже была мечта. Например, наконец покинуть ублюдское захолустье вроде Партизанска и прорваться если не в столицу, то хоть куда-то дальше. Самый лёгкий и дешёвый путь, если голова на месте и мозги не до конца пропиты, — получить стипендию в каком-нибудь крупном университете за достижения в учёбе. В целом, своего он тоже добился: целых два года проучился в магистратуре ДФУ на кафедре высшей математики и математической физики. Но зачем тогда с такими перспективами вернулся обратно, преподавать в загибающемся колледже в своей глуши — загадка. Может, он всё-таки тупее, чем показывают его оценки. А может, у него есть свои цели. Например, трахать молоденьких студенток вне занятий. Вопрос правдивости истории об отношениях со студенткой всё ещё висел в воздухе. Заявление ни от Лили, ни от её родителей подано не было, сама девочка ничего не подтверждала, а Фёдор Михайлович всё ещё занимал должность преподавателя. А значит, вариантов всего два: либо это всего лишь грязные слухи, подобные сплетням о самом Чуе сразу после приезда, либо неприятная ситуация, которую вовремя замяли и не афишировали. Правда, не афишировать получилось плохо: почему-то все вокруг были в курсе. Прошло целых два года, но у кого ни спросишь — все отвечают «да, было что-то такое». Слухи не рождаются из пустоты. А значит, нужно проверить и этот момент. Правда, спросить напрямую у Достоевского — тот ещё номер, поэтому пришлось пробивать и семью Кулешёвых. С Лилей на этот счёт говорить почти так же бессмысленно, как допытываться правды от самого Фёдора, — жертвы часто бывают неразговорчивы, а копошить столь глубокую рану будет излишне грубым, — так что Накахара выяснил адрес родителей и недовольного отца, которого, если верить Нюре, эта ситуация волновала больше всех. Пока ничего достоверного не нарыто. Не проверены алиби, не опрошены родственники, не сняты все показания. «Подозрения из пустоты», как сказал бы на эту ситуацию отец. Но Накахара будто знает, как сделать так, чтобы выяснить всё нужное. Он так уверен в этой пустоте, родившей призрачную надежду, словно в виновности убийцы, пойманного с поличным. Не могло всё сойтись столь красиво просто так. А знакомая красная лампочка, именуемая интуицией, наконец подала признаки жизни, жалобно моргнув. Если Чуе предоставился такой шанс, он его ни за что не упустит. Он доработает его так, как нужно, и сделает для этого всё, что нужно. Впервые за последний месяц у него есть мотивация работать и надежда на успех. А надежда, как известно, дохнет последней. Сомнения, конечно, присутствуют. Очевидно, он прекрасно понимает, что тратит слишком много времени на разработку человека, против которого у него есть только мелкое совпадение с составленным на ходу описанием потенциального убийцы. Но Накахара заталкивает их в самый дальний угол сознания, стараясь не обращать внимания. Он уже достаточно сомневался в себе, и ничего приятного или полезного из этого не вышло. Хватит. Сейчас, когда на периферии замаячило давно забытое, но всё такое же волнующее предвкушение развязки заунывного спектакля, ради которой он и был приглашён в первый ряд, нет смысла концентрироваться на плохом. Когда Чуя намыливает голову, погружённый в рассуждения, — в душе, почему-то, думалось всегда лучше, хер знает, чем вызван этот феномен, — на половине мысли его отвлекает громкий стук. Юноша дёргается, быстро смывая с глаз пену, и только спустя секунду до него доходит, что звук раздаётся из-за двери. Как гром среди ясного неба, в ванную кто-то отчаянно долбится. Хотя почему кто-то? Вариантов, очевидно, не много. — Чего тебе? — недовольно гаркает он так, чтобы сквозь шум воды послание долетело до адресата. — Во-первых, доброе утро, — почти так же недовольно, но менее бодро откликается Дазай. Его голос немного приглушён из-за препятствия в виде стены, разделяющей их, поэтому Чуе приходится напрячь слух, чтобы расслышать каждое слово. — А во-вторых, ты слишком долго плещешься. Если надеешься отрастить жабры, то это так не работает. На ум сразу же приходит саркастичная колкость о том, что обычно Накахара долбится по пятнадцать минут в санузел, потому что кто-то зависает там по полчаса, перемывая и так чистую с вечера голову. А когда Ихтиандр всё же вываливался из своей обители, именно Чуя отпускает недовольные комментарии о том, как Дазай ещё не протёр в себе парочку дыр, учитывая столь долгие водные процедуры. Но, к сожалению, озвучить все вышеперечисленные высказывания он сейчас не сможет: боится сорвать голос, пока будет столько орать за дверь. Нет, блять, ну что за наглость? Как самому часами торчать под душем, так это у нас привычки и обязательный ритуал, без которого случится приступ часотки и плохого настроения на весь. Как занимать ванную перед началом рабочего дня, заставляя соседа нервничать из-за возможного опоздания, так это мы первые. А когда Накахара впервые занял душ раньше и моется дольше трёх армейских минут, так мы недовольны. Ну охренеть теперь. — Ты решил начать день с мелкой поножовщины из-за горячей воды в бойлере? — всё же отвечает Чуя, набрав заранее в лёгкие побольше воздуха. Ответа на риторический вопрос он, очевидно, не ждёт, поэтому сразу становится под струю воды, превращая назойливое бурчание за дверью в фоновое «бу-бу-бу». И только когда выходит снова, разбирает обрывчатое: — …не напасёшься. Всё равно сяду я, потому что твои друзья в органах тебя прикроют. — Так что ты хочешь тогда, блять, можешь сказать по-нормальному? — Хотелось бы не срывать горло с самого утра, посылая сигналы в космос. А вообще, было бы здорово умыться для начала. Чуя закатывает глаза. Нет, блять, серьёзно? Его абсолютно устраивала жизнь по соседству с Осаму. Практически всегда. Но вот этот блядский промежуток между семью и восемью часами утра, когда в ванную очередь, в коридоре опять пробка, кошка сходит с ума, а его кружка вновь оказывается на подоконнике, с которого он заебался каждый раз переставлять её в шкаф для посуды, выводил невероятно. — На кухне есть раковина, там своё рыло и полоскай, Мойдодыр. — А зубы мне ёршиком или щёткой для хлорки чистить? — любой бы человек уже устал кричать в таком неудобном положении. По крайней мере, Чуя заебался конкретно. Но Дазай упорно гнёт свою линию, добиваясь хрен знает чего. Накахара тяжело вздыхает, устало уткнувшись в сгиб локтя. Вот поэтому он, блять, и ненавидит совмещённые санузлы. Грёбанная коммуналка, прости Господи. — Ну так зайди умойся, хули ты там стоишь и пытаешься со мной светские разговоры вести через стенку? Давно бы уже закончил и вышел. — Так а вдруг я зайду и ослепну, потому что лишнего увижу. — Я похож на извращенца, который без шторки моется? — По тебе так и не скажешь, но всё может быть. — Так ты, сука, всё это время пытался узнать, закрыта ли конченая шторка? — А это было не очевидно с самого начала? В целом, Накахара, в силу своей профессии, знает, как лучше спрятать тело. Единственное, что останавливает его сейчас от убийства, это нежелание скакать по квартире в чём мать родила. — Зайди уже, блять, помой рот с мылом и вали к себе в будку до вечера сидеть. Может, Нюра за меня из тебя всю дурь выбьет. Чуя старается абстрагироваться от посторонних звуков, летящих изо рта Дазая, когда дверная ручка всё-таки проворачивается и он заходит в наполненное паром помещение. Накахара разбирает только обрывчатые «…подвергаюсь унижениям в своей собственной квартире…» и «…как в парилке, мамочка…», а дальше уже не слушает. Неинтересно и предсказуемо. Высокая тень за шторой скользит вдоль ванной, пробираясь к раковине, и, не переставая причитать, словно старая бабка, склоняется к крану. Интересно, как он справляется с ежедневной чисткой зубов: это целые три минуты приходится молчать. В последнее время они с Осаму проводят намного больше времени, чем раньше. Из лексикона исчезли высказывания чисто из вежливости, зато появились более эмоциональные, что-то вроде того же «скоро запас анекдотов иссякнет?» или «если бы чайник вскипал так же быстро, как ты, я бы ни разу не опоздал на работу». Пропала перманентная молчаливость, свойственная практически каждому вечеру после трудного дня. На её место пришли разговоры ни о чём и обо всём за всё плохое против всего хорошего. Вечер, когда Чуя впервые постучал в соседнюю комнату, будто разрушил кирпичную стену, выстроенную вынужденным сожительством между ними. Юноша сам не понимает до конца, как это вышло. Ответ, конечно, лежал на поверхности: они стали разговаривать чаще, так как теперь могли вместе обсудить дело и наработки Накахары, которыми тот теперь уже целенаправленно делился с Дазаем, узнавая его мнение и дополняя тот или иной пазл к картине, что пока застряла на этапе грунтовки холста. Но ведь ещё две недели назад представить себе такую сцену с душем было не то что сложно, а практически нереально — и дело тут совсем не в расследовании. Спустя неделю подобных взаимодействий Накахара узнал седьмую особенность своего соседа-друга-товарища-напарника: иногда его невозможно заткнуть. Раньше он подобного не замечал, поэтому такая внезапная новость стала для него настоящим открытием. Дазай постоянно трындит ни о чём, казалось, просто озвучивая свои мысли себе под нос, — особенно, когда заспанный. Чуя так и не выяснил, озвучивает он их чисто для себя или пытается что-то донести до Накахары. Вслушивался в этот бубнёж он редко и, зачастую, не по своей воле. Может, такую дурную привычку ему привила Нюра, у которой язык совсем немного опережает мозг. К Дазаю в целом вернулась бывшая разговорчивость, и, как понял Чуя, вопрос про анекдоты был абсолютно риторическим: поток иногда смешных, а иногда и совершенно тупорылых заявок на каламбуры генерировались в тёмной голове быстрее, чем формировались до конца предложения. Нет, Осаму умел молчать и быть серьёзным, когда это действительно требовалось. Но когда анализ диалога показывал, что сейчас ситуация расслабленная, начинался длительный стендап. И не дай бог Накахара с чего-то посмеётся — тогда потеряется смысл речитатива. Именно из-за седьмой особенности Чуе пришлось обратить внимание на восьмую. Опять же, не по своей воле. Тогда, вроде, тоже было утро, потому что юноша явно помнит, как клевал носом в столешницу, ожидая, пока заварится крепкий чёрный чай, а Дазай, почему-то выспавшийся и полный сил в семь часов утра, рассказывал что-то о своём личном опыте общения с Достоевским. Чуя правда пытался слушать: он спросил об этом сам и ему действительно была интересна развязка истории. Однако слова залетали в уши со скоростью работающей дрели, а уже внутри черепной коробки трансформировались в слипшуюся неразборчивую кашу. К тому же, анализ диалога — вернее будет сказать, монолога — показал, что многочисленные несмешные вводные с заявкой на юмор сейчас уместны, и речь Осаму ещё больше напоминала ранний стиль Толстого, где на важные для сюжета диалоги выделяется страница, а на описание дуба — десять. В общем, сплошное «бу-бу-бу», в которое Чуя даже не пытался вслушиваться последние минут пять. Но, чтобы не вырубиться прямо сейчас и не проспать работу, пришлось концентрироваться на внешнем виде собеседника, изображая заинтересованность. И, когда Дазай всё же дошёл до описания их знакомства, мысли Накахары были очень далеко от колледжей, экономики, математики и рынков. Взгляд падает на руки, одна из которых движется по кругу, перемешивая сахар в чашке, а другая подпирает острый подбородок. И на обеих, к слову, всё ещё находится аккуратное переплетение белых полос марли, полностью закрывающее предплечье. Конечно, Чуя уже давно понял, что Дазай нагло оклеветал Техника, сказав, что это её лап дело: прошло уже две недели, а ничего во внешнем виде не изменилось. Накахара даже ни разу не видел хотя бы кровяных разводов — бинты всегда оставались идеально белоснежными. Но Чуя сейчас думает не о причинах, по которым юноша ему соврал, и даже не о том, что эти бинты скрывают: это чересчур глубокие мысли для его полусонного состояния. Поэтому Чуя сейчас думает о простом, почти житейском: каково вообще ходить с бинтами на руках? Нет, правда, Дазай моется дважды каждый день. И что, неужели каждый раз разматывает, чтобы потом замотать снова? Это ж сколько мороки, откуда только силы на такие ежедневные ритуалы берутся? Сам Накахара уже бы давно заебался и забил хер, что бы там под этой любительской перевязкой ни находилось. А деньги? Сколько подобный прикид вообще стоит в наше время? Это ж, получается, чтобы прожить один день, нужно истратить целый моток бинтов, учитывая, как плотно перевязь закрывает кожу. Дорогое, получается, удовольствие, если это можно так назвать. Нет, безусловно, можно использовать старые бинты, вот только у Дазая они, почему-то, всегда аккуратные и будто правда новые. Теперь Чуя, кажется, понимает, почему сосед настолько долго занимает ванную по утрам, если он каждый раз это всё разматывает и плетёт по новой. Какой же бред. И каково вообще ходить с ними? Ну, не преет там, не жарко, не чешется ничего? А если вспотеть, то что? И почему подобная деталь не отпугивает женщин, которые постоянно вокруг него трутся? Ведь мысли при виде сей картины изначально возникают не самые положительные. Даже если Чую это в первые дни напрягло, а только потом превратилось в обыденность, то как быть с теми, кто рассматривает Дазая с другой стороны и для других целей? Неужели вообще плевать? Ну, вот, допустим, идёт Накахара по улице и видит девушку, у которой ноги под юбкой перебинтованы. И, вот, как он вообще себя чувствует? Нормально? Вызывают ли эти ноги у него столько же эмоций, сколько любые другие, но в колготках или обнажённые? Поразмыслив над этим с минуту и попрокручивая в голове все ноги, что видел за последнее время, он пришёл к выводу, что, наверное, да — вызывают. Но он же не только на ноги смотрит. Если бы девушка была в целом симпатичная, а в разговоре ещё и интересная, то ему было бы плевать, какие у неё ноги, — да хоть кривые. А тут всего-то перебинтованные. Можно даже как просто интересную деталь подметить. Даже привлекательную в какой-то степени, если отбросить больничные ассоциации. Взгляд скользит выше по руке, постепенно поднимаясь к лицу. Ну, допустим, с Дазаем тоже такой фокус работает. Ведь при первом впечатлении ты смотришь именно в лицо, а не на руки и не на ноги, прости Господи. А с лицом у Осаму всё вполне в порядке. Даже с перебором, наверное. Потому что, если смотреть объективно, то Дазай красивый. Даже если отбросить то, как Чуя из профессиональной привычки обычно подмечает более мелкие детали, и отойти подальше, чтобы разглядеть всю картину во весь рост. Капитан так и делает: откидывается на спинку стула, прищурившись, и начинает рассматривать. Тем более, что сама картина продолжает самозабвенно производить белый шум, никак не мешая процессу. Чуя следователь, поэтому всегда изучает от периферии к центру. На периферии — высокий рост, чем сам Накахара похвастать не может, но считает это исключительно положительной характеристикой. Это банально удобно, если смотреть с практической точки зрения, а если смотреть с точки зрения девушки, то так вообще выигрышно. Женщины, как правило, всегда ниже, и разница в росте придаёт, возможно, какой-то защищённости, но Чуя в этом, конечно, не понимает нихуя. Просто почему-то высокие им нравятся больше. В баскетбол, что ли, они с ним играть собрались? Дазай очень располагает к себе хотя бы мимикой, а его галантность — это вообще отдельная тема. Ненавязчивый флирт так и прёт, правда, перепадает в основном Чуе, которому приходится находиться рядом и принимать удар на себя. Чую, очевидно, раздражает безмерно, но девушек, наверное, должно сражать наповал: сам Накахара не в курсе. У него, в целом, с этим тоже проблем нет, но у Дазая выходит как-то более обыденно, что ли. Как друг он разносторонний, сопереживающий, умеющий вовремя закрыть рот и открыть его только тогда, когда будет нужно, — об этом Чуя уже в курсе. Девушкам такое отношение тоже должно быть близко. Да и, к тому же, Дазай хорошо получает, хорошо одет, имеет довольно престижную работу, свою квартиру, дорогую машину и даже, мать его, кошку, за которой в одиночку ухаживает и растит почти как ребёнка — ну что за чудо, прямо слово. Наверное, дамочек умиляет безумно. Пока до них не доходит, что кошка имеет такой же своеобразный характер, как у хозяина, и ведёт себя как подросток в пубертате. То волосы покрасит, то пирсинг сделает, то лохматого парня, что на какой-то помойке нашла, домой притащит, то истерику закатит на ровном месте, потому что на неё голос, видите ли, повысили, а она дама свободная и независимая: захочет — из дома на неделю уйдёт, от еды откажется или лицо расцарапает. А внешне да, лапочка и неземная красотка — один в один хозяин. И, если двигаться от периферии к центру, то Дазай… ну, да, вполне привлекательный. Тело подтянутое, слаженное — так и не скажешь, что ест раз через два и вместо гантелей тягает коробки с техникой. С ростом, опять же, и тут повезло: даже если бы жрал, как конь, всё равно бы выглядел нормально с такими-то параметрами. Это Чуя полгода на рисовой воде сидел и пять лет убил на спорт, а после и на военные курсы не меньше года. А этому всё просто так досталось, мудачьё. Кожа бледная, конечно, но, сидя в будке пять дней в неделю, не загоришь особо. А если бы загорал, как бы выглядели его руки? Тоже с белыми линиями от бинтов? Ладно, не важно. Волосы… ну, это сейчас с ними огромные проблемы, когда единственное, что с ними сделали после душа, — провели «граблей» из руки. А так, в целом, тоже совсем ничего. Вьющиеся, сто процентов мягкие и податливые. Интересно, это он не стрижётся или в таком прикиде есть какой-то замысел? Хуй их знает, но у Чуи они бы так спокойно не стояли: обязательно в глаза бы что-то лезло. И почему у него до сих пор никого нет? Нет, Чуя, конечно, наверняка об этом не знает: разговоры о личной жизни они не ведут, а роль той незнакомки из телефона всё ещё неизвестна. Может, и есть, просто они не живут вместе. Может, Дазай обедает как раз у неё, раз домой никогда посреди дня не приходит. Хотя ему двадцать шесть. В таком возрасте девушка уже задалась бы вопросом, почему ей до сих пор не сделали предложение или хотя бы к себе не поселили, зато какого-то первого попавшегося следователя — да пожалуйста. Может, и нет у него никого. Но почему тогда? Сам не хочет? Хранит себя такого-рассякого для одной единственной? Других причин для чужого одиночества Чуя не видит. И работа никак не мешает, в отличие от накахариной, из-за которой он обнажённую женскую грудь видел последний раз месяца четыре назад. И жилищные условия позволяют, заработок, и… лицо. Вполне удавшееся лицо. С тонкими бровями, острыми скулами, прямым носом, будто с примера-картинки по ринопластике. И глаза… ну, тоже ничего такие. Взгляд чуть насмешливый, глубокий, острый, но недостаточно, чтобы на него напороться. И губы, что всегда изогнуты во всезнающей красивой улыбке. Даже сейчас, мать его. Сейчас? Только сконцентрировавшись на губах собеседника и окончательно осознав, что они, почему-то, сомкнуты, а не плавно двигаются в размеренном разговоре, Чуя понимает, что фоновый шум пропал. Накахара конкретно так завис, откровенно пялясь на Осаму уже не меньше десяти минут с задумчивым выражением лица. И, конечно же, он абсолютно всё прослушал. И про Достоевского, и про колледжи, и про математику с экономикой. А Дазай это заметил и теперь молчит, лукаво глядя на него в ответ. Блять, неужели понял, куда Чуя смотрел всё это время? Какой же, мать его, позор. — Что, влюбился? — кинул неизменный насмешливый подкол Осаму, улыбнувшись ещё шире, когда заметил несвойственный румянец на чужом лице. — Ой, блять, иди нахуй, остряк, — огрызается Накахара, быстро поднимаясь с места. Чёрный крепкий чай, который должен был завариться, сварился до состояния чефира и давно остыл. Но юноша и без него уже достаточно взбодрился, спасибо. Он чудом не опоздал в тот день на работу. «Мда, — думает Чуя сейчас, последний раз умывшись под струёй воды: температура стала чуть прохладней, а значит, горячая вода в бойлере на исходе и пора закругляться, если не хочешь начать закалятся именно с сегодняшнего утра, — единственное, что портит Осаму, — слишком длинный язык. Вот отрезать бы — и всё, буквально идеальный кандидат на роль жениха. Или зашить рот, чтобы такие красивые губы не открывались для таких отвратильнейших слов». На этом умозаключении Чуя выключает воду, встряхнув волосами, и уже собирается потянуться за полотенцем, как вдруг до него доходит, что дверь в ванную так и не закрылась с той стороны. Открывает глаза — и вправду. Длинная тёмная фигура стоит всё на том же месте возле раковины. Правда, и шума воды Накахара не слышит. — И чё ты там застрял? — удивлённо спрашивает он. — Уронил в сифон последние остатки мозга? Ответ Чуя получает не сразу. Тень чуть заметно дёргается, выпрямляясь во весь рост. — Нет, просто кто-то моется в кипятке, и из-за него запотело зеркало. Не мог полюбоваться своим прекрасным отражением или хотя бы побриться. Надеюсь, ты рад, что из-за тебя буду весь день как алкаш с щетиной. И только было Чуя придумал достойный ответ, как слышит снова: — Всё, я побежал на работу, Техника выпусти и закрой дверь. — Так ты же мыться ещё собирался? Неужели у тебя не будет перелома кожи от лишней пыли в порах? — Ну, ты же всё занял, придётся страдать. — Так я уже… «Выхожу», хотел сказать Чуя. Только Дазай его не дослушивает, быстро ретируясь из нагретого паром помещения обратно на свежий воздух. Сквозняк запускает внутрь комнатную прохладу, а затем дверь громко хлопает, будто радуясь, что теперь они с Накахарой остались один на один. Он озадаченно отодвигает наконец штору, подбирая в руки полотенце. Ванная выглядит почти так же, как обычно. Правда, запотевшее зеркало, по которому можно было всего-то провести рукой и решить проблему, не протёрто, а бритва выглядит сухой и лежит на своём обычном месте. Даже не пытался, а сколько гонору. И куда он так спешит? Время дай бог семь, потому что Чуя специально встал пораньше, чтобы первым занять душ и не торопясь позавтракать, ещё раз обсудив план на сегодня. Да и мылся он не так уж и долго: вода бы нагрелась по новой за минут десять. Куда торопиться-то? Ноги оставляют два мокрых следа на голубоватой плитке, когда Накахара вылезает из ванной. Он решает не обращать на это внимание. День сегодня предстоит непростой, к тому же очень важный. Он сейчас должен думать об этом, а не о том, почему Дазаю моча в голову ударила и он так подорвался по делам. Сейчас есть намного более важные мысли. Например, как дожить этот день без нового скандала и лишнего ножевого в печени.

***

Чуя выходит из дома, когда солнце уже откатилось от линии горизонта, — около двух часов дня. Партизанские синоптики обрадовали горожан резким потеплением, и ртуть в градуснике звучно ударилась об отметку в целые девять градусов. Пора плавки готовить, раз на то подошло. Тёплые лучи нещадно топили твёрдый коричневый снег на тротуаре и поторапливали темноватые дорожки импровизированных ручейков. Не весенняя сказка, где изо льда пробиваются подснежники, но уже ничего. Самое время выгулять только приобретённую куртку: погода располагает, к тому же для дела это будет самый подходящий вариант. На площадке во дворе играли дети, закинув тяжёлые портфели на голубую скамейку с потрескавшейся краской. Во что играли, Чуя так и не понял. Может, в «московские прятки», может, в «пмж». В любом случае, сопляков было много и все носились по округе с радостным смехом: треклятая школа кончилась, мама загонит домой делать уроки ещё не скоро. Техник, выбежавшая из квартиры следом за временным хозяином, на прощание неплохо так протёрлась о его штанину, оставив на ней по ощущениям не меньше половины своего полушубка. И радостно умчалась в сторону подвалов — только чёрный сломанный кончик хвоста блеснул на фоне позеленевшей травы. Удивительно, но настроение у Чуи сегодня неплохое. Город не так уж и сильно раздражает, зажигалка чиркнула с первого раза, ботинки в мешанине из снега и грязи не тонут, так ещё и поспать успел перед выходом. В общем, настоящая благодать, если не учесть одного напрягающего момента. Когда капитан подходит к своей машине, он замечает девушку, что присела на капот, пристально следя за игрой детей. На плечах чёрный плащ, волосы у лица заколоты небольшими крабиками, юбка выглядит короче обычного, а с губ пропала яркая помада. Внешний вид на честно заработанную пятёрку. Прям так, как Чуя просил вчера. Рассказать коллегам о своих подозрениях в сторону Достоевского далось ему непросто, потому Накахара откладывал сей неприятный диалог до последнего. В кабинете опергруппы уже больше недели стояла гробовая тишина, которую нарушали только редкие тяжёлые вздохи или шуршание бумажек. Именно поэтому старший следователь старался там особо не отсвечивать, занимаясь своими делами сам. Но сегодня ему нужна была помощь. И ради неё пришлось нарушить обет молчания. Не хотел он говорить о Достоевском ещё и потому, что для начала надо было удостовериться, что всё не сорвётся раньше положенного и он не покажется полным кретином, который снова что-то себе придумал, сам поверил и сам разочаровался. Но всё прошло практически идеально, и на этом этапе рассказать коллегам о своих предположениях было как минимум уместно. Слушали его все трое очень вдумчиво и серьёзно, ни разу не перебив и не задав лишних вопросов. Лишь Доппо иногда вставлял что-то вроде «где, говорите, Вы услышали о Кулешёвой?» и «а кто Вам сказал его фамилию?». Чуя тяжело вздыхал, повторял снова, ловил недоумение после «у знакомой с рынка» и не торопясь продолжал, забив болт. По окончании длительного монолога оказалось, что про слухи знали все, а значит, подозрения не совсем безосновательны. Ацуши согласно кивнул, сказав, что поддерживает мнение начальника, но Накахара, если честно, от него другого и не ожидал. Намного больше его интересовала реакция Куникиды и Йосано. Первый задумчиво расшатывал дужку на очках, мотыляя ими во все стороны, и что-то там складывал в уме. Вторая же сложила руки на груди, бездумно пялясь в пустоту, и изредка поджимала губы, видимо, тоже размышляя. Накахара бы не удивился, если бы и эту идею забраковали. Не удивился бы, если бы коллеги чисто из вредности начали спорить, ещё больше преуменьшать доводы и скатывать интуицию Чуи до весеннего обострения психоза. Не удивился бы, если бы они оба его проигнорировали, даже не став слушать. И, поверьте, его бы не удивило даже то, что Акико плюнет ему под ноги, пошлёт на три буквы и феерично уйдёт в закат. Но его удивило другое. То, как Куникида, с секунду просканировав лицо всегда готового Накаджимы, сказал, что это имеет смысл, а Йосано вдруг подняла голову и впервые с того дня посмотрела ему в глаза. — Других версий нет. Я не знаю, откуда Вы взяли Ваши так называемые «гипотетические внешние признаки убийцы», но я нахожу их логичными. Мне надоело сидеть без дела, поэтому почему бы и нет. Тёмный взгляд всё ещё был остр, чёрные стрелки всё ещё могли проткнуть насквозь, а губы всё ещё были поджаты в напряжении. Но на её лице не было злости. Не было там и лютой ненависти. Это то, что удивило Чую больше всего. Конечно, Накахара не будет ей падать в ноги за то, что Её Величество так уж и быть прислушалась к мнению такого идиота-холопа. Не будет он её благодарить и за то, что она молча согласилась делать свою работу, а не начала скандалить на пустом месте. Просто он ожидал именно этого, а Йосано вдруг отошла от заданного плана, сделав по-другому. Откуда Чуя взял эти «гипотетические признаки», он, конечно, не признался. Да и вообще, будь его воля, о них бы до сих пор знали только он и Дазай. Однако следопыты-детективы, работающие в одиночку, остались где-то в Америке, пока на России-матушке работали опергруппы. Накахара чисто физически не может делать что-то в тайне от остальных. А значит, пора переходить к временному альянсу. Когда Чуя подходит ближе, Акико наконец переводит на него незаинтересованный взгляд. Оценивающе пробегается по внешнему виду, ловит взглядом дымящуюся между пальцев сигарету и медленно поднимается с насиженного места, молча проходя к пассажирскому сидению. Накахара здороваться тоже не спешит, поэтому, открыв для дамы машину, ещё с минуту затягивается дымом, глядя куда-то в небо. Для сегодняшней задачи ему нужен был напарник. И сегодня карта выпала так, что им могла стать только Акико. Нет, гипотетически на эту роль подходил и Ацуши, что активно рвался на поле боя, чуть ли не прыгая на одном месте: видимо, его уже порядком подзаебала бумажная сложная работа в напряжённой тишине кабинета, а сердце отчаянно желало исполнять свой долг перед Родиной. Накаджима прекрасно подходил и по возрасту, и по внешности, и по одежде — даже менять ничего не нужно. Но Чуя с жалостью отклонил его кандидатуру, признав, что сегодня выход женского пола на арену. Куникида не подходил совсем, так что его присутствие было бы не то что бессмысленным, а даже в какой-то степени отягощающим фактором. Он бы обязательно начал выступать против методов Накахары в таких вещах и стал бы настаивать на традиционных следственных процедурах. Объяснять на пальцах, что такое конспирация и почему не каждый раз можно подойти, в лоб сунуть удостоверение и получить всё, что захочешь, Чуя не стал. Просто указал на Йосано, что, услышав своё имя, удивлённо вскинула брови. И вдруг согласилась. Он не знает, дело ли в том, что ей лично как-то напакостил Достоевский, в вопросах личного интереса или каких-то магических днях женского цикла, но девушка молча выслушала все инструкции, с готовностью кивнула и упорхала из помещения. Доппо чуть челюсть в пол не уронил. А Накахара бы с радостью её подобрал, пока ищет где-то в щелях гнилых досок свою. Тем же лучше для Чуи, к слову. Может, она таким образом готовит какой-то изощрённый план мести, и её поведение — затишье перед бурей. Это совсем не важно на данный момент. Но в голове всё ещё прокручивалась та мерзкая сцена в прошлый понедельник, вызывая фантомную боль в области левой скулы. Да, он был тогда не прав. Не в самом скандале, конечно, но в столь низком оскорблении в адрес женщины — безусловно. И чувство вины давно сожрало бы его с говном и выплюнуло, если бы не одно воспоминание о том, кто это всё начал. Её никто за язык не тянул. Но она, если задуматься, по-настоящему его так низко не оскорбляла. Конечно, он не будет извиняться. Она, возможно, этого не ждёт и даже не думает в сторону того, чтобы сделать это в ответ. Всё, что сейчас между ними, — взаимное раздражение и жуткая неприязнь. А ещё — сегодняшнее задание. Но она почему-то согласилась. Может, потому что тоже поняла свою вину, что было бы утопией, или наконец-то научилась разделять личное и работу. И только из-за этого Чуя скажет то, что до сих пор не укладывается в его собственной голове. — Сегодняшнее дело крайне важно, — начинает он, усаживаясь на водительское сидение. Йосано не смотрит на него, разглядывая влажные дорожки капель на лобовом, но Накахара знает, что она его слушает. — Поэтому… я понимаю ситуацию, сложившуюся между нами. Но я предлагаю её отложить. Хотя бы на сегодня. Нас двое, и Куникиды, который может вовремя развести между нами руки, уже не будет. Мы должны работать максимально сообща, потому что это в наших общих интересах. Хотя бы пару часов постарайся потерпеть моё общество. Я, в свою очередь, постараюсь сделать точно так же. Если тебе есть, что мне сказать, то говори сейчас, на берегу. Перед зеркалом, очевидно, не репетировал. Девушка поворачивает голову, проходясь по нему насмешливым взглядом снизу вверх, и молчит несколько секунд, будто действительно размышляя. — Все мои мысли однотипны и были озвучены не один раз, поэтому не буду утруждаться повторением. Но это не значит, что они претерпели изменения, — не слишком весело, но и не слишком зло ухмыляется она. — А у тебя есть ещё какие-то претензии? Кроме комментариев насчёт моей личной жизни. Чуя закатывает глаза. — Пока не появились. Если найду, обязательно уведомлю. — Отлично, — она по-хозяйски разворачивает зеркало заднего вида, поправляя помаду на губах. — Значит, по рукам. И даже первой протягивает ладонь для лёгкого рукопожатия. Видимо, примерно такой же текст крутился не только у него на уме — правда, в более извращённой форме. Накахаре абсолютно плевать, главное, что все формальности соблюдены. А значит, хотя бы за одну проблему можно не переживать. Поэтому он тихо выдыхает, когда всё же заводит мотор и трогается с места. Ехать минут пятнадцать, и дорога проходит в спокойной тишине, где Йосано смотрит в окно, изредка подсказывая, куда лучше свернуть: видно, как ей непривычно сидеть на пассажирском, а не непосредственно руководить процессом. Поэтому Чуя старается не перечить, радуясь хотя бы тому, что удалось достичь какого-никакого перемирия. Он паркуется во дворах подальше от точки назначения даже при условии, что на машине нет никаких опознавательных знаков: предосторожность никогда не будет лишней. До места приходится минут пять ещё пройти пешком. Но в итоге они оба останавливаются в тени лысой ивы, которой горе-парикмахер по какой-то причине решил сделать каскад, и аккуратно выглядывают из-за ветвей в сторону местной курилки, у которой уже столпилось несколько группок студентов. Выяснить полностью расписание Достоевского было довольно сложно, поэтому пришлось ориентироваться на воспоминания Нюры. Вроде как, по пятницам у него всего три пары друг за другом с самого утра, а во вторую смену — изредка несколько замен, а то и вовсе сплошные окна. Соответственно, Фёдор должен быть в колледже только в первую половину дня. Отложив ещё часик на то, чтобы молодой преподаватель мог вдоволь насидеться в учительской за проверкой рефератов, Чуя рассчитал, что лучше всего наведываться на чужое место работы не раньше трёх часов дня. Пересечься с подозреваемым было бы провалом, поэтому пришлось выехать так поздно. Желтоватое здание с перекрестием молотов над главным входом и гордым названием «Приморский Горный Техникум», по факту представляющее из себя многопрофильное учреждение среднего специального образования, далеко не был гордым. Он стоял огромным инородным телом посреди небольшого леса, поэтому лестницы почти античного образца казались ещё более нелепыми. Знакомый триколор от грязи посерел, частично заклеенные, а где-то в открытую поломанные стёкла были подобны чёрным глазницам, упирающимся в вид бескрайних гор, огромный огороженный металлической сеткой стадион напоминал полигон для тестирования атомного оружия, а небольшой дворик прямо под окнами администрации пустовал. Антураж, конечно, до ужаса устрашающий: таким только дошкольников пугать, мол, будете плохо учиться — попадёте после восьмого класса в этот замок с привидениями. И именно это заведение заканчивал практически каждый житель Партизанска? Теперь Чуя понимает, почему они все такие хмурые, а это он ещё внутри не был и с рассыпающимися на месте преподавателями не общался. Теперь ясно, почему за Достоевского здесь так держатся: он единственная надежда на хотя бы минимальную посещаемость семинаров, потому что сам Накахара, если бы учился здесь, только и делал бы, что прогуливал. — Итак, — передёргивает плечами он, наконец оторвав взгляд от сей плачевной картины, — ты всё помнишь? — Я-то помню, — хмыкает Акико, перекинув волосы через плечо. — Вот только кого мне вылавливать и что им говорить, не совсем ясно. Я понимаю, что должна узнать про Достоевского. Но что мне им вещать? «Привет, девчонки, видели сегодня Федьку? Ну и домашку он задал, просто жесть. Всегда говорила, что он мудак последний. Кстати, вы не знаете, правда ли он с Кулешёвой спал?» Мда. План, конечно, на ладан дышит, но другого не дано. Сегодняшняя их задача — выяснить как можно больше о преподавательской деятельности Достоевского и о слухах, что ходят вокруг него в самом колледже. Но при одном условии: узнать это нужно без упоминания того, что его подозревают в многочисленных убийствах, что узнаёт об этом Следственный комитет и о чём именно они узнают. Три икса в уравнении без ответа — считайте, мол, сами. Для этого и нужна была конспирация: в таком огромном колледже знать каждого в лицо практически невозможно, поэтому Акико должна была смешаться со стайкой девушек на заднем дворе и попытаться поговорить с ними о молодом преподавателе, а Накахара незамеченным пройти к кабинету директора для разговора. Йосано со своей задачей омолодиться справилась. Отсутствие знакомого макияжа, неуложенные волосы и более расслабленный внешний вид в купе с и так красивым молодым лицом скинули ей лет пять, и теперь девушка выглядела если не на восемнадцать, то хотя бы на заслуженные двадцать. Чуе и делать ничего не нужно было: ему всегда дают меньше из-за роста, поэтому достаточно было поменять пальто на куртку и убрать волосы под ворот водолазки. Директору, конечно, придётся сказать правду, иначе просто не выйдет получить нужную информацию. Но весь остальной колледж не должен был знать, что в кабинет заходит капитан Следственного комитета, а не студент последнего курса. Для таких действий Накахара слишком узнаваемое в городе лицо. Правда, даже в столь продуманном плане оставались широкие дыры из-за недостатка информации: к кому именно Йосано следует подойти и как Чуя должен пройти к кабинету директора, если понятия не имеет, как выглядит планировка здания изнутри? — Ну, если они догадаются, что ты никакая не студентка, а просто незнакомая девушка, доебавшаяся до них в курилке, это будет полный провал, — говорит Накахара. — Поэтому нужно ловить тех, кто ещё не успел раззнакомиться со всеми. Курс первый, на крайняк второй. Выбирай тех, кто помладше выглядит. — Смешно и неудобно, — фыркает Акико. — Откуда первому-второму курсу знать о похождениях нашего альфача? Это же два года назад было, когда они ещё за партами в школе штаны просиживали. До них только слухи могли дойти. А могли и не дойти, если он у них не вёл. — Он же химию и математику преподаёт. Значит, первый курс любой специальности должен его знать. — Он профильный математик и профильный физик-химик, он может и не вести базовые предметы и заниматься исключительно своими специальностями. — Колледж провинциальный, откуда у них столько преподавателей, чтобы разделять профильную и непрофильную химию? Я не удивлюсь, если у них органику ведёт трудовик. — Какой трудовик в колледже, Накахара? — Самый настоящий. Действительно, иногда экономику заменяет, — в чужом голосе, прозвучавшем откуда-то из-за спин, явно читается улыбка. Йосано широко распахивает глаза, резко развернувшись в сторону источника звука. И по этой реакции Чуя понимает: ой, сука, мать его за ногу. Слава богу, они вместе не шли в разведку: не прошло бы и секунды, как они бы уже сидели связанные на стуле без ногтей. Ну вот, блять, как так можно было? Они же даже не зашли ещё, а уже провал. Юноша тяжело вздыхает, судорожно прокручивая в голове, как сгладить углы этой огромной проблемы, медленно поворачивается и… Ого. И застывает на месте, глядя на ту самую проблему. У проблемы светло-каштановые волосы, развевающиеся от порывов ветра, и аккуратная чёлка, падающая на глаза. Проблеме лет девятнадцать, она одета в чёрную олимпийку и синие джинсы. Проблема прислонилась спиной к стволу ивы, зажав между пальцев сигарету и мягко стряхивая пепел. У проблемы ярко-зелёные глаза, в солнечных лучах сияющие не хуже изумрудов, и просто невероятная улыбка, с которой она заинтересованно разглядывает их. Чуе приходится вдохнуть снова, потому что, вроде как, он забыл, как это делается. Он забыл абсолютно всё, что хотел сказать. Вот это проблема. — А насчёт Достоевского, — спокойно продолжает она, затягиваясь вновь, — товарищ следователь был прав: он ведёт у всех первых курсов, так что можете к любому подходить, не ошибётесь. Другой вопрос — зачем вам это? Если хотите, я упрощу вам задачу: одногруппники Алины сейчас на парах, так что если вы тут за этим, то подождите минут… — она роняет взгляд на наручные часы, — …пятнадцать. Матвиенко всегда отпускает пораньше, ей лень досиживать полтора часа в обществе этих недоумков. — Девушка, — протягивает Йосано, нахмурившись. Чуя так и не смог выдавить ни слова, тупо пялясь на незнакомку перед собой, — а Вы, собственно… — Вика Синкевич, — будто спохватившись, отвечает она, затушив сигарету в коре ни в чём не повинного дерева и подойдя ближе, — приятно познакомиться. Вы не подумайте, я за вами не следила или что-то в этом роде. Просто случайно стала свидетельницей и решила чуть-чуть помочь, раз вы находись в недоумении. Мне не сложно, можете не благодарить. — А почему ты вообще здесь, а не со всеми? — наконец совладав с языком, как можно строже спрашивает Накахара. Ответная улыбка и томный взгляд зелёных глаз определённо сбил бы с него всю спесь, если бы он не умел держать лицо. — Проиграла одногруппнику желание, и он, почему-то не воспользовавшись такой возможностью, решил отучить меня курить. Теперь приходится прятаться не только от директора, но ещё и от него. Знаете, под этой ивой местная курилка преподов: они почему-то боятся, что, если студенты узнают об их вредных привычках, пропадёт уважение, поэтому скрываются здесь. Смешно и неудобно, конечно, потому что со студенческой курилки прекрасный вид на ноги. Так что вам очень повезло, что вам попалась я, а не сам Достоевский. — А он что, ещё в колледже? — зачем-то спрашивает Чуя. Нет, правда, почему он задаёт эти вопросы ей? Разве он не собирался отвадить её какой-нибудь угрозой подальше от следственных тайн? Судя по удивлённому взгляду Йосано, которая медленно делает дыру в его профиле, она в шоке. Не она одна, признаться честно. Вика, явно довольная продолжением диалога, задумчиво перебирает длинную цепочку с подвеской в виде креста на шее. — Ушёл около часа назад. Она загадочно хлопает ресницами, переводя взгляд с одной на другого. Йосано положила руки на талию, упрямо глядя в землю, а Накахара медленно сложил руки в карманы куртки, прочистив горло. Настало время неловкой тишины, в которой никто не знает, что делать дальше. Свидетельница им, конечно, сообразительная попалась. Интересно, она узнала Чую из-за слухов, или так быстро сложила два плюс два, разгадав тайну их профессии? Спасибо, что хоть за извращенцев, подглядывающих из-за деревьев за малолетками, не приняла. И как только он её не заметил? Неужели настолько задумался, что даже банально оглядеться не пришло в голову? Самое время сказать, чтобы девушка забыла весь этот диалог и, желательно, сама ушла куда-нибудь в противоположном направлении. Очень плохо, что она услышала их разговор о Достоевском, — понапридумывать можно всякого, а чистосердечно признаваться в том, что они здесь не за алиниными одногруппниками, а за нынешним подозреваемым, никто не собирается. Акико уже открывает рот для того, чтобы что-то сказать, но студентка лишь качает головой, понимающе улыбнувшись. — Я никому не скажу. Ситуация комичная, но неприятная. Прошу прощения, что влезла не в своё дело. Если я могу как-нибудь помочь, чтобы загладить свою вину, я была бы не против. Может, вам поговорить конкретно с кем-то нужно? Или, ну, не знаю, рассказать про кого-то. — Вообще-то да, можешь, — чуть поразмыслив, отвечает Чуя, — мне нужно попасть к директору… Или ректору, я не знаю, как это в колледжах… — Директриса у нас. — Отлично. Мне нужно попасть к ней, желательно не засветившись перед охранниками. Проведи меня через главный вход, и будем считать, что мы квиты. — И, на будущее, попрошу не разглагольствовать сильно о том, что ты нас вообще видела, — всё же вставляет Акико, пройдясь по чужой фигуре скептическим взглядом снизу вверх. — А о подробностях этого разговора я вообще молчу. Это не закончится ничем хорошим ни для тебя, ни для нас. Усвоено? — Конечно, — с готовностью кивает Вика, и, следуя за двинувшимся в сторону здания Чуей, невесомо касается её плеча. — Вот эта группка девочек — второй курс. Женя, Даша, Кама и Яра. Болтливые, так что расскажут всё, что хотите, если правильно заведёте диалог. Удачи! Йосано кидает недовольный взгляд в сторону упорхающей девушки — видимо, данная особа ей ой-как не понравилась. Накахара её чувств не разделяет, да и на напутственные слова времени не тратит: лейтенант сама догадается, что делать с кучкой подростков, удача здесь совершенно ни к чему. Здесь они с напарницей и разделяются. Она, ещё с минуту раздражённо посмотрев им вслед, выуживает из кармана пачку сигарет, а Чуя уходит с другой на своё задание. Мда, в команде произошла небольшая замена игроков. Вика на разговоры не напрашивается и, казалось, пока проверяет, насколько они были бы уместны. Зато практически в наглую рассматривает Накахару с лёгкой улыбкой, пока следователь делает вид, что этого не замечает. Ну, или очень старается сделать вид, что его это совершенно не волнует. Стоит признать, по крайней мере внешность у Синкевич невообразимо цепляющая. Чуе трудно сказать, что именно его так впечатлило, потому что, на первый взгляд, в девушке не было ничего из ряда вон. Да, симпатичная, да, интересная, но ничем не примечательная. В смысле… в общем, он соврёт себе, если скажет, что совсем ничем не примечательная. Что-то же так сильно ввело его в ступор. Может, зелёные глаза, бесцеремонно вонзающиеся в твои собственные; может, длинные пальцы, так элегантно обхватившие сигарету; может, блестящие волосы, так красиво обрамляющие молодое лицо. В то утро Чуя был прав. Сейчас ему абсолютно плевать, какие у его спутницы ноги. Хоть перебинтованные, хоть кривые, хоть косолапые. Наверное, только их отсутствие сейчас бы его по-настоящему смутило. Видимо, здесь дело определённо не в бинтах. Боже, ей восемнадцать хоть есть? Или он сейчас ступает на кривую дорожку Достоевского? — А на пары тебе не нужно? — хрипло спрашивает он, когда они ступают на белёсые ступеньки одной из широких лестниц. Вика, идущая чуть позади, продолжает разглядывать его профиль, и это… да, это правда очень льстит. Вопрос в самом деле очень хороший. Потому что, как он понял, учебное время ещё не кончилось, а студенты просиживают его не за партами, грызя гранит науки или какой-нибудь булыжник, больше подходящий Партизанскому колледжу, а на местной курилке. Если бы пары кончились, то всех бы как ветром сдуло: кто захочет находиться в пределах ауры этого заведения дольше, чем необходимо. — У меня форточка, — пожимает плечами Вика, словно радуясь, что он начал диалог первым и упростил ей задачу. — Так что я абсолютно свободна для помощи добрым следователям. — Только не кричи об этом на каждом шагу, ладно? Девушка вскидывает ладони кверху, обозначая безоговорочную капитуляцию. — Больше не буду, прошу прощения. Короче, мои все ушли в магазин, так что делать мне всё равно нечего. Если нужно, я могу ещё чем-нибудь помочь, кроме своих услуг путеводителя. — А что ты можешь сделать? — хмыкает Накахара. — Всё, что хотите, — заговорщически подмигивает она. — Но вообще я неплохо общаюсь с преподавателями. Как минимум, с теми, кто у меня ведёт. Я староста и стараюсь помогать всем, кому только получается, лишь бы на экзаменах запомнили и легче ставили. Так что если Вам нужно что-то разузнать у них, чтобы это выглядело менее подозрительно, то я могу поговорить с кем-нибудь сама. Чуе в целом не нравилась мысль о том, что в это втягиваются посторонние. Дело тут было совершенно не в Вике — как раз здесь сыграло именно то, что к нему подошла именно она. Но если бы Накахара знал, что сможет обойтись без чужой помощи, он бы определённо сделал это самостоятельно. Обидно, что в этот раз какая-никакая подмога необходима, — как тогда, с Айгуль на рынке. Правда, в целом… это и впрямь было бы очень кстати. Допрашивать преподов по поводу их коллеги было бы слишком подозрительно, поэтому он изначально и не думал в эту сторону: остановился на директрисе, и то при условии, что придумает ей какую-нибудь правдоподобную легенду. Но поговорить с другими сотрудниками колледжа было бы неплохо. Очень даже. — Только вот по поводу чего узнавать…— продолжает девушка с явным намёком. — Вы там про Достоевского говорили… Зачем Вам про него? Неужели он как-то связан с тем, что Вы расследуете? Блять. А вот это уже плохо. Чуя не знает, что ей ответить, поэтому быстро мечется глазами по округе, пытаясь найти, за что зацепиться. Значит, она всё-таки узнала его. И это херово, но не слишком критично. Если она знает, что Накахара и есть тот самый приезжий следователь, расследующий дело о маньяке, то соврать, что он сейчас разбирается с чем-то другим, не выйдет. Можно было бы наплести ей сопливую историю о том, что Кулешёва наконец решилась написать заявление на своего насильника и Следственный комитет пытается на него выйти, но теперь это не имеет смысла. Слишком читаемая ложь. К тому же, просто отвратительно, что она слышала что-то о Достоевском: наплести про то, что они здесь за той же Алиной, про которую подумала Синкевич с самого начала, — тоже мёртвый номер. Значит, нужно импровизировать. И одновременно обелить Фёдора Михайловича настолько, насколько возможно. — Он наш потенциальный свидетель, — выдыхает Чуя, ещё даже не придумав до конца, как вывести это всё в нужное русло. Но если он будет молчать дольше, фальшь в голосе может стать ещё заметней, — поэтому нам захотелось узнать, что он за личность. В городе много слухов ходит. Говорят, он тоже далеко не безгрешный. Мы пытаемся понять, можно ли ему доверять. Вышло вполне складно. Ну, настолько, насколько можно было придумать за такой короткий промежуток времени. К тому же, Вика, кажется, ничего не заметила. Лишь удивлённо распахнула глаза, доверчиво кивнув, и коротко улыбнулась. — Тут Вы правы. Без греха в нашей глуши только мёртвые. — А ты что, тоже об этом в курсе? — Вы лучше спросите, ходила ли я в садик или праздновала ли я Новый Год. О таком, я уверена, даже наши дворовые коты знают и перемяукиваются друг с другом, чтобы выяснить побольше деталей. Но, знаете, как-то быстро всё замялось. У тогдашних первашей даже языки ещё не устали перемывать эту ситуацию по косточкам. Непоколебимая репутация, которая была у него всё время, даже не пошатнулась. Он всегда был единственным нормальным преподавателем-мужчиной — повторюсь, нормальным, — и единственным, у которого из жопы ещё песок не сыпется, извините за мой французский. Так ещё и мозги имеются — у нас такое на вес золота. В общем, на пенсию не уйдёт и из города не уедет, поэтому за него все здесь очень держатся. Тем более, в других проступках он замечен не был, не считая той… мелкой проблемы, — она показательно вскидывает брови. — Лично у меня он вёл только на первом курсе. Давно это было, так что я плохо помню. Но даже так могу сказать, что он намного лучше всех тех, кто преподавал до этого и после этого. Прекрасно говорил, прям видно, что ещё с огнём в глазах, хотя мне трудно представить, как может кто-то говорить с огнём в глазах о химии. Никогда не валил, всегда помогал, если нужно, да и в целом со студентами всегда был на одной волне. Я понимаю, что в контексте того инцидента это прозвучит жутко, но подростки всегда к нему тянулись. Тогда ещё никто не знал, да и, даже когда узнали, запал ни у кого не исчез. Это всё равно лучше той тётки, что заменяла, пока шло разбирательство: поверьте, ужасная женщина. Правда, несмотря на всё своё расположение, он мне всё равно казался… ну, знаете, будто не до конца с тобой. И студенты, и коллеги-женщины на него всегда вешались, а он словно всегда сам себе на уме. Вроде и говорит с тобой, вроде и улыбается, спокойно разъясняет, а сам будто… будто спешит куда-то. С непоколебимой репутацией, имеющий расположение среди коллектива, сам себе на уме. Если бы рядом стоял Дазай, он бы определённо хлопнул ладонями друг о друга, сказав что-то вроде «три выстрела — ни одного промаха, доставай наручники, товарищ следователь, будем арестовывать». Но Чуя осаждает сам себя: это всё ещё ничего не доказывает. Достоевский может хоть вообще под все предположения подходить, но, тем не менее, к делу это как улику не прикрепишь. Нужно что-то более весомое, чем просто слова. Тем не менее, отчаиваться нет повода. Фёдор всё ещё идеально вписывается в контекст маньяка, а значит, добыть сведения посерьёзней — лишь вопрос времени. Тем временем они наконец заходят в само здание. На вахте сидит охранник в тёмно-синей форме, однако, по факту, толку от него никакого: седеющий мужчина упёрся взглядом в кроссворд, лежащий перед ним, и глубоко погружён в рассуждения. Да настолько глубоко, что механически помешивает давно выпитый чай в пустой кружке. Да уж, с такой охраной страна может спать спокойно: и маньяк не нападёт, и муха не пролетит, и незнакомый мужчина, притворившийся студентом, не пройдёт. Чуя выглядит максимально непринуждённо, когда первым проходит в большой холл, и ждёт, пока Синкевич мило улыбнётся наконец поднявшему взгляд мужчине. Хватает одного приветственного взмаха рукой, что бы взгляд как поднялся, так и упал обратно: Вику он узнал, а на Накахару даже не посмотрел толком. Блеск, конечно, но в данной ситуации даже на руку. Хотя если бы юноша на самом деле был террористом, а не следователем, он бы даже обиделся за такую халатность в свою сторону. Изнутри техникум выглядит ничем не лучше, чем снаружи. Потрескалась светло-жёлтая краска, подсохли высокие растения — Чуя всё ещё понятия не имеет, к какому биологическому виду они относятся, но почему-то во всех учебных заведениях они всегда одни и те же. Подоконники в некоторых местах проломались под весом разваливающихся на них учеников, потолок, наверное, протекает, потому что в некоторых углах видны тёмные разводы на белоснежной побелке. Коридоры пустуют — всё ещё идут занятия. Из-за дверей слышится сдержанное бу-бу-бу в несколько голосов. Сравнивать провинциальный колледж с лучшим университетом Приморья, в котором учился сам Чуя, — тем более, с юридическим факультетом, — очевидно, не самое выигрышное дело. Однако это место очень напоминает ему его собственную школу. Да, не в лучшем её виде, но всё ещё среднестатистическую и ничем не примечательную. Пол относительно чистый, стены не крошатся, огнетушители по пожарным щиткам расставлены, и даже камеры наблюдения, вроде как, совсем новые, стоят на своих местах — уличить администрацию не в чем. Видно, что стараются нарисовать для горькой таблетки привлекательную обёртку. Получается ли? Судить трудно, потому что у местных выбора нет: либо учишься здесь, либо в меде через квартал, либо в академии, либо уезжаешь в другой город. — Если бы ты могла поговорить с преподавателями, я был бы тебе очень благодарен, — тихо произносит Чуя, когда они отходят от вахты на достаточное расстояние. — Но слёзно прошу сделать это как можно аккуратней: лишние слухи нам не нужны. Это ясно? Вика задорно улыбается, перекинув волосы через плечо. — Всё будет в лучшем виде, можете не сомневаться. Накахара проходится по ней не совсем доверчивым взглядом снизу вверх, однако свои сомнения озвучивать не решается. Дают — бери. Не берёшь — сочиняй для преподов легенды сам и разгребай последствия. — Отлично, — в итоге вздыхает он. — Тогда ты шуруй на педсовет, а я поднимусь к директрисе. — Мы уже, кстати, прошли нужную лестницу, — как бы невзначай произносит девушка и, когда Чуя резко тормозит, нахмурившись, лишь непричастно пожимает плечами: — Вы так уверенно шагали, я не хотела сбивать Ваш курс перед охранником. Но вообще Вам туда, — она указывает пальцем в обратном направлении, намекая, что у входа стоило свернуть налево, а не, как следователь, напролом идти прямо, — а мне туда. Так что здесь наши пути и расходятся. Если мы снова пройдём вместе возле дяди Толика, это будет чрезмерно подозрительно. Когда-то Чуя сказал Йосано, что ему не нравится остроумные девушки. Кажется, он внаглую соврал. — Ладно, допустим, — сконфужено откашливается юноша, быстро меняя тему: — А что у вас за директриса там? Нормальная дамочка? — Ну что Вы! Бабушка-лапушка! — усмехается Вика. — Очень разговорчивая, помочь предложите — она будет рада. Нет, правда, очень добрая женщина. Если бы Вы знали, скольких отсюда не отчислили благодаря ей, наверное бы, начали бы посерьёзнее за наш колледж браться. — Больно нужны мне вы, — хмыкает Накахара. — Тогда расходимся. Я, если что, тебя под ивой подожду. Только надолго там не зависай: у меня нет времени ждать, пока вы с бабками чаи гоняете. Она сдержанно взмахивает рукой на прощание, всё так же очаровательно улыбаясь, и вприпрыжку ретируется за поворот, оставив после себя лишь шлейф цветочных духов. Накахара ещё несколько секунд смотрит ей в след, глубоко вдыхая носом. Ну и дела, конечно.

***

Директриса действительно оказалась невысокой женщиной преклонных лет с приглаженными на одну сторону седыми волосами и огромной папкой под мышкой. На шее на золотой цепочке болтались очки в дешёвой оправе, которые, на самом деле, она снимала только на нервной почве, потому что без них не видела практически ничего. На плечи накинута длинная шаль, а старые пальцы шустро перебирали бумажки, когда он зашёл. К визиту Следственного комитета женщина отнеслась максимально ответственно: быстро спохватилась, пригладив причёску, дёрнулась пожать чужую руку, представилась Людмилой Игоревной и стала нервно расспрашивать, не её ли снова что-то натворили. Про «снова» Чуя переспрашивать не стал: у него уже был заготовлен шаблон разговора, который и станет мнимой причиной его прихода. По легенде он затребовал архивные документы с адресами и номерами студенток, выпустившихся пять-шесть лет назад, якобы для поиска самой первой неопознанной жертвы маньяка. Её личность до сих пор не установлена, заявление о пропаже всё ещё никто не подал, расклеенные листовки всё ещё не принесли никаких результатов, продолжая украшать фонарные столбы и заборы. А значит, пора приступать к поискам самостоятельно. Подавляющее большинство населения поступало именно в этот колледж, а так как и Алина, и Эльза тоже учились здесь, нельзя исключать вероятность, что и первая жертва могла быть одной из огромного потока абитуриентов. Если она, конечно, из Партизанска, потому что Накахара всё ещё рассматривал вариант того, что девушка могла быть из деревень выше по реке. Задача максимально проста: обзвонить всех выпускниц, произвести их учёт и выяснить, где кто находиться: все ли на своих местах, никто не переезжал ли, никто не пропадал ли. И, при самом лучшем раскладе, одной из неотметившихся и будет наша неопознанная. Так станет возможно установить личность, соотнести её с личностями остальных жертв и найти схожести или, наоборот, отличия. Работа, конечно, это грязная: столько людей обзванивать и стольких просить отметиться если не лично, то хотя бы через родственников. Но в участке продолжает скучать ничем не занятый Куникида, Ацуши совсем скоро закончит с иском Макаровой, а завтра может и Йосано подключиться. В крайнем случае посадим за телефон Акутагаву с его бригадой: уж там точно скорость взлетит, как на трамплине. Но это всё, конечно, лишь предлог. На самом деле Накахара тут не за этим. Главное, чтобы женщина не заметила подвоха, и согласилась на эту авантюру, ничего не заподозрив. А кто в здравом уме откажется помочь в поисках пропавшей девчушки, тем более, что это может быть одна из твоих студенток? Правильно, никто. Вот и Людмила Игоревна соглашается, быстро закивав головой и кинувшись к огромным шкафам в соседнем помещении. Пока женщина копается в огромных стопках, выискивая нужные года и знакомые фамилии, Накахара заводит непринуждённый диалог о том, знала ли директриса погибших Лилову и Вишнякову. И она охотно вступает в него, начав чуть ли не со слезами на глазах вспоминать, какими умницами-красавицами были её ученицы. Говорит очень искренне, видно, что действительно всем сердцем предана своему делу и своим студентам. Но ничего нового Чуя, конечно, от неё не узнаёт. Лишь сухие факты, которые ему уже давно рассказали все их друзья и знакомые. Однако Людмила Игоревна, спустя пятнадцать минут спокойной беседы, окончательно расслабляется и перестаёт воспринимать Чую как кого-то чужого. Тема постепенно смещается к самому колледжу, и вот старушка уже с огнём в глазах рассказывает о достижениях, олимпиадах, наконец-то выделенных средствах на летний косметический ремонт и новой системе видеонаблюдения, с которой ей так кстати подсобил один из её выпускников. Накахара слушает её в пол-уха, иногда кивая или согласно мыча, чтобы не сильно теряться, а сам судорожно прокручивает в голове все варианты того, как ненавязчиво упомянуть про преподавательский состав. Вернее, не про весь преподавательский состав, а конкретно про одного человека. И такой шанс ему выпадает совсем скоро. Когда он, воспользовавшись советом Синкевич, предлагает свою помощь, чтобы перенести всё необходимое обратно в кабинет. Женщина улыбается, минуты две для вежливости поотнекивавшись, а после всё же передаёт в чужие руки высокие стопки, чуть ли не равные её собственному росту. — А как у вас с мужчинами здесь? — аккуратно начинает Чуя, опуская бумаги на чуть ли не хрустнувший под их весом стол. — А то, смотрю, помочь некому, всё сами таскаете. — Ой, да что Вы, — отмахивается Людмила Игоревна. — Студенты у нас крепкие, особенно на рабочих специальностях. — А преподаватели? У нас, например, мужчин в педсоставе почти не было. Казалось бы, на милицейских учат, а одни женщины вели. Так что мы таскали все вместе, помогали всегда. Конечно, Накахара сейчас нагло врёт: женщин у них среди преподавателей было штук пять, а всеми юридическими дисциплинами всегда заведовали мужчины. Но директриса об этом не знает, да и не нужно ей сейчас об этом знать. — Ну, есть парочку, да, — пожимает плечами она. — Не сильно жалуемся. — И что, тоже деды какие-нибудь? — усмехается Чуя. Старушка прыскает, положив руки на талию. Кажется, её такая странная смена темы никак не смутила, а наоборот даже, определённо пришлась по душе. — Да ладно Вам, не такие уж они и старые. Много выдающихся, особенно по экономике. Это, конечно, да, Фёдор Михайлович постарался. — Да? — наигранно удивлённо вскидывает брови Чуя. — А что за Фёдор Михайлович? — Да наш преподаватель многопрофильный. Ольга Викторовна когда на пенсию ушла, он стал ещё и химию для первокурсников вести, а так на высшей математике и экономике специализируется. Очень выручает. — И как у него со студентами? Мне почему-то казалось, что в преподавательской деятельности женщинам легче. И нормально общий язык со всеми находит? Ещё и, как Вы говорите, молодой. — Ой, я сама удивляюсь, — вздыхает женщина, подняв очередную стопку личных дел. — Но ему, наверное, легче из-за возраста. Студентам с ним, конечно, интересней, чем с нами, старпёрами. Поэтому парни всё с ним дружбы ищут, а девочки очень легко на контакт с ним идут. Не жалуются, вроде как. Хотя… — она вдруг замялась, опустив глаза в пол, и Чуя сразу понял, про что она так резко вспомнила, — ну, был там один инцидент… Но это только между нами. Только между нами. А ещё между Лилей Кулешёвой, её родителями, одногруппниками и всем городом. — Конечно, — как можно более непринуждённо говорит он, забирая у неё тяжёлую ношу, — это же только пока мы носим. Видно, что, даже при хорошем отношении к собеседнику ей всё ещё трудно говорить о таком с человеком из органов. А значит, она тоже покрывает Достоевского. Может, и неосознанно, но факт есть факт: Вика не соврала, когда сказала, что за него здесь очень держатся. Но все его старания с милой дружеской беседой оказались не зря. Кажется, только благодаря ей она всё же решается поделиться с Накахарой такими непристойными подробностями внутренней жизни колледжа за античным фасадом. — Да пару лет назад жаловаться приходил один папа. — А на что жаловался? — Там по мелочи, не берите в голову, — отмахивается директриса, пытаясь как можно сильнее преуменьшить ситуацию в глазах собеседника. Почему Чуя об этом знает? Потому что нельзя назвать простой жалобой тот скандал, который устроил отец Кулешёв, когда обо всём узнал. — Девочка сама себе придумала какие-то отношения с преподавателем, и папа приходил разбираться. — И вы разбирались? — с ясным намёком спрашивает Накахара. — Господи, Фёдор Михайлович — уважаемый человек. Зачем ему заниматься такими низкими вещами? Он же мой выпускник, я его ещё вот таким помню. Он бы ни за что с ученицей не имел дел. А то, что студентки на него вешаются, — совсем не новость. Когда он только начал работать, у него от таких «поклонниц» проходу не было. Образованный, порядочный, молодой. Вот все и повлюблялись. Но он же всем отказывал всегда. Повторюсь, Фёдор Михайлович — крайне порядочный человек. А эта, судя по всему, сильно обиделась на отказ и решила так ему отомстить. История не нова, знаете ли. Тем более, что никаких доказательств ни у кого нет. Только какие-то призрачные свидетели. Что мне, из-за слухов увольнять такого хорошего преподавателя? Чушь какая! Накахара кивает, взявшись за последнюю стопку, а Людмила Игоревна принялась пересчитывать папки, чтобы точно ничего не забыть. Кажется, на этом диалог о Достоевском можно и закончить. Значит, никаких доказательств того, что Фёдор действительно спал с Лилей, нет? Она упомянула что-то про свидетелей, но, справедливости ради, свидетели были и у конфликта Чуи с материю мальчика, перебежавшего через дорогу. Это может действительно оказаться слухами, высосанными из пальца от нечего делать. Накахара сильно сомневается, что Кулешёва могла намерено подставить своего преподавателя, потому что в первую очередь подставила саму себя. Репутация Достоевского даже не шелохнулась, а вот позор, накрывший всё её семейство, словно цунами, с головой, был слишком велик. В таким ситуациях общественность всегда будет осуждать жертву. Тем более, мужская его половина. Зачем это нужно было Лиле и её семье? Неужели она правда породила слухи лишь из мести? Интересно, конечно. Тем не менее, если сплетни окажутся правдой, Чуя очень разочаруется в администрации колледжа. Потому что прикрывать насильника только потому, что он «порядочный», «так бы не поступил» и «бесценный преподаватель», — настоящая грязь. Мило попрощавшись с Людмилой Игоревной, что заботливо помогла связать всю макулатуру вместе и гостеприимно предложила ему зайти ещё по какому-нибудь менее грустному поводу, Чуя наконец покинул душный кабинет директора. Он рассчитывал на менее объёмную документацию, потому что теперь ему придётся тащить до машины килограмм двадцать бесполезного мусора. Правда, насколько он бесполезный, можно будет судить только тогда, когда Куникида и Ацуши всё переберут. Ох, перебирать они это будут долго. И Накахара очень рад, что больше не в его полномочиях маяться этой дурью: работы здесь на неделю, потому что добрая старушка дала личные дела всех выпускниц со всех специальностей за два года. Но, кое-как вытянув свою тушу вместе со своей ношей в проход, Чуя понимает, что его уже ждут. — Что-то Вы долго, — скучающе вздыхает Вика, оторвавшись от противоположной стены. — Я уже заждалась. Накахара чуть заметно дёргается, не ожидав такого резкого оклика, что заставляет девушку всё так же очаровательно улыбнуться. Охренеть. А он уже успел совершенно забыть о ней. Как хорошо, что она так умело о себе напомнила. — Значит, это ты что-то подозрительно быстро справилась, — возвращает ей он. — Что, они подготовились к твоему приходу? Заранее досье составили? — Нет, просто чего ж с хорошим человеком не поговорить. Вы же, вон, тоже вовсю болтаете. Чуя уже собирался ответить что-то очень остроумное, но тут Синкевич кидает взгляд на огромные перевязанные стопки бумаг, высоко вскидывает брови, но, вместо вопросов о том, нахрена ему это всё нужно, предлагает свою помощь. Предложение, признаться честно, очень заманчивое: бичёвка уже неплохо порезала ладони. Но он из принципа отказывается. Ещё бы, блять, принимать помощь от девушки или взваливать на столь хрупкое тело подобную тяжесть. Вика лишь пожимает плечами, подходя ближе. По голове, словно тяжёлый кирпич, снова бьёт лёгкий цветочный аромат духов. — Ну и что ты такого узнала, агент ноль-ноль-семь? — спрашивает Накахара, когда они медленно движутся в сторону лестницы: через пять минут кончиться пара и все повываливают в коридор. К этому моменту подставного студента-капитана должен уже и след простыть. Тем более, на улице всё ещё скучает Акико, и будет очень здорово, если болтливые подростки не заебали её настолько, чтобы она начала наезжать на него за нерасторопность. — Да ничего такого. Во-первых, это Вам, — Вика плюхает сверху одной из стопок белоснежный лист А4, а на вопросительный взгляд следователя лишь самодовольно ухмыляется: — Точное расписание Достоевского на ближайшую неделю со всеми заменами. Оно у нас довольно изменчивое, так что на следующей я бы посоветовала взять новое, но это всё, что смогла. Методисты у нас те ещё уроды. Но, поверьте мне, сильных корректировок в нём ближайший месяц не будет: так, погрешность в несколько часов. Чуя восхищённо смотрит на неё, высоко вскинув брови, и, судя по вальяжно перекинутым за плечо волосам, ей это очень льстит. Нет, серьёзно, вот это было очень неожиданно и максимально приятно. Приятней, наверное, ощущаются только совсем непристойные вещи. — Ого, — чуть помолчав, произносит Чуя, — а я уже думал сам со стенда внизу красть. — Видите, как я вовремя спасла Вас от преступления, — усмехается Вика. — А теперь от прелюдии к сути. Из того, что мне понарассказывали мои любимые женщины, я поняла, что отношение к нему всегда было наилучшее. Практически все они его учили, помнят как очень умного мальчика, так он ещё и предпочёл владивостокским перспективам помощь голодающим в своём родном колледже. Святой, не иначе. Они ему чуть ли нимб над головой не рисуют. Плюс мужчина. По глазам видела, что по нему сохнет полкафедры, — одни лестные эпитеты. Все о нём как о самом лучшем человеке отзываются. Но! — она вскидывает указательный палец. — Всё не так уж и просто. Потому что все заметили, что он какой-то странный. В плане отношений, безусловно. Потому что жены у него нет, девушки, судя по всему, тоже никто не замечал, а на флирт со стороны коллег он вообще никак не реагирует. Влюблённые, конечно, сразу находят это странным. Потому что уж больно он отстранённый: ни с кем близко никогда не общался. И друзей у него в коллективе нет, и на внимание он не слишком падок. Со всеми на расстоянии вытянутой руки, проще говоря. Но я это и со студентами замечала — какими бы тёплыми ни были отношения, он всегда держал уважительную дистанцию, это правда. В «братаны», как это делает Вадимыч, наш физрук, не нарывается. Он чётко разделяет статусы студента и преподавателя. Всегда в ответ любезничает, не хамит, не напрямую отказывается, но незаметно ускользает. Пока он сам был студентом, кстати говоря, все тоже это замечали. Всегда товарищи вокруг и никогда друзья, если по Шекспиру. Видимо, ему это не особо нужно. Никто не знает, почему Лиля для него стала той избранной, для кого он изменил своим принципам. Поэтому все так удивились: он даже повода не давал подумать так о себе. И на педофила не похож, и не маньяк, кажется, но чем-то она его, видимо, так зацепила. — А ты вообще уверена в том, что он действительно с ней спал? — хмурится Чуя. — Директриса мне сказала, что она сама пустила такой слух, чтобы отомстить за отказ. Синкевич задумывается, первой пропуская его на свежий воздух: в этот раз дяди Толика вообще на месте не было, вахта пустовала, поэтому и вышли они к главному входу без всяких препятствий. — Не знаю, если честно, — пожимает плечами Вика. — Может, и пустила, чёрт её знает. Я с ней никогда близко не общалась. А после того случая она вообще почти затворницей стала, только со своими близкими подружками ходила — особо не поболтаешь. У меня, если честно, тоже образ Фёдора Михайловича-насильника в голове не укладывается. Но сколько её потом ни спрашивали, она всегда отвечала, что ничего такого не было. Причём в достаточно грубой форме. Стала бы девушка, специально спровоцировавшая этот слух, потом отнекиваться — я не думаю. Но ведь и не доказали ничего, раз он всё ещё здесь работает. Утверждать со стопроцентной вероятностью не смогу. Тут уже лучше у него спросить. Ну, у Достоевского Накахара точно спрашивать не будет. Вообще-то ответ очень хороший. Чуя и сам сомневается, что слушок об их отношениях — всего лишь сплетня. Разбирательство же было? Директриса же замялась перед тем, как точно утвердить, что ничего такого не было? Поэтому сейчас лучше говорить с семьёй Кулешёвых, что он и так собирался сделать. Уж они-то точно знают больше, чем скажут хоть сразу все студенты разом. А вообще Достоевский всё ещё очень подходит на роль маньяка. Пока, конечно, только косвенно, но и каких-либо отклонений от портрета нет. И курит, и с хорошей репутацией, и в лицо узнаваем, и, вроде как, вполне привлекательной наружности. Работа проделана отличная: осталось только собрать это всё в кучу и упаковать. Он не может удержаться от облегчённого выдоха, когда наконец опускает тяжёлые стопки на асфальт у подножья античной лестницы. Вика останавливается на ступеньку выше, оперевшись на каменные перила, и расслабленно наблюдает за ним сверху вниз. Весенний ветер совсем немного треплет светло-каштановые волосы, заставляя девушку беспрерывно поправлять чёлку, а солнечные лучи греют зелену озорных глаз. Девушек за углом уже нет: значит, студентки поднялись обратно в здание, а Йосано ждёт его у машины. — Спасибо тебе за помощь, — говорит Накахара, — это правда было очень кстати. И с преподавателями, и с путеводителем. — Да не за что, — отмахивается она, — обращайтесь, если понадобится. — Очень надеюсь, что больше не понадобится. Чуе кажется, что, вроде бы, на этом диалог можно было бы и окончить. Остались лишь формальные «до свидания» и «пока». Однако Синкевич продолжает стоять на своём месте, странно глядя на него, будто прицеливаясь, а юноша, в неловкой тишине не зная, что делать, сложил руки в карманы куртки. Почему-то захотелось закурить. — Что-то ещё? — в затянувшемся молчании спрашивает он. Девушка принимается наматывать цепочку на палец, чуть прищурившись, и быстро выдыхает себе под нос, будто перед прыжком с вышки. Чуя, если честно, не привык видеть на её лице неуверенность, поэтому внутренне настораживается. У неё есть ещё что-то о Достоевском? Может, не всё договорила? Или… — Не хочу показаться слишком навязчивой, — аккуратно начинает она, — но не могли бы Вы мне дать… свой номер телефона? Ого. Накахара замирает, поведя бровью, а Вика продолжает смотреть прямо ему в глаза, проверяя реакцию. И в этот момент Чуя понимает, почему его так пришибло, когда он впервые её увидел получасом ранее: она была безумно похожа на его бывшую. Причём самую первую, с которой довольно бурный подростковый роман закончился почти изменой и разбитым в семнадцать сердцем. У них были разные манеры общения, разная одежда и даже разные повадки, но черты лица и глаза — практически не отличишь. Всё та же цветущая весенняя зелень с древесным карим ободком у блестящих зрачков. Признаться честно, Чуя давно не получал столь открытого женского интереса: самому было не до этого, а принимать чужие первые шаги он не привык — всегда казалось, что это его прерогатива как мужчины. Поэтому сейчас он чуть подзавис, размышляя над тем, насколько это было бы уместно, и быстро прокручивая в голове: она знала Лилю, значит, точно не первый курс; когда вспоминала о Достоевском, говорила, что это было давно; хорошо общается с педсоставом и знает в лицо практически всех студентов, а значит, должна учиться здесь довольно долго. Его же не посадят, так ведь? — А сколько тебе лет? — всё же уточняет Чуя, чтобы точно не напороться на неприятности. Вика заливисто смеётся, откинув голову назад. — Восемнадцать есть, — в итоге отвечает она. — Я на четвёртом курсе, выпускаюсь в июне. Нет, Вы не подумайте, я это чисто из безопасности. А то, знаете ли, маньяки вокруг бродят, вдруг со мной что-нибудь случиться? А я сразу Вам позвоню, если подозрительный кто-нибудь будет подкрадываться. Накахара облегчённо выдыхает, хмыкнув себе под нос. — Ну, только если в случае самозащиты… — он с улыбкой вытаскивает из стопки ненужный лист, складывая его пополам, и, вытянув ручку из кармана, быстро чёркает на нём цифры под контролем внимательного взгляда. — Только ты, я надеюсь, потом по городу не будешь его расклеивать, чтобы каждой беззащитной женщине помочь. — Нет, это только мне. За остальных я не беспокоюсь, — подмигивает Синкевич, принимая протянутый листок и крепко обхватив его пальцами. — Только я не один сейчас живу. Так что если будет незнакомый мужской голос, то это сосед, не пугайся. Я свой даю, до меня точно дозвонишься. — А Вы с кем-то местным живёте или Вы с ним приехали? — Да нет, это… — Накахара отмахивается. — Ты его не знаешь. Ну, и всё вроде как. Чуя уже потянулся к верёвкам, чтобы окончательно попрощаться, как вдруг понял, что собеседница так и не сдвинулась с места, лукаво глядя на него сверху вниз. — Ну что ещё? Всё, что мог, уже тебе отдал. Осталось только волос с головы сорвать на приворот… Как вдруг — лёгкий тёплый укол в области уголка губ. Видимо, он слишком не вовремя повернул голову, поэтому движение получилось чрезмерно резким. Алые губы оставляют смазанный поцелуй, для которого девушке пришлось наклониться, так как она всё ещё стоит на ступеньку выше. Пушистые волосы щекочут щёку, а крест, болтающийся на цепочке, невесомо ударился о его грудь. И только было Чуя распахивает глаза, удивлённо глянув на чужую улыбку, как она уже взлетает вверх по лестнице, на прощание взмахнув белоснежным листом. — Вот теперь всё. Хорошей дороги, товарищ капитан! Фигурка в тёмной олимпийке скрывается за дверьми главного входа, а из окон слышится громкий гомон подростков: пара подошла к концу. А Чуя продолжает стоять у подножья лестницы, всё ещё пытаясь прийти в себя. Двор пуст, так что единственные свидетели этого происшествия — птицы, подглядывающие из-за голых ветвей. Так и не ясно, чего она хотела добиться: поцелуя в щёку или всё же в губы, но Накахара в любом случае ей всё попортил своими поворотами, так что уже не спросишь. Нихрена местные девушки, конечно, шустрые. А может, это только Синкевич одна такая из ряда вон. «Видимо, всё-таки сорвала», — эхом проносится одна хромая мысль в пустой голове. Но отвлекающий манёвр был неплох. Поэтому, если честно, Накахара не так уж и против.

***

По какому-то странному стечению обстоятельств или по воле Богов Йосано не сказала ни слова о его чрезмерно длительном отсутствии. Лишь закатила глаза, когда знакомая фигура замоячила за ёлкой, и кинула даже какой-то уважительный взгляд на стопки, что он тащил. Вместе они погрузили это всё в багажник, а уже после, когда Чуя наконец закурил, девушка рассказала, как у неё всё прошло. Её действительно не узнали, но так как Синкевич дала, за что зацепиться, — хотя бы имена, — у Акико получилось построить непринуждённый диалог. Подходила она к теме о Достоевском довольно долго, однако в итоге смогла выяснить пару незначительных деталей. Ничего нового Накахара не услышал, но и озвучивать, что ему это всё уже пятнадцать минут назад рассказала Вика, тоже не стал. Ещё не хватало нарываться на ссоры, когда, казалось, только-только установился штиль. Йосано всё равно молодец. Ну, насколько она вообще может им быть. Уже по дороге к их последней на сегодня точке назначения Чуя озвучил то, что услышал от болтливой директрисы. Напарница слушала его внимательно, что-то задумчиво мыча себе под нос, а потом сказала: — Они явно его покрывают. Потому что других причин так наплевательски относиться к этой ситуации нет. Я уверена, что мы на правильном пути: Достоевский тот ещё скользкий тип. Накахара промолчал, уперевшись взглядом в затягивающееся тучами небо за лобовым стеклом. К вечеру должен хлынуть дождь, смыв последнюю надежду на тёплые мартовские деньки. Он понимает, что всё указывает на Фёдора. Однако ни одного достоверного сведения, которое смогло бы сыграть роль в деле, до сих пор нет. Юноша чувствует себя художником, который рисует без натуры, вспоминая чужой образ по памяти. Смотришь на холст, пока старательно выводишь линии, — и кажется, что один в один. Но как только натурщик подойдёт ближе, встав рядом с полотном, в глаза сразу бросятся не сходства, а отличия: где-то не в том месте родинка, оттенок волос отличается на пару тонов, симметрия будто не та, и сходство портрета с изображённым — лишь в глазах художника. Однако унывать раньше времени бессмысленно. У них ещё есть, с кем сегодня поболтать. Семья Кулешёвых жила в стареньком доме в частном секторе. За деревянным забором стояли разрыхлённые граблями глубокие клумбы. Уютный голубой одноэтажный домик хоть и не блистал излишним богатством, но был вполне ухожен. На веранде стоял небольшой столик и кресло-качалка с накинутым поверх оранжевым пледом. У гаража — ещё не припаркованная машина, а значит, Михаил уже вернулся с работы. Акико тушит под скатившейся с трубы каплей недокуренную сигарету и складывает её в карман, чтобы не мусорить на чужом участке. И только когда девушка подровняется за его плечом, встав прямо, Накахара три раза звонит в дверной звонок. Причём звонок у них, мягко сказать, нестандартный: вместо привычной трели — дикий ор каких-то электронных птиц, жутко выводящий из себя. Кажется, достаточно было одного раза, чтобы все домочадцы тут же сбежались к прихожей. Однако открывают им не сразу. Сначала слышатся тяжёлые шаги, скрип двери в предбанник, а потом, вместо быстрого поворота ключа в замке, лишь тишина. Чуя хмурится, не понимая, что могло остановить хозяина на полпути, но затем понимает, что сейчас их пристально разглядывают через дверной глазок. — Кто? — басит строгий мужской голос. — Капитан Следственного комитета Накахара и лейтенант Йосано, — чеканит Чуя. — Мы хотим с Вами поговорить. Ваша дочь сейчас дома? Следует короткая пауза, в которой юноша напряжённо смотрит в небольшой кругляшок глазка, а Михаил, судя по скрипу половиц, переминается с ноги на ногу. Но через секунду, вместо ожидаемого щелчка двери… — Убирайтесь, — тихо выдыхает мужчина. — Не о чем мне с Вами говорить. Раньше нужно было. Нечего мусолить давно остывший труп. А дальше — удаляющиеся шаги вглубь дома. Накахара чуть не давится воздухом от возмущения. Значит, он сразу понял, зачем они могли прийти. Обычно после вопроса о дочери родители спрашивают что-то вроде «что уже она натворила?» или «с ней всё в порядке?». Но этот не стал даже слушать. Убийственная принципиальность наравне с наглостью. Не каждый сможет вот так просто послать служителей правопорядка. Хотя, кажется, в Партизанске всем плевать на моральные принципы и потенциальный срок. Чуя бы развернулся и ушёл, если бы это не было настолько важно. Он бы вызвал всю семью в участок через письменное оповещение, от которого они не смогли бы отнекаться, если бы для этого было время. Но сейчас он не готов так просто отступить. Но в тот момент, когда он открывает рот, чтобы снова что-то сказать, его опережает Акико: — Пожалуйста, мы делаем это во благо Вашей дочери, — настолько жалостливо произносит девушка, что Накахаре приходится даже обернуться, чтобы удостовериться, что это говорит она. — Сейчас Вы можете помочь в поимке маньяка. Маньяк убивает девушек, а у Лили, возможно, были отношения с этим маньяком. Не факт, что она будет не следующей. Одумайтесь. Чуя замирает, откровенно ахуевше уставившись на неё, и, вроде как, замирает не он один. Половицы больше не скрипят, дверь в предбанник так и не захлопнулась, а ещё спустя минуту тяжёлого молчания мужчина делает один широкий шаг назад, наконец дёрнув за цепочку на косяке. Желтоватый свет дешёвой лампочки накаливания падает тёплым пятном на крыльцо, и в проходе появляется хмурое лицо немолодого мужчины с короткой бородой. — Заходите, — видно, что очень нехотя бурчит он, тут же ретируясь обратно в дом и из-за плеча кинув короткое: — Можете не разуваться. Йосано довольно ухмыляется, горделиво глянув на Чую, и этот взгляд впервые не вызывает у него раздражения. Нет, правда, очень быстро сориентировалась. Да и рычаг для давления лучший выбрала. Хотя, конечно, не совсем желательно было упоминать про маньяка, но в такой критической ситуации другого варианта не было. Сейчас он злится только на то, что не он это придумал. Но быстро списывает на нервы и занятую другим голову. — Неплохо, — откашливается Чуя, но, сам испугавшись от того, что хвалит, мать её, Акико, быстро добавляет: — Для тебя — вообще высший пилотаж. — Да что Вы, — прыскает девушка, проходя внутрь первой. — Аккуратней, а то зазнаюсь и вдруг решу, что не из-за короткой юбки в органах. Накахаре остаётся только закатить глаза — так и говори ей что-то приятней оскорблений — и последовать её примеру, прикрыв за собой дверь. В доме пахнет свежими блинами, деревом и кошачьей шерстью: когда он начал жить с Техником, сразу научился определять этот аромат. Его причина — большой чёрный кот с растопыренными ушами — примостилась на подлокотнике старого дивана в гостиной, куда и провёл их Михаил. На кухне с чаем суетилась та самая Анька Кулешёва, бегая туда-обратно, потому что в спешке вечно что-то забывала. Постоянно вытирала руки о синий фартук, собирала-пересобирала в пучок волосы, по три раза переспрашивала, что им принести к чаю, на отрицательные качания головой лишь предлагая всё новые и новые сладости, и только когда муж прикрикнул, сказав, чтобы перестала метуситься, уселась по руку от него, скромно обхватив свои локти, — видно, что очень нервничала. Сам Михаил представлял из себя высокого мужчину лет пятидесяти в зелёной майке без рукавов и в армейских штанах — Накахара знал, что он работает на военной базе, но про звание не осведомлён. Он уселся на диване, тут же закурив старую самокрутку, и принялся внимательно рассматривать следователей перед собой. Вид у него был, мягко сказать, угрожающий. Сам Чуя опустился на стул по другую сторону круглого стола, а Йосано, судя по всему, в такой вражеской обстановке опасающаяся отойти подальше, села к нему чуть ли не вплотную. Настала неловкая тишина, прерывающаяся только оглушающим тиканьем часов с кукушкой и шуршанием кружевных занавесок на окнах. Даже звон ложки о стекло, с которым Акико помешивала чай в кружке, казался громче грома. Самой виновности торжества — Лилии Михайловны — дома нет. — Мы пришли поговорить насчёт… — аккуратно начинает Чуя. — Я знаю, зачем вы пришли, — недовольно перебивает Кулешёв, снова зыркнув на него. Видно, что он терпеть не может каждую секунду происходящего. Оно и ясно, если так подумать. Но что-то его здесь держит. Может, забота о дочери, а может, и чувство несправедливости, что так гложило его два года и нашло выход так непозволительно поздно. Накахаре правда очень жаль, что так вышло. Но здесь он ничем помочь не может. Два года назад он был всего-лишь лейтенантом следователем-стажёром во владивостокской оперативной группе. — Насчёт Лили. Анна чуть заметно болезненно морщится от имени дочери, и Чуя это замечает. — Значит, Вы всё же пришли к тому, что это он? — зло спрашивает мужчина. — Что значит «всё-таки»? — хмурится Накахара. — Потому что я с самого начала был уверен. — А у Вас есть какие-то… основания? — переглядывается с капитаном озадаченная Акико. — Мы же не можем просто так его посадить. Кого «его», кажется, в этом доме озвучивать не нужно. В этих стенах эта фамилия под запретом. Михаил невесело усмехается, сжав в руке самокрутку так, что бумага смялась. — А то, что он с шестнадцатилетней девочкой делал, это для вас уже не повод посадить? Шестнадцать. Почему-то до этого момента Накахара ни разу не задумывался о том, сколько Лиле было лет на тот момент. Хотя всё лежало на поверхности: второй курс после восьми классов. Больше шестнадцати ей быть не могло. И если Достоевскому сейчас двадцать девять, то на момент этой истории ему было… Двадцать, сука, семь. Двадцать семь и шестнадцать. Одиннадцать лет разницы. Это осознание неплохо прилетает по голове, ещё больше всё усугубив. — Мы не спорим, — в примирительном жесте разводит ладонями Чуя, — просто нам нужно узнать подробности. Можете рассказать всё со своей стороны с самого начала? Если это, конечно, вас не затруднит. Вы с ним виделись когда-нибудь, лично знаете?.. — Блять, ещё б не знал, — качает головой Михаил. Женщина по руку от него продолжает молчать, погрузив взгляд куда-то в недры чашки. Видимо, в этом доме подавать голос перед мужем не принято. Юноша уже видел похожие взаимоотношения между супругами. На протяжении двадцати трёх лет каждый день в своей собственной квартире. — Что было, рассказывайте, — склоняется ближе Йосано. Он несколько секунд смотрит на неё, кажется, решаясь, а потом звучно выдыхает облако табачного дыма и откидывается на спинку дивана. Кот на подлокотнике поднял голову, зло глянув на хозяина, но лишь потянулся и уткнулся лбом в руку Анны. — Узнали мы это позорно, — наконец начинает Михаил. — Конечно, не от дочери. У меня на работу пришли коллеги. Сказали, что их жёны рассказали о том, что моя Лиля с преподавателем под его домом целовалась. А я тогда думал, что она после пар задерживается. Говорила, что с подружками какими-то гуляет, или после пар их задерживают. Сказали мне, в общем. Позор был… ну, сами понимаете. Лилька пришла домой в тот день, я с ней поговорил. Она сказала… — мужчина морщится то ли от отвращения, то ли от самого воспоминания, — …что-то вроде «он не при чём», это она на него вешается, а он просто не возражает. — Она Вам сказала о том, что у них что-то было, или только тот поцелуй? — спрашивает Чуя. — Под напором, конечно, сдалась, — хмыкает он, потирая кулаки с явным намёком на то, каким именно был напор. Девушку неплохо приложили перед тем, как она всё-таки призналась. — Выдала. Встречались они… виделись они полгода уже на тот момент. И у них было. Сказала, что, конечно, она сама, она в него горячо влюблена, а он просто не отказывал, видимо, чтобы не расстраивать её. У неё какие-то свои призрачные идеи, мечты… Сами понимаете, девочка маленькая влюбилась, навыдумывала себе всякого, а он её, сукин сын, обесчестил. Но всё равно твердила, что это не он инициатор, а она. Михаил тяжело вздыхает, прижав большие пальцы к уголкам глаз, и Анна принимается аккуратно гладить его по плечам, что-то нашёптывая. Йосано учтиво переводит взгляд куда-то на хрустальную люстру, а Накахара продолжает уклончиво глядеть на отца в ожидании продолжения. — Не знаю… Кошмар это всё, — роняет тот через какое-то время. — На следующий день я пошёл разбираться. Подождал его после пар и поболтал. — И что он Вам сказал? — Мало что. В основном говорил я, он только стонал изредка, — чистосердечно признаётся мужчина. — Если честно, лично с ним я разбираться и не особо-то хотел. Спрашивал, но это были в основном… как их… — Риторические, — помогает жена под боком. — Да, риторические вопросы. Там больше руки разъяснялись. Ничего путного он мне так и не выдал. Сказал, не виноват, она сама и всё тут. Одно и то же в два горла пели. После этого я последний раз долбанул и пошёл. Уже думал, заявление, падла, напишет, поэтому не горячился сильно. Не жалею. Написал бы — отсидел бы. Но я б тогда его убил скорее, чтобы зря шконку не греть. — Мишенька, милиционеры ведь, — испуганно шепчет Анна. — Не волнуйтесь, я-то заявление точно не составлю, — успокаивает Накахара. — Вы, главное, рассказывайте. — В общем, потом я сам пытался заявление на него подать. Но в вашем вшивом участке мне отказали, сказав, что после шестнадцати за ребёнка подавать заявление я не имею права, а сколько Лильку ни пытался уговорить — она ни в какую. Тогда, чтобы справедливость хоть как-то восторжествовала, пошёл жаловаться в колледж. Но и там мне дали от ворот поворот: доказательств нет, поверить на слово они мне не могут, так как он очень, видите ли, ценный препод. А Лиля подтверждать мои слова тоже отказалась. Только плакала и пригрозила, что, если продолжу ему жить портить, руки на себя наложит. Я тогда хотя бы перевести её хотел куда-нибудь или просто отчислить, но и тут она мне: нет, группа нравится, специальность нравится, учиться больше негде мне, в другой город не поеду. Но сказала, что закончит с этим. Этот мне тоже пообещал закончить. Но на слово я этим голубкам не поверил — два года ещё потом с пар её встречал. Но сейчас она уже с нормальным, вроде как. Одногруппник, вроде, шуры-муры там у них, толковый парень. Сверстник, что самое главное. Как бы забыто это всё уже. Сейчас всё хорошо у неё. Выпустилась, отрабатывает, жених на подходе, с ним живёт. Забыли. Но эта мразота мне до сих пор на глаза всё никак не попадается. Я его пару раз на рынке видел. Так обходит, не пообщаешься. Хотел, как дела, узнать. Заросло, не заросло, со смещением ли… Где-то в глуби дома звонит телефон. Михаил поднимается с места, затушив самокрутку в пепельнице, и уходит, на прощание в извиняющемся жесте качнув головой. Так даже лучше. История, вроде как, подошла к концу, и Накахаре нужно получше всё обдумать. Он делает небольшой глоток из чашки, пожалев, что напиток уже достаточно остыл, и медленно разминает шею. — А что Вы можете про Лилю сказать? — оборачивается ко всё ещё тупящей в скатерть Анне Йосано, что давно закончила со своей трапезой. — Как такое могло получиться? Женщина моргает, быстро кивнув, и наконец берёт слово. Говорить насчёт дочери действительно лучше с ней, чем с деспотичным, винящем во всём всех вокруг папашей. Такие своих ошибок не признают и будут отстаивать честь своей семьи до последнего. Но если это действительно не вина Достоевского? То что тогда? — Лиля девочка спокойная, — легонько смахивает слезу с глаз Анна. — Хорошая всегда была. Она у нас единственная дочь, и семья, кажется, из нас не самая плохая. Но, если честно, я понимаю… Только Мише не говорите. Я понимаю, почему она влюбилась в преподавателя этого. Папа вечно в разъездах, на работе, сами понимаете. Строгий, борзый: и прикрикнет, и приударит. Воспитывал её всегда… жёстче, чем мне бы хотелось. Вот, наверное, папу так себе и заменяла, не знаю… Лилечка воспитанная, умная, самостоятельная, да и вообще в какой-то безрассудности я её не замечала. И подружки были, и с мальчиками гуляла. Папе, конечно, о таком не скажешь, но мне она всегда свои секреты доверяла. А тогда, когда это случилось… она мне ничего. Я, помню, много плакала. И обидно было, и страшно за неё… — А Вы вообще вините его в произошедшем? — спрашивает Чуя, заранее проверив, чтобы разговор Михаила с незнакомцем на проводе не закончился раньше времени. — Ваш муж говорит, что её склонял к половым связям сам Достоевский. Что Вы думаете на этот счёт? Женщина подбирает в руки салфетку, методично раскручивая её между пальцев. Спина сгорбилась, лицо как-то осунулось, взгляд опустел. — Не знаю, — качает головой она. — Конечно, вестись ему не стоило. Я, если честно, до сих пор не понимаю, зачем ему это всё нужно было. Красивый, молодой ещё… видимо, какие-то наклонности есть всё-таки. Ну, ладно, я поняла бы, если бы там был какой-нибудь старый дед. Девочки давно не было… — Анна засмущалась, чуть покраснев. — Но молодому… зачем? Нет, Лиля правда могла на него вешаться. Она у нас такая… бойкая. Своего добивается, если надо. Мальчиков всех добивалась всегда, и подружек, и в учёбе. Пробивная у меня девочка. Так что… не он её — она его, но какая разница, если он согласился? — А Вы встречались с ним лично? — Пару раз. Со стороны — приятный, вежливый. На рынке если иду, то с ним всегда какая-нибудь продавщица да воркует. Но, знаете, не подходила. Да и он не особо горел желанием, — вдруг женщина, будто что-то вспомнив, вскидывает голову, поочерёдно глядя на обоих следователей. — А вы его правда как маньяка подозреваете? Накахара тяжело вздыхает, помассировав виски. Только этого не хватало. — Пока нет, — обрывает он Акико, что уже набрала в лёгкие воздух, чтобы сказать «да», — пока мы изучаем подобных подозрительных личностей. К сожалению, кроме той ситуации с Вашей дочерью уличить его пока не в чем. А Вы бы могли увидеть его как маньяка? Она задумывается, на секунду остановившись в своём насилии над несчастной салфеткой. Кажется, она не совсем ожидала, что подобный почти философский вопрос вообще зададут ей. В этом доме с её мнением считаться не принято, поэтому она грамотно взвешивает все «за» и «против» перед тем, как высказать свою точку зрения. Под столом Чуе прилетает по коленке со стороны Йосано: видимо, ей не очень нравится, когда её перебивают, так ещё и для того, чтобы соврать. Юноша на это никак не реагирует, лишь кинув на неё предупреждающий взгляд что-то вроде «потом поговорим». — Знаете, когда вся эта история с Мотыльком всплыла, — наконец-то смотрит снова на Накахару Анна, — я сразу на него подумала. И долго думала, почему он тогда Лилю… не… — произнести такой ужас вслух она не может, поэтому юноша кивает, подтвердив, что и так всё понял. — А потом подумала: об этом ведь весь город знает, его бы обязательно нашли. Да и, раз он с настолько молодой девочкой согласился, то мало ли что у него за два года сдвинулось. Может, влюблённых больше не нашёл, поэтому решил пойти по более сложному пути. Кот, до этого сладко потягивающий спину, шустро приземляется хозяйке на колени, будто чёрный запачканный мазутом вертолёт на посадочную площадку. Акико улыбается, только не ясно, в благодарность на откровенность женщины, или от радости, что разделяют её точку зрения. За стеной слышится характерный звон, с которым Михаил вешает телефонную трубку. Чуя отставляет пустую чашку, с жалостью взглянув на часы. Что-то здесь не так.

***

Дождевые капли стучат по стеклу, словно кувалды по станкам на какой-нибудь мануфактуре. Вода стекает вниз по карнизу, расходится сотнями ручьёв на асфальте, смывая квадратики классиков, нарисованных у подъезда второклашками. За окном — непроглядная темень. Видимость минимальная. Тяжёлые тучи укрыли город, словно вуаль скорбящее лицо вдовы. Ни звёзд, ни луны не видно — лишь бесконечная чернота ночи. Она плотная, упругая: кажется, если очень сильно постараться, можно разрезать её ножом. Но автомобильные фары внизу не справляются с этой задачей, лишь изредка пуская волну фотонов по самой поверхности. Чернота движется, изгибается, рычит шумом ливня и глушит свет тусклых фонарей. Он сидит на кухне, глядя куда-то в стол перед собой, чуть левее бумажек с рапортами. Наскоро натянута какая-то футболка, но он не уверен, его она или чужая. Главное, что она точно теплее промокшей насквозь кофты. Волосы, ещё влажные на концах, лежали в полном беспорядке за ушами, и по-хорошему ему бы принять горячий душ и вытереть их полотенцем. Но что-то не даёт двинуться с места, пригвоздив озябшее тело к жёсткому стулу. В замочной скважине проворачивается ключ. Скрипят петли, когда дверь открывается, впуская хозяина внутрь. А за ним — единственную хозяйку, что мокрой крысой пронеслась по тёмному коридору, разбрызгивая мутные капли с шерсти — кому-то придётся мыть пол, но какая разница, если не ей? Кошка быстро юркает в спальню, и юноша лишь устало качает головой ей вслед. Влажный плащ остаётся на вешалке, ботинки, что противно хлюпали при каждом шаге, — на коврике в прихожей. Чуя слышит, как Дазай тихо шмыгает носом, пока, ориентируясь на тёплый свет лампы, проходит на кухню. — Физкульт-привет ответственным следопытам, — усмехается Осаму, упав на соседний стул и тут же подобрав в руки высокую кружку кофе, стоящую напротив него. Он делает большой глоток, поморщившись от температуры, ярко контрастирующей с его ледяными руками. — Я пью с двумя ложками сахара, а не с одной, но ты делаешь успехи. — А я-то думал, тебя уже смыло вместе со своей палаткой, — сухо отвечает Накахара, переводя на него незаинтересованный взгляд. Раз так выёбывается, в следующий раз он положит все четыре. И так пришлось переступить через себя, чтобы заваривать эту отраву из растворимого порошка. — Не дождёшься. Чуя прищуривается. Кажется, погода неплохо потрепала их обоих, потому что Дазай выглядит ничем не лучше, чем сам капитан получасом ранее. Он не обращает внимание на мокрую одежду, неприятно облепившую тело, и даже не пытается хоть как-то исправить ураган на голове, ничем не хуже, чем тот, что за окном. И какой-то подозрительно довольный он сегодня, особенно при его-то сыром состоянии. Что, не пришлось отгонять малышню от витрин с новыми рациями? Или кто-то наконец выкупил ту партию китайских телефонов, что он пытался распродать последний месяц? — Ну что, как там продвигается с нашим Федькой? — первым задаёт решающий вопрос Дазай. И Чуя, конечно, был к нему готов. Но не до конца. Поэтому тяжело вздыхает, вновь уронив взгляд на прежнее место — на липкое пятнышко то ли от сиропа, то ли от газировки. — Ничего. — Ничего — это у тебя ничего не получилось нарыть? В жизни не поверю. — Нет, с этим всё в порядке. И женщины им интересуются, и репутация у него отличная, и со студентами он подозрительно близко общается, и жены у него нет, и с Лилей он и вправду спал, и в маньячестве его подозревают… Осаму высоко вскидывает брови, с нервной улыбкой смотря на него. — И это ты называешь ничего? По-моему, это прекрасный результат. Всё же сходится, разве нет? — Ничего не сходится, — Чуя устало протирает лицо ладонью. — Это всё — пустой лист. Это не доказывает ровным счётом ничего. — Я ожидал от тебя более оптимистичного настроя. Учитывая, что это только первый день, когда ты всерьёз за него взялся, это достаточно объёмная информация. — Да херня это всё! — всплёскивает руками Накахара, наконец-то встречаясь с ним глазами, и срывается. Все сомнения, что копились в нём на протяжении всего дня, находят выход только сейчас. — Это всё круто, это всё очень классно, это много значит для нас с тобой, но это не несёт никакой ценности в деле. Я не запишу это в рапорт и не предъявлю как доказательство в суде. Отлично, ты знаешь, что это Достоевский, я знаю, что это Достоевский, Достоевский знает, что это Достоевский, но суду я что покажу? Ничего из этого не попишешь, и, кажется, никто вокруг этого не понимает, потому что Акико уже наручники готовит, чтобы его вязать. Ну, сказала мать девочки, что сразу на него подумала; ну, сказала студентка, что он вечно отстранённый и будто сам себе на уме, — это ни разу не доказательство. Чтобы по-настоящему его обвинить, мне нужно что-то более весомое, чем просто слухи. Я же не запишу: «баба Нюра с рынка сказала, что он спал со второкурсницей. Я считаю, что он точно маньяк». Ну и что это? Он откидывается на спинку стула, сложив руки на груди, и вновь тяжело вздыхает, пытаясь угомонить мечущееся в груди противоречие. Ещё утром ему казалось, что всё складывается как нельзя здорово. Но теперь ему кажется, что он снова пытается выдать муху за слона, чтобы продать её в зоопарк и наконец избавиться. Он не имеет права совершить ошибку. Ещё месяц назад он презирал Йосано и Куникиду за то, что они взяли Ярошенко только за слова подруг Алины. Неужели сейчас он делает то же самое? Дазай молчит с минуту, то ли давая Накахаре передышку, то ли обдумывая всё то, что он сказал. Одинокая капля скатывается с виска, блеснув яркой точкой, и очерчивает острую скулу. Чуя уже видит, как на его губах рождается новая улыбка. — Ладно, тогда скажу сейчас, — в итоге выдыхает он. — Я-то думал, что попридержу это до поры до времени, но раз ты настолько отчаялся, другого варианта мне не остаётся. Я, между прочим, тоже сегодня не дурью маялся. Может, догадывался, что ты скажешь что-то подобное, поэтому тоже решил съездить в колледж. Накахара недоверчиво вскидывает бровь. — Очень смешно. Я сегодня был там, и что-то пересечься не вышло. — Я же не идиот с тобой пересекаться. Это же сюрприз был. Ты, по-моему, помнишь, что я сегодня ушёл раньше обычного. Потому что знал, что ты поедешь туда во вторую половину дня, когда у Достоевского уже кончатся пары. Чуя снова хмурится, не понимая связи. На самом деле он всё ещё сосредоточен на своих проблемах, а тут Дазай пытается ему втереть какую-то чушь. И ещё так смотрит ожидающе, будто до следователя вот-вот должно дойти. До него пока не доходит ничего, кроме предположения, что сосед под дождём застудил себе мозги. Ну, ушёл Дазай на работу раньше. Причём тут то, что Чуя поехал в колледж во вторую половину дня? И когда сам Дазай успел побывать там? Ещё и в момент, когда Накахары там не было. Если только… Если только он не соврал, что ушёл на работу. «…Никак не могу разобраться в новой системе видеонаблюдения. Выпускник мой подсобил с этим, я бы сама, клуша, ни за что до такого не додумалась. И даже камеры сегодня сам помог установить! Ну что за прелесть, правда же?..» Чуя широко распахивает глаза. — Это был ты? — спрашивает он. Очевидно, без контекста не совсем понятно, что он имеет в виду, но даже при этом Дазай утвердительно кивает, довольно улыбнувшись. — Конечно. Кто ещё выступит добровольцем, помогая загибающемуся колледжу почти за бесплатно? Пришлось на сутки стать героем, даже плащ для этого надел. Я решил, что, раз ты будешь в колледже во вторую половину дня, когда Достоевского уже там не будет, было бы неплохо, чтобы в первую за ним кто-то приглядел. Так что теперь там в каждом коридоре стоит по камере, а ещё одна, на всякий случай, — в его кабинете. Чуя не может поверить своим ушам. Дазай правда сделал это? Только для того, чтобы ему помочь? — Он видел тебя? — Успокойся, поболтать не вышло, — примирительно разводит руками Осаму. — Конечно, он присутствовал в помещении в момент, когда мы со слесарем там всё обустраивали, но лишь пронёсся мимо в лаборантскую: кажется, он был недоволен только потому, что из-за всей этой заварушки его пару перенесли в другой кабинет, а его не предупредили заранее. Со мной поздоровался, но вряд ли он осведомлён, что в нерабочее время я проживаю с капитаном Следственного комитета, который под него роет. В общем, если тебе придётся его брать, можно будет взять у директрисы записи с этой камеры: вдруг там что-то интересное найдётся. Да и, пока слесарь за шурупами к себе в каморку бегал, я совсем немного осмотрел его стол. Конечно же, случайно: ручку и листик искал. А там… каким-то образом оказалась телефонная книжка. И там, почему-то, одни номера студенток. Осаму явно доволен собой. Чуя, если честно, пока не может описать словами то, что чувствует по этому поводу, поэтому пытается унять тёплое ощущение, сворачивающееся внизу живота, и обращает внимание только на последнюю фразу. — Это всё ещё ничего не доказывает… — Во-первых, ты не дослушал, — мягко перебивает его Дазай. — А во-вторых, почему-то именно номер Алины Лиловой был вычеркнут. Ого. А вот это уже интересно. С чего бы преподавателю, пусть и зачем-то ведущему учёт номеров своих учениц, вычёркивать оттуда имя погибшей от рук маньяка? Даже если номер ему больше не пригодится, это всё равно очень компрометирующая деталь, никак не помогающая его оправданию. И это может быть вещественной уликой. Правда, всё ещё только косвенной. — Одна книжка всё равно большой роли не сыграет, — протягивает Чуя, правда, уже не так уверенно, как раньше. — Значит, найдём ещё, — с улыбкой кивает Дазай. — Это же только вопрос времени и ресурсов, верно? Мы ведь уже знаем, что это он. А значит, осталось найти что-нибудь, чем можно это доказать остальным, — он протягивает руку, чтобы аккуратно остановить чужие пальцы, нервно постукивающие по столу. — Если он на работе книжками с именами погибших девочек раскидывается, то представь, что у него дома может твориться. Я уверен, что мы найдём там то, что нам нужно. Накахара задумчиво смотрит в чужое уверенное лицо, слушая бушующую за окном где-то там, вдалеке, бурю. Холодная ладонь обжигает тёплую кожу, заставляя заземлиться и унять грохочущий в ушах пульс. «Мы найдём то, что нам нужно». Он и представить себе не мог, что одно местоимение, ранее чужое и незнакомое, может настолько быстро успокоить.