Пепел Долга

Месяцы, прошедшие после истории с Опером, превратили служебные отношения Бизона и Умы в ледяную пустыню. Они стали идеальным образцом того, как должны взаимодействовать командир и подчинённый: безупречно, молчаливо, с дистанцией в метр и взглядами, направленными куда угодно, только не друг на друга. Но подо льдом бушевали течения. Ума, что бы ни делал Бизон, откликалась только на служебные команды. Она замкнулась в себе полностью. Её прежняя, пусть и вымученная, готовность к диалогу испарилась. Теперь она была похожа на сверхчувствительный датчик, который при его приближении просто отключался. Он видел, как она оживлялась в разговорах с Даной, с Котом, даже с Багирой. Смеялась тихим, искренним смехом над шуткой Опера. Но стоило появиться ему, в помещении наступала мертвая тишина, и она погружалась в свои бумаги или экран, становясь невидимой. Бизон отвечал на это ужесточением режима. Он стал придираться к ней по таким мелочам, которые раньше никогда не замечал или считал допустимыми. Не та толщина линии на тактической схеме. Не тот оттенок формулировки в отчёте. Полминуты опоздания на утреннее построение. Каждый раз — холодный, безэмоциональный разнос при всех. Он как будто нащупывал границы её терпения, пытаясь спровоцировать хоть какую-то реакцию — взрыв, слёзы, протест. Но получал лишь одно: «Виновата. Исправлюсь». И ледяное спокойствие в глазах, которое сводило его с ума. Он понимал, что это саморазрушение. Что он роет яму для них обоих. Но остановиться не мог. Это был единственный способ поддерживать хоть какую-то связь. Даже если эта связь была чистой болью. Её пассивное сопротивление, её уход в себя были для него страшнее любой открытой вражды. Это было обесценивание. Она просто перестала его замечать как человека. Однажды это вылилось в открытый инцидент. На сложных учениях по штурму здания Ума возглавляла свою штурмовую группу. По плану, её группа должна была обеспечить прикрытие группе Бизона. В решающий момент, когда его группа попала в условную засаду «противника», огневая поддержка со стороны Умы запоздала на несколько критических секунд. В реальном бою это стоило бы жизней. На разборе полётов Бизон взорвался. Это не был холодный разнос. Это был громовой рёв, от которого у всех, включая Батю, присутствовавшего на совещании, дрогнули нервы. — Что это было, Уманова ?! Спячка?! Или ты решила, что моя группа сама справится?! Ты подвела! Подвела не меня — своих товарищей! Из-за твоей нерешительности условные потери составили семьдесят процентов! Она стояла, белая как полотно, но с прямой спиной. В её глазах, наконец, вспыхнуло что-то живое — не страх, а ярость. Та самая, которую он так долго искал. — Моя группа отвлекала огонь второй группы «противника» на северном фасаде, как и было указано в плане! — выпалила она, нарушая правило не перечить командиру на разборе. — Канал связи дал сбой! Я трижды пыталась выйти на связь для уточнения! — Не пыталась, а должна была обеспечить! — перекричал он её. — Ты командир звена! Твоя задача — предвидеть, а не оправдываться! В бою нет слова «попыталась»! — А есть слово «невозможно»! — крикнула она в ответ, и её голос сорвался. — Когда ресурсы распылены по приказу свыше, а связь заглушают! Вы сами утвердили этот рискованный план! В зале повисла гробовая тишина. Даже Опер перестал дышать. Она перешла черту, публично указав на ошибку командования. Бизон смотрел на неё, и его ярость вдруг схлынула, сменившись леденящим ужасом. Не от её неповиновения. От того, что он увидел в её глазах. Кроме ярости, там была боль. Та самая, глубокая, которую он в неё заложил. И в этот момент он понял, что не просто мучает её. Он заставляет её ненавидеть службу. Ту самую службу, которую она когда-то любила больше всего на свете. Батя тяжело встал. — Достаточно, — сказал он тихо, но так, что все вздрогнули. — Разбор окончен. Капитан 2-го ранга Тарасов, и Уманова — ко мне. Остальные — свободны. В кабинете Бати воздух был ещё гуще. Контр-адмирал молча смотрел на них обоих. — Вы оба — лучшие специалисты, которые у меня есть, — начал он на удивление спокойно. — И вы оба ведёте себя как последние идиоты. Борис, ты её ломаешь. Олеся, ты позволяешь ему себя ломать, а потом бьешься в истерике. Это нужно прекратить. Сейчас. — Я не… — начала Ума, но Батя поднял руку. — Молчать. Я всё вижу. Уже несколько месяцев. Это не может продолжаться. Вы либо находите способ работать вместе, не уничтожая друг друга, либо я принимаю решение о вашем разделении. Окончательном. Тарасов, я сниму тебя с командования «Нерпой». Олесю переведу так далеко, что вы даже на одни смены больше не попадёте. Понятно? Бизон почувствовал, как пол уходит из-под ног. Лишиться «Нерпы»? Это была его жизнь. Но… лишиться возможности видеть её каждый день? Это казалось ещё страшнее. — Понятно, — хрипло сказал он. Ума просто кивнула, глядя в пол. — У вас неделя, — заключил Батя. — Разберитесь в своих… рабочих взаимоотношениях. Или я разберусь за вас. Выйти. Они вышли и остановились в пустом коридоре. Неделя. Семь дней, чтобы найти способ не уничтожать друг друга. Они стояли в метре друг от друга, и пропасть между ними казалась шире, чем когда-либо. Он посмотрел на неё. На её скрещенные на груди руки, на сжатые губы, на тень от ресниц на бледных щеках. — Сегодня в 19:00, — сказал он, и его голос прозвучал не как приказ, а как что-то другое. Почти как предложение. — Тир. Без оружия. Поговорим. Она подняла на него взгляд. В её глазах не было ни согласия, ни отказа. Было лишь усталое ожидание нового удара. — О чём? — спросила она плоским тоном. — О том, как не погубить «Нерпу», — ответил он. И, после паузы, добавил тише: — И друг друга. Он не ждал ответа, развернулся и ушёл. Она осталась стоять, прислонившись к холодной стене, глядя ему вслед. В её груди, под толщей льда, что-то дрогнуло. Не надежда. Слишком поздно для надежды. Но, возможно, последнее инстинктивное желание выжить. Даже если выжить предстояло бок о бок с тем, кто стал для неё одновременно и самым большим испытанием, и… и чем-то ещё, о чём она давно запретила себе думать.