Белый плен

Лора Мы с Годжо остались наедине под дождём в лесу. Меня начала накрывать паника — что мы умрём здесь от диких зверей. Я пыталась не подавать виду, но под ногами оказалась скользкая глина, и я чуть не упала. Годжо поймал меня, как в первый раз в том баре. Он отпустил меня, хотя моё тело этого не хотело, и, молча ничего не говоря, снял своё шерстяное пальто и накинул на меня поверх тонкого. — Не надо... — Молчи, — говорит он резко, но без злости. — Сейчас не время. Видишь, кажется, там охотничий домик, — сказал он и указал пальцем. Я молча последовала за ним, и мы оказались в старом домике, где были прогнившие стены, но с потолка не текло. Там же был небольшой старый камин, больше напоминающий развалину. Я прислонилась к стене, где меньше всего дуло. Меня трясло от холода, но я старалась расслабиться, чтобы было теплее. Телефон не работал, связи не было. Годжо отошёл к другой стороне и снял свой свитер, под которым была футболка с надписью «Отец Мегуми». Я старалась сдержать смех, но забыла о футболке, когда он снял её, чтобы выжать, и его спина оголилась. Та самая спина, которую я когда-то царапала и целовала. «Он такой серьёзный. Может, он злится? Он сосредоточен, словно на задании в засаде. Это тот самый Сатору? Который целовал мои колени и просил прощения? Тот, кто пытался меня контролировать?» — подумала я и не заметила, как он стоит передо мной одетый в свитер. — Дай свои руки, — произнёс он. — Что? — в недоумении спросила я. Его лицо в полумраке казалось резче, а глаза светили голубым светом, словно у хищника. — Ты дрожишь. Это может быть началом гипотермии. Дай руку — я разотру, или сделай сама, но сделай, — его тон не оставлял места для спора, но в нём не было прежнего подтекста, только забота о выживании. Я протянула руки, которые дрожали от холода. Он взял их в свои большие, тёплые ладони и начал медленно растирать. Никакой лишней ласки — только трение кожи о кожу, чтобы восстановить кровообращение. Однако почему-то я чувствовала тягу к нему и хотела, чтобы он не отпускал мои руки. Так просто и так приятно. Когда дрожь немного отпустила, он отпустил её руки и снова отошёл. — Я не хотел, чтобы так получилось, — говорит он в стену, глядя на потоки дождя за пределами нашего убежища. — Сегодня. Я... планировал быть идеальным начальником. Но ты улыбнулась, когда Оливер рассказал ту глупую шутку про кофе. И у меня в голове что-то щёлкнуло. Я просто хотел... услышать, как ты смеёшься рядом. Поэтому и отстал. Это моя вина, — произнёс он, стараясь не смотреть на меня. Казалось, его слова были мольбой. Я замерла. Это не тот Годжо, которого я знаю. Этот — уязвимый. Искренний. И от этого мои защитные стены дали первую трещину. — Почему ты сейчас со мной так... по-другому? — сорвалось у меня. Он обернулся. На его лице была не ухмылка, а усталая усмешка. — Потому что я понял. Ты — не крольчонок. Крольчата в такой ситуации уже бы плакали. Ты — дикая кошка, загнанная в угол. А с ними... нужно тихо сидеть и ждать, пока они решат, что ты не представляешь угрозы. И надеяться, что они не выцарапают тебе глаза, когда будешь перевязывать им лапу, — произнёс Сатору тихим и спокойным голосом. — Странно, мне в детстве говорили, что я больше на лису похожа, — произнесла я, пытаясь пошутить. Неловкая тишина повисла между нами. — Кошки тоже бывают хитрыми, — ответил он мне. Я посмотрела ему в глаза и отвела взгляд. Его томный взгляд почти пленил меня. — Почему ты хочешь меня контролировать? — спросила напрямую я. — Потому что боюсь потерять, — ответил он и скрестил руки на груди. Я вздрогнула, но старалась не подавать виду. — Контроль лишь лишит меня воздуха. Я хочу, чтобы ты понял меня, — произнесла я, смотря в пол. — Я никогда не подчиняюсь, меня это отталкивает. Я не жертва и не задание, которое тебе приказали выполнить, — ответила и посмотрела в его глаза, в которых было удивление. — Откуда... — Мегуми мне рассказал, — перебила я его. — Он переживал за тебя больше, чем кто-либо. Он молча сжал губы и задумался. — Теперь я абсолютно чист перед тобой, — сказал он и посмотрел на меня. — Что насчёт тебя? — спокойным голосом произнёс он, глядя на меня. — Я? — удивлённо спросила я. — Да, ты, — ответил он, нежно улыбаясь. — Ну... я не имею какую-то тяжёлую историю, — произнесла я, пытаясь уйти от темы. — Вот видишь, ты сама бежишь от меня, — с тяжестью произнёс он. — Ты прав... — ответила я. — Мне страшно кому-то говорить о том, какой я была. — Я хочу узнать, — произнёс он. — Я боюсь... — Чего? — спросил он с такой нежностью, больше похожей на заботу. — Боюсь, что разочарую тебя, — выдохнула я. — Этого не произойдёт, — ответил он. — Ладно, если ты во мне разочаруешься, может, мне будет даже легче, — произнесла я, глядя в потолок. — Я слушаю, — произнёс он. — Я с самого детства была папиной дочкой. Он был для меня не только отцом, но и учителем, а также моим первым лучшим другом, — произнесла с тяжестью в груди. — Но он умер... я поникла и ушла в себя, почти ни с кем не разговаривала. Мою жизнь скрашивали только сериалы и музыка... но в школе... надо мной издевались одноклассники, называли некрасивой, а учителя — тупой, — произнесла я и почувствовала, как ком в горле подступает. — Но ладно бы они... однако моя бабушка тоже говорила, что я... некрасивая и тупая... — слёзы начали подступать, и Годжо хотел меня обнять, но я отстранилась. — Я сама виновата, может, если бы осмелилась подраться или перейти в словесную драку, но я... замирала и старалась избегать конфликтов... а твой контроль... как эти люди... ты пытаешься навязать мне, что это хорошо... — Прости, я не... — Не надо, я не договорила, — перебила его. — Проблема не в том, что ты властный, а в том, что я поддаюсь... я могу утонуть и забыть о себе. Я готова буду отдать тебе свою жизнь, но ты... я не уверена, что ты не бросишь меня, когда наиграешься, или, может, ты просто решил влюбить меня в себя, чтобы удовлетворить своё эго и... Не успела я договорить, как он прижал меня к себе. Я пыталась вырваться, но моё тело слабело, а слёзы стали катиться по щекам. — Даже если ты меня не выберешь, я всё равно буду тебя защищать, и ты меня не разочаруешь. Я тебя не брошу, — ответил он. Его слова не были похожи на утешение, скорее на клятву, что рыцари дают на посвящении. — Сатору, — произнесла я его имя вслух и обняла.