Пепел Долга

Рана, оставленная сценой с Опером, не затягивалась. Она гноилась под слоем служебного льда, отравляя каждую мысль. Бизон стал ещё более резок, почти до жестокости. Он находил мельчайшие недочёты в её отчётах, обрушивал на неё шквал замечаний на планерках, отсылал на бессмысленные, изматывающие проверки периметра в ночную смену. Это была не месть. Это был инстинктивный, животный способ оттолкнуть её подальше, чтобы не видеть, как её молодость и жизнь протекают в сантиметрах от него, но принадлежат другому миру. Миру, где командиры не спят с подчинёнными. Ума принимала всё, не ропща. Её покорность была идеальной, бездонной и убийственной. Она стала тенью — эффективной, бесшумной, абсолютно предсказуемой. Иногда, поймав на себе его ледяной взгляд после очередного разноса, она едва заметно замирала, и в её глазах на миг вспыхивало не понимание, а что-то вроде… усталого вызова. «Ну вот, снова. Продолжайте. Я всё стерплю». И это терпение било его больнее любых слёз. Однажды, после особенно жёсткого разбора её тактического плана, который он разнёс в пух и прах при всех, она задержалась, когда остальные вышли. Дверь в кабинет была приоткрыта. — Разрешите вопрос, товарищ капитан? — её голос прозвучал тихо, но чётко. Он не поднимал головы от бумаг. — Говорите. — Моя работа вас не устраивает. Я прошу о переводе в другое подразделение. Или об отстранении от оперативной деятельности. Воздух в кабинете застыл. Он медленно поднял на неё взгляд. Она стояла по стойке «смирно», глядя в стену за его спиной. Лицо — каменное. — Отказ, — отрезал он, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Ваши навыки необходимы здесь. Ваш запрос отклонён. — На основании чего? — она не отступала. Это было первое за всё время прямое неповиновение. — Я допустила ряд ошибок. Снизила эффективность. Я — слабое звено. — Вы — звено, которое я буду тащить, пока оно не станет сильным, — прорычал он, вставая. Подошёл к ней вплотную. — Поняли? Вы никуда не денетесь. Ни в какой перевод. Пока я ваш командир — вы здесь. И будете делать то, что я прикажу. Даже если это будет ползать по грязи на пустом периметре каждую ночь. Ясно? Они стояли, почти касаясь друг друга, и между ними искрило ненавистью, обидой и чем-то ещё, таким густым и тёмным, что в нём тонули все слова. В её глазах промелькнула ярость — живая, неигровая. — Зачем? — выдохнула она, нарушая устав, опуская звание. — Чтобы просто… мучить? Вы добились своего. Компромат у Кравцова. Я — сломленная, послушная кукла. Чего вам ещё надо? Её слова попали прямо в цель. Он отвернулся, чтобы скрыть гримасу боли. — Мне надо, чтобы вы выполняли свою работу, капитан -лейтенант, — бросил он через плечо. — Всё остальное — ваши домыслы. Свободны. Она простояла ещё секунду, потом резко развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задребезжала рамка. Он остался один, чувствуя, как его собственное сердце колотится с бешеной силой. Он не хотел её мучить. Он хотел… он хотел, чтобы она просто была. Рядом. Даже если это рядом — это ад для них обоих. Мысль о том, что она может уйти, раствориться в другом отделе, исчезнуть из его поля зрения — была невыносима. Это был эгоизм, чистейшей воды. Но он был неспособен на другое. Вечером того же дня его вызвал к себе Батя. Контр-адмирал Булатов сидел за своим столом, его лицо было усталым и серьёзным. — Садись, Борис. Закрывай дверь. Бизон сел, предчувствуя разговор не о Кравцове. — Маргарита Степановна поделилась наблюдениями, — начал Батя, не глядя на него, перебирая бумаги. — И я сам кое-что вижу. Ты ломаешь её. Систематически. Жёстко. Зачем? — Она допускает ошибки, — автоматически ответил Бизон. — Снижает общий уровень готовности группы. — Ошибки, которые ты раньше пропускал или разбирал один на один. А теперь устраиваешь публичные порки. Это не тренировка, Борис. Это… — Батя тяжело вздохнул. — Это похоже на личную вендетту. Или на саморазрушение. После той истории со скрытыми камерами… вы оба не в себе. Но ты — её командир. Ты должен держать удар, а не вымещать на ней то, что у вас там произошло. — Ничего не произошло, — холодно парировал Бизон. — Была операция. Она выполнена. — Не ври мне, — тихо, но с неожиданной силой сказал Батя. — Я тебя знаю двадцать лет. Я видел, как ты смотришь на неё. И как она на тебя. Там было не только задание. И теперь вы оба разрываетесь на части, потому что не знаете, как с этим жить. И ты выбрал самый простой и самый подлый путь — превратил её в козла отпущения. Бизон молчал, сжав кулаки на коленях. Признаться? Сказать, что он не знает другого способа быть рядом, кроме как через боль? Что он боится её уйти, боится увидеть, как она улыбается Опру, боится собственных чувств, которые в сорок лет выглядят как непристойность? — Отпусти её, — сказал Батя. — Хоть на время. Переведи в аналитический отдел к Маргарите. Дайте друг другу передышку. — Нет, — резко ответил Бизон, поднимаясь. — Она остаётся в «Нерпе». Со мной. Это окончательно. Он вышел, не дожидаясь ответа. Его решение было иррациональным, непрофессиональным, жестоким. Но он не мог иначе. На следующий день на тактических учениях Ума, выполняя манёвр, оступилась на обледенелом склоне. Не критично, но её нога подвернулась, она упала, ударившись плечом о камень. Опер и Кот были рядом, они первыми бросились к ней, помогли подняться. Бизон, наблюдавший с командного пункта, видел, как Опер поддерживал её, как она, хромая, опиралась на его плечо, как что-то сказала, и Опер улыбнулся в ответ. Бизон спустился к ним. Его лицо было ледяной маской. — Несобранность, — бросил он, глядя на её побелевшее от боли лицо. — Элементарная невнимательность. Завалила упражнение. Опер, Кот — на свои позиции. Уманова — в лазарет, а потом ко мне на разбор. Он видел, как в её глазах вспыхнула обида и… разочарование. Она ждала хоть «Жив?», «Как самочувствие?». Получила выговор. Она кивнула, не сказав ни слова, и, отстранившись от помощи Опера, заковыляла сама к машине. Вечером она явилась в его кабинет с перевязанной лодыжкой. Докладывала о происшествии сухим, монотонным голосом. — …причина — недостаточная оценка покрытия. Моя вина. Он сидел, глядя на неё, и в нём боролись два человека. Один хотел спросить «Болит?», подойти, коснуться. Другой — тот, что победил, — сказал: — Вину признаёте. Хорошо. Завтра — отработка упражнения на координацию. Индивидуально. Со мной. В шесть утра. Это была пытка. Для неё с больной ногой. И для него — видеть её боль. Но это была их пытка. Общая. Взаимная. Единственная форма близости, которую он теперь мог ей предложить — совместное погружение в служебный ад, где не нужно было говорить о чувствах, потому что единственным допустимым чувством была ярость на себя, на ситуацию, друг на друга. Она кивнула, приняв и это. — Есть. В шесть утра. Она ушла. Он остался один в тишине кабинета, и только сейчас позволил себе сжаться от стыда и бессилия. Он не ломал её. Он ломал их обоих. И не видел выхода. Потому что любой выход вёл к тому, что ей станет легче. А если ей станет легче без него… это означало бы, что он ей не нужен вовсе. И это было страшнее любой совместной муки.