The later parade

      Жан забивает гол на своей первой игре в профессиональной лиге, и это нечто. Это гребаное великолепие. По крайней мере, именно так говорит Джереми, обнимая его за плечи и утягивая за собой в раздевалку. Жан, как и положено хорошему надежному защитнику, отлично и без особых выкрутасов отыграл всю предсезонку, а в открывающем матче… Нападающие сцепились на средней линии и в дальней части корта, освободив проход по центру и забыв о подаче Жана, совершенной на четвертом шаге. Хитрый подбор на отскоке, который он годами отрабатывал в юности, в сочетании с троянской скоростью и – готово. Легкотня.               Великолепие, чтоб его.              Если сейчас Жан включит ESPN, то наверняка увидит, как там крутят повтор его гола. В свой совместный год в Калифорнии они Джереми частенько играли довольно жестко и напористо – и именно это позволило взять им кубок НССА – но для новенького защитника, едва-едва попавшего в профессиональную команду, это и в самом деле должно быть чем-то из разряда вон.              Но Тернер, которому полагалось забивать голы согласно контракту, только стукнул своей клюшкой о клюшку Жана и сказал:              – Сделай так еще раз, новичок, а?              В общем, сокомандники Жана были довольны. Тренеры Жана тоже были довольны. Жан и сам должен был… был доволен.               Когда Жан переступает порог своей квартиры, телефон в его заднем кармане начинает вибрировать. Он уже ответил на кучу эмоджи от Лайлы в их старом групповом чате и на поздравления Рене, которые дожидались его непрочитанной смской в шкафчике в раздевалке. По большому счету звонить ему может только один человек. Жан принимает вызов.              – Кевин, – говорит он вместо приветствия.              – Довольно неряшливая подача, – в искаженном динамиком голосе Кевина слышится знакомая скучающая прохладца, и у Жана сжимается что-то за ребрами. – Неужели в Нью-Йорке не учат подобающе обращаться с мячом?              – Если бы я не умел подобающе обращаться с мячом, меня бы здесь не было, – парирует Жан, и от того, с какой легкостью у него это получается, становится немного жутко. Он шутит. Он шутит, когда на том конце провода Кевин Дэй.               Если бы я не умел подобающе обращаться с мячом, меня бы нигде не было. Вообще нигде.                  Кевин хмыкает. Жан вслушивается в его дыхание, параллельно отпинывая свои кроссовки поближе к двери. Потом по ту сторону динамика раздается свисток и улюлюканье.              – Это… Ты повтор, что ли, смотришь?              – Конечно, – отзывается Кевин, как будто это что-то само собой разумеющееся, и Жан легко может представить это маленькое зловредное выраженьице на его лице. – Сейчас разбирают игру Белла и Тернера, но скоро вернутся к тебе, – Кевин замолкает, и Жан знает, что он сосредоточил все свое внимание на экране. – Боже, эта подача… Тернер не был настолько хорош, пока играл за Пенсильванию. Еще пара месяцев совместных тренировок, и ты забудешь, что отдаешь предпочтение левому флангу.              – Я уже много лет не отдаю предпочтение левому флангу, и ты это знаешь.               Жан садится на диван и закидывает ноги на журнальный столик. Странно слышать, как Кевин говорит о сокомандниках Жана как о каких-то незнакомцах. Если на то пошло, Кевина в принципе довольно странно слышать. Жан знает, что каждый раз, как входит в тренажерку, Тернер вытягивается и хлопает раскрытой ладонью по верхней части дверной рамы, знает, что Тернер и Белл отрабатывали эту подачу на вчерашней тренировке, знает, что Белл единственный из команды любит оливки в пицце и что Тернер отличный нападающий и никогда не держал никого из своих сокомандников, чтобы другие сокомандники трахали их.               Кевин не в курсе ничего из этого. Кевин в Атланте, и Жан для него – всего лишь голос в трубке и крохотная фигурка на экране телевизора.               Жан прижимает ладонь свободной руки к груди и принимается выводить медленные круги, бездумно пялясь в стену перед собой.               Тишина на том конце провода неуловимо приобретает какой-то новый оттенок. Жан ждет.                – Шестое упражнение, – наконец бормочет Кевин, и Жан задается вопросом, насколько крупным планом показывают его лицо и видно ли, как молниеносно он вычисляет нужный угол. Жан мог бы вычислить его даже во сне. Интересно, сможет ли он однажды лишиться этой способности? Забыть все знания, что годами вдалбливались ему в голову? Займет ли что-то их место или там останется зияющая дыра? – Оно у тебя никогда нормально не получалось.              – Мне больше не четырнадцать, – напоминает Жан.              – Точно, – легко соглашается Кевин.               Сколько раз Жана лишали ужина из-за шестого упражнения? Он отчетливо помнит тренировку, на которой оно ему наконец поддалось, а теперь никто не посмеет лишить его еды, он сыт, он в своей пустой квартире, и он не уверен, что знает, осталась ли еще хоть одна ниточка, связывающая две эти точки. Наверное, как раз одна и осталась: Кевин улыбается – Жан слышит его улыбку за тысячи километров – и говорит:              – Отличный гол.                             В Калифорнии Троянцы постоянно его жалели. Потому что он приехал к ним со свернутым на сторону носом и кое-как заросшими проплешинами на голове, потому что в их первую встречу Альварес велела ему не светить лицом и поскорее зайти в дом, а то ну как отдел по связям с общественностью сфоткает и поместит его портрет на плакат, призывающий остановить распространение домашнего насилия. Потому что Джереми Нокс взял на себя миссию попытаться социализировать его, как подобранного на помойке котенка.               В Нью-Йорке Жан не нуждается в жалости. Больше нет.               Он прибывает в летний тренировочный лагерь для новых членов команды одним из первых, и он ни капельки не волнуется. В драфтовых списках его имя было вторым, а это многое значит. Это делает его лучше всех здесь собравшихся. Его игра только подтверждает очевидное, а цифра на щеке подтверждает, что да, он в курсе, насколько хорош. И многие в курсе.               Он решает не растягивать сомнительное удовольствие и перед первой же тренировкой переодевается так, будто с его телом все в порядке и ему нечего скрывать. Один из новичков смотрит на него, едва не открыв рот, в то время как другой поджимает губы и отворачивается. Жан не будет спрашивать, верят ли они слухам о том, что творилось в Эдгаре Аллане, но даже если не верят, его тело сможет их переубедить.               В конце концов его тело – единственное доказательство случившегося.               Жан натягивает футболку и не обращает на присутствующих ровным счетом никакого внимания. Новенький вратарь, которого Сирены забрали из Университета Дьюка – жизнерадостный улыбчивый мальчишка по имени Люк Фитцпатрик, однажды во время игры он сбил с ног Рико – ловит его взгляд. Когда они только познакомились накануне, он единственный из всех охотно и с искренней улыбкой пожал Жану руку.               – Что ж, – говорит Фитц и переводит взгляд на руки Жана. Жан надевает налокотники.              – Что ж?              Фитц улыбается, немного кривовато, но тепло.              – Что ж, кажется, я больше не буду убиваться, что не попал в идеальный корт.                             Отношение к Жану двух других новобранцев так и не теплеет, но это ничего. Даже если бы Жан не был знаком с их статистикой, после первого дня в тренировочном лагере становится ясно, что до полноценного выхода на поле им обоим как до луны. В отличие от них, бывалые игроки, которые присоединяются к тренировкам спустя неделю, принимают Жана с куда большей теплотой. Почти как Троянцы.              На следующий день после той самой игры Дюпюи и Тернер зовут его в бар и оплачивают первый круг напитков из своего кармана – отметить гол Жана и четырехминутный дебют Фитца. Джереми сидит по одну руку от Жана, Тернер по другую, так что Жан пьет сразу с двумя своими капитанами – бывшим и нынешним – и изо всех сил старается наслаждаться вечером в шумном переполненном зале.                – Ну просто ебанный достигатор какой-то, – провозглашает Джереми, поднимая свой бокал и легонько толкая Жана плечом, и остальные ребята подхватывают тост.               После первого же коктейля Жан переключается на газировку. Дюпюи наблюдает за ним с легкой, поддразнивающей полуулыбкой. Он сидит, закинув руки на спинку винилового диванчика и глаза у него озорно блестят.              – Ты в курсе, что играешь как гребанный робот?              Тернер в отличие от Жана не переключался на газировку. Он наставляет на Дюпюи указательный палец и смешливо велит:              – Не дразни малышню!              Жан чувствует, как краснеет от этого нелестного сравнения и изо всех сил вцепляется в прохладный стакан с содовой. Это непривычно: с ним обращаются как с желторотым юнцом, несмотря на то, что, по ощущениям, он играет в экси уже не первую и не вторую свою жизнь.                 Фитц и Джереми – два самых жизнерадостных человека, которых Жан когда-либо встречал – уже на танцполе, пляшут с какими-то девчонками, когда Тернер заводит разговор. Жан не удивлен, он ждал чего-то такого: в конце концов это команда Тернера и именно Тернеру положено поддерживать в ней порядок.              Он подливает Жану еще газировки и спрашивает:              – Расскажешь мне, в чем дело? А то я умираю от любопытства. Ты что, переспал с девушкой Лео? Или разбил машину Майка? Или еще что?              К своему собственному удивлению Жан улыбается.              – Все не настолько плохо.               – Достаточно плохо. Я просто не могу понять, дело в мелочности, зависти или чем-то другом.              Есть много причин, по которым объяснение не будет стоить потраченных на него времени и эмоциональных усилий, и самая незначительная из них заключается в том, что Жан сам не до конца уверен, в чем дело. У Воронов до сих пор огромное количество преданных сторонников: все эти мальчики и девочки, выросшие в той же юниорской лиге, что и они с Рико. Мечтавшие заполучить его, Жана, тройку. Жан  покинул команду и ни слова не сказал в ее защиту за все время, что длилось университетское расследование.               Если Лео и Майк из фанатов, то этого хватит, чтобы по гроб жизни ненавидеть Жана. Если же они, наоборот, из тех, кто Воронов терпеть не может, они будут ненавидеть Жана по противоположной причине. Хотя Жан сомневается, что это именно ненависть. Или даже зависть. Скорее… осмотрительность.               В глубине души он думает, что его шрамы только убедили их в их мнении: доказали, что Жан не такой, как остальные, человек из другого теста, другого мира, человек, с которым могли и должны были случиться ужасные вещи, которые никогда не случились бы с остальными Воронами.               На самом деле все это не так уж и важно. Им не обязательно быть друзьями, Жан прекрасно это понимает. По крайней мере, его капитану в достаточной мере не все равно, чтобы вмешаться и попытаться исправить ситуацию.               – Я разберусь с этим, – обещает Жан Тернеру, и тот одобрительно хлопает его по плечу.              – Так держать.               В баре душно, на улице – тоже. Вчерашняя победа обеспечила Жану довольно легкий, приятный день сегодня: сначала небольшое видеоинтервью, потом несложная тренировка в приподнятом настроении. Жан съел свой обычный завтрак, закончил своей обычной заминкой на велотренажере и – как обычно – пообедал в общем холле стадиона, чтобы не возвращаться домой и не лицезреть свою пустую, как будто бы нежилую кухню. Жан в полном порядке. Он чувствует себя… нейтрально. Как сложный, но хорошо откалиброванный механизм.               Он слишком поздно замечает, что разговор сошел на нет, и вот Жан уже просто сидит, бездумно глядя на две знакомые макушки на танцполе, покачивающиеся в такт музыке.               Дюпюи смотрит в ту же сторону и приподнимает бровь.              – Что, никаких танцев для малышни?              Жан закатывает глаза. У него больше нет напитка, за которым можно было бы спрятаться, а взгляд у Дюпюи прямой и проницательный. Жан не помнит, когда в последний раз разговаривал с человеком старше тридцати, который не был бы тренером, персоналом или родителем кого-нибудь из его сокомандников. Может, и вовсе никогда не разговаривал. Он чувствует себя ребенком, и это так не похоже на его всамделишный опыт человека, проскочившего этап беззаботного взросления как какую-то ненужную чепуху: ему странно, любопытно и немного волнительно под тяжестью внимания Дюпюи.               – Спасибо, посижу, пожалуй, со стариками.              Губы Дюпюи разъезжаются в усмешке.              – Ты мне нравишься, – говорит он. – Я даже немного удивлен этому.               Жан игнорирует очевидный смысл сказанного – он и так слишком много думал сегодня о Воронах. Так что он просто подхватывает тон Дюпюи и отвечает:              – Я думал, по твоему мнению, я чересчур скованный.              – Я сказал "робот", – колено Дюпюи прижато к колену Жана под крошечным барным столом. Тернер присоединился к остальным на танцполе, так что Дюпюи больше не боится показаться невежей и переходит на французский: – К тому же мы скоро это исправим. Расслабим тебя.               Жан не знает, что он имеет в виду, но это не звучит угрозой или грубостью.                            Удивительно, но, когда Жан собирается уходить, Джереми присоединяется к нему. Они выходят на улицу, и Жан подставляет лицо прохладному ветру.               – Я думал, ты нашел себе компанию и уедешь отсюда не один.               Джереми весь взмокший, волосы у него взъерошены – кажется, одна из девчонок с танцпола запустила в них пальцы. Но он только улыбается и берет Жана под руку.              – Так я и не один.              – Идиот.               Джереми ловит такси и приглашающе придерживает перед Жаном пассажирскую дверь. Жан только машет рукой. Конечно, это не срабатывает: Джереми чуть щурится, кладет руки Жану на плечи и придвигается ближе, будто хочет прижаться лбом к его лбу. Жан тихо смеется и уворачивается.               – Ты глупый ребенок. И ты пьян.               – Глупый пьяный ребенок, – послушно соглашается Джереми. – Ты в порядке?              – У меня есть своя квартира.               Джереми очень многозначительно кивает.              – Я бы так твое обиталище не назвал, но будь по-твоему.               Может, потому что этому спору уже не один месяц, а, может, из-за ответного взгляда Жана, но Джереми отстраняется, поднимает руки в капитулирующем жесте – понял-понял, не дурак – и садится в такси один.               Жан идет домой. По приходу он обнаруживает, что его посудомойка сломалась и залила всю кухню. Жан кидает на пол все имеющиеся у него четыре полотенца, чтобы они впитали воду. А потом, перепроверив замки и свернувшись калачиком в своей крошечной спальне, вырубается на всю ночь.                             Жану не за что ненавидеть Нью-Йорк, он просто… он не знает, чего ждал. Он снова живет в месте, где существует ощутимая смена сезонов, а дующий с воды ветер может стать холодным и кусачим, и это здорово. И он снова рядом с Джереми. В этом смысле драфт подарил ему столько, сколько Жан даже не смел надеяться получить.               Минусы тоже не сказать, что неожиданные: часть команды открыто пялится на него в раздевалке и обходит по широкой дуге вне корта. Но на самом корте они всегда ведут себя прилично, и этого более чем достаточно.              Чего Жан действительно не ожидал, так это того, насколько – как это вообще случилось, как подкралось к нему абсолютно незаметно – тяжело ему будет играть. Все свободное время он посвящает тому, чтобы вернуться в прежнюю форму и заново приучить свое тело делать то, что раньше оно делало без каких-либо усилий. Он делает растяжку по утрам и вечерам, ходит на массаж и прикладывает лед к ноющим частям тела перед тренировкой, ходит на массаж и прикладывает лед, а потом грелку после тренировки.              Когда он только приехал в Нью-Йорк, командный врач с откровенной жалостью просмотрела его медицинскую карту и дала советы, что нужно делать, чтобы не возникло осложнений. Жан принял их к сведению, вежливо кивнул, но какая-то его часть, та самая, высокомерная и самоуверенная часть знала наверняка: если он мог играть с серьезными травмами, то и с их последствиями сможет.                Именно поэтому это и странно: просыпаться по утрам после идеально сбалансированных тренировок, видеть солнце за окном и чувствовать, как все его тело болит и отказывается сотрудничать. Жан немного сердится на Троянцев за то, что они позволили ему растерять воронью выносливость. Жану страшно от того, что он все еще думает об этом.                 Они побеждают в Балтиморе, потом проигрывают в домашнем матче Бостону. В этом нет вины Жана. Если в этом в принципе есть чья-то вина, то Дюпюи – снова дала о себе знать полученная в прошлом сезоне травма плеча, тренер наконец выпустил на поле Лео ему на замену, а Лео в свою очередь размазали по корту защитники Бостона. Жан напоминает себе, что командный дух работает немного по-другому. Ни в послематчевом интервью, ни на послематчевом разборе полетов никто никого не обвиняет. Проиграли и проиграли.              Жан знает, что большинство игроков считают видеоразборы скучными, но ему самому они нравятся. Нравится смотреть на себя со стороны и знать, что Хозяин ткнет пальцем в экран и доходчиво объяснит, в какой момент именно момент та версия Жана – старая версия, уже несколько часов как мертвая версия – облажалась. Разве это не дар – получить подсказку и иметь возможность исправиться?               Прошлую ночь Жан провел без сна, мысленно разбивая таймы на более короткие отрезки и пытаясь понять, что сделал не так. Рамирез, их главный тренер, обратил внимание команды на конец первого: вот дыра в защите, Жан оказался в слишком уязвимой позиции и упустил мяч.                Жан тренируется с двумя запасными защитниками до тех пор, пока не заболит живот и не заломит все тело. Нападающие отрабатывают штрафные броски, и едва ли планы других новичков на совместный обед включают в себя Жана, так что после короткого перерыва он снова возвращается на корт.               Он остается, даже когда Рамирез объявляет, что на сегодня все: отрабатывает упражнение на отскок, который имитирует угол паса, упущенного Жаном накануне. Он чувствует крохотное колебание, почти похожее на сомнение, когда с корта уходит последний человек из команды. Дверь закрывается не сразу, будто этот человек задержался на несколько секунд дольше необходимого. Жан не оборачивается, чтобы узнать, кто это был.               Наконец спустя лишний час тренировки он едет домой. Проводит ревизию холодильника, выбрасывает почти все, что наготовил на пару дней вперед, потому что – паста, Жан, серьезно? О чем ты только думал. Он съедает немного курицы с брокколи – остатки также отправляются в мусорное ведро – и запивает скудный ужин протеиновым коктейлем.               Он ходит на тренировки. Ходит в тренажерку. Он бегает по близлежащим улицам и красивым зеленым паркам, делает растяжку на ледяном линолеуме, игнорирует приглашение Джереми пересечься с его друзьями, готовит курицу с бурым рисом и шпинатом, ест ее в гостиной, пристроив тарелку на крошечный журнальный столик, и он в полном порядке, вот только… Бессмысленно, говорит себе Жан, скучать по Троянцам. Глупо скучать по Гнезду.              Но он скучает.                Когда он просыпается на следующее утро – вечером запланирована очередная игра – все его тело болит, но почему-то облегчение от этой боли ощущается куда сильнее самой боли. Жан заставляет себя встать с кровати, и все его мышцы ноют от этого простого действия.              Вечером, в раздевалке, перед игрой – домашняя, Колумбия, они проиграли свой первый матч, а потом одержали четыре победы подряд, стартовый вратарь из Бельмонта, в среднем за шестьдесят минут игры он пропускает три целых семь десятых гола, основная нападающая шесть футов ростом и обычно она бьет издалека, пятеро блондинов в команде – Жана застают врасплох. Кто-то говорит на французском, какой-то гребанный идиот решил вывести его из себя прямо перед выходом на поле, и…              И Жан заставляет себя выдохнуть и успокоиться. Он кладет шитки на скамейку. Снова берет их в руки. Это всего лишь Дюпюи и он всего лишь шутит, что Жану надо нанять кого-нибудь, чтобы гладил его одежду. Последний раз Жан настолько выпадал из реальности больше года назад.               Он не сразу осознает, что теперь перед ним стоит уже не Дюпюи, – только когда Тернер окликает его. Судя по всему не в первый раз. Фитц и Дюпюи маячат за его спиной с одинаково хмурыми лицами. Пальцы почти не слушаются, но Жан понимает это, лишь когда Тернер забирает из них защитный ремешок для горла.               – Окей, – мягко говорит Тернер. – Вот, значит, как. А я все думал, психанешь ли ты хоть раз, как остальные новички, или так и будешь изображать из себя машину по игре в экси.               – Я могу играть, – возражает Жан, когда Тернер усаживает его на скамейку и всовывает в ладони бутылку с водой.               Тернер одаривает его кривой ухмылкой.              – Да, Жан, я в курсе. Давай, попей, приди в себя.               Жан хочет ответить Дюпюи, что от его зарплаты остается не так уж и много, чтобы тратиться на глажку, что два года назад на его счету не было ни одного проигранного матча, что он даже не знает, нравится ли Ичиро Морияме экси.               Из коридора, ведущего в душевые, появляется Джереми. Он окидывает взглядом раздевалку, подходит к Жану и хлопает его по плечу.               – Погнали разминаться.               Тернер смотрит на него с подозрением, но не задает вопросов и выводит команду на корт.              Жан заталкивает поглубже панику, растерянность и сосущее ощущение голода и бежит вместе с остальными по внешнему периметру корта. Он все еще чувствует смущение, но где-то очень глубоко внутри, и никто из его сокомандников не смотрит на него по-другому после этой сцены в раздевалке. Могло быть хуже. Жан помнит, насколько унизительными были первые месяцы в Калифорнии. Как он кланялся тренеру Римману, как вздрагивал, когда кто-то поднимал руку, чтобы похлопать его по плечу, как Джереми находил его забившимся в самый дальний темный угол, потому что темнота была единственным безопасным, знакомым местом в этом новом солнечном мире.               То, что игра будет жесткой, становится ясно с первой же подачи. Колумбийцы хороши. Вероятно, они даже лучше Сирен, и Жану немного странно от того, что он понимает это, принимает это и все еще способен соображать и видеть их слабые места.               К концу первого тайма нападающий, которого опекает Жан, совершает всего четыре удара по воротам. Жан падает на скамейку, чтобы отдышаться и глотнуть изотоника. Лео смотрит на него, слегка приоткрыв рот, и Фитц смеется.              – А второй тайм простоишь? – спрашивает он сквозь смех. – Можно мы просто запрем тебя на поле?              Конечно, они не могут этого сделать, но Жана выпускают на последние десять минут перед свистком. Колумбийцы теряют мяч из-за фола, и поднадзорный нападающий Жана возвращается на среднюю линию, бросая на ходу:              – А тебя всем можно пиздить? Или мне надо сначала цифру на щеке набить?               Жан ничего ему не отвечает, но ему приходится приложить усилие, чтобы не потянуться к своему кривому носу. Он возвращается на свою позицию. Ничего такого, чего бы он не слышал раньше. Если они злятся и оскорбляют тебя, значит, они проигрывают и понимают это.              Сирены побеждают. Судя по атмосфере, царящей в раздевалке, для большинства из них это неожиданно. Сокомандники Жана едва не лопаются от восторга, сбрасывая с себя форму и размахивая полотенцами в честь Белла, забившего финальный гол.              После такой игры Жана жаждет видеть пресса, и он позволяет отвести себя в закуток для интервью. И только там, когда в крови перестает бурлить адреналин, когда репортерша говорит ему, что он только что разыграл лучшую защиту, какую она когда-либо видела, и не мог бы Жан рассказать о своих впечатлениях и о том, что побудило его играть настолько самоотверженно – только там и только тогда Жан понимает, что за последние несколько дней не спал дольше двух-трех часов подряд.                 Так что когда они выходят со стадиона на улицу и Джереми кивает в сторону своей машины, Жан не сопротивляется и послушно следует за ним. Он всегда чувствовал себя в безопасности во время автомобильных поездок. Рико был сосредоточен на дороге, обе его руки крепко сжимали руль – на два и на десять часов. Жан позволяет движению в потоке убаюкать себя, в кондиционерной прохладе салона наконец успокаивается сердце. Джереми небрежно держит руль одной рукой.               Потом они сидят, опершись спинами о диван, на полу в гостиной Джереми и между ними растет гора фисташковой скорлупы. Герои тоже играют сегодня, их матч начался на несколько часов позже матча между Сиренами и колумбийцами, так что Жан и Джереми как раз застают второй тайм.               Герои отстают на два очка, и любой дурак поймет, что проблема в их голкипере. Он не столько защищает ворота, сколько преподносит соперникам лишнее преимущество – прям на блюдечке с голубой каемочкой.              – Наверное, это непросто, – бормочет Джереми, когда Кевин и Ричер возвращаются на корт со скамейки запасных. – Играть с другим вороном.               Жан в ответ на это только издает неопределенный звук.               Сразу после замены вектор игры смещается. И у Кевина, и у Ричера безжалостный и точный стиль игры. Один из защитников Героев ловит мяч у самых ворот и отдает его Ричеру, Ричер хитрым финтом обводит защитника Тампа Бэй, делает вид, что хочет спасовать направо, а сам вслепую пасует влево, Кевину. Кевин ловит мяч, почти сразу отдает его обратно, но Ричера перехватывают, и он пропускает подачу. Совсем скоро он снова завладевает мячом, снова пасует, и Кевин оказывается ровно там, где должен быть, чтобы следующим же ударом забить в левый верхний угол ворот.               Кевин хлопает Ричера по плечу, притягивает к себе и на секунду они соприкасаются шлемами.               Жан поднимается на ноги.              – Ложимся спать? – спрашивает Джереми, неловко вывернув шею и сверля Жана вопросительным взглядом.               – Мхм-м.               Они поднимаются на второй этаж и Джереми скрывается в своей комнате, сквозь зевок пожелав Жану доброй ночи. Жан идет в ванную, умывается, потом выходит обратно в коридор и на мгновение замирает. Из-под прикрытой двери в спальню Джереми виднеется тонкая полоска света. Жан в полном порядке: они выиграли, а на послематчевом ужине Фитц, не слушая возражений, положил Жану добавки. Дома у Джереми тепло и тихо. В прошлом году Жан приезжал сюда на зимние каникулы, и это был первый раз в его жизни, когда он соскучился по кому-то и смог так запросто это исправить.               Жан думает о том, чтобы написать Кевину. Я бы принял тот пас.              Жан думает о том, как легко было бы открыть дверь в спальню Джереми, и скользнуть к нему в постель, и позволить случиться всему, что могло бы случиться после этого. Джереми… Джереми не отверг бы его. Жан знает это, и почему-то это знание успокаивает его.               Но если Жан чего-то хочет, то обычно он хочет этого по неправильной причине, так что он спускается вниз и идет в гостевую спальню, в которой обычно спит, когда остается с ночевкой.               Утром он находит Джереми у плиты ковыряющим яичницу силиконовой лопаткой. С одного бока его волосы примяты после сна, а с другого торчат во все стороны. От одного взгляда на него в груди Жана сворачивается какое-то тревожное, давящее ощущение. Он скучает по этому. По ранним утрам в универской столовой, по Джереми в обрезанных под шорты штанах и без футболки, по той тихой его версии, которой он был до первой чашки кофе, возвращавшей его в капитанский модус операнди. Жан пытается представить: вот я скучаю по этому, а вот это снова у меня есть, разве я не счастливчик? Но ощущение все равно какое-то странное.               Он садится за стойку и смотрит на тарелку с вафлей, которую Джереми ставит перед ним.              – Двадцать пять граммов протеина, – отчитывается Джереми и снова отворачивается к плите.               Жан глубоко вдыхает, а потом медленно выдыхает, выпуская вместе с воздухом тревогу последней недели. Позволяя прийти на ее место теплу и спокойствию.              – Спасибо.              – Дело в игре с Бостоном? В том, что мы проиграли? – Джереми произносит это самым обычным своим тоном, но Жан все равно замечает: повернулся спиной, не смотрит в глаза, пытается не выглядеть угрозой. Впрочем, это ведь Джереми. Ему можно. Жан не против.              Прошлой ночью я думал о том, чтобы заняться с тобой сексом.              – Да, – отвечает Жан. Вафля очень вкусная. Жан никогда таких не ел. Он знает, что Джереми не станет давить или выпытывать подробности, он хочет рассказать сам, но получается лишь: – Мне нравилось в Калифорнии.               Джереми улыбается. Он не оборачивается, но Жан видит, как приподнимается уголок его губ.               – Я знаю, – мягко соглашается Джереми. – В Нью-Йорке все по-другому. Но вроде тоже неплохо, а?              Неплохо. Ему здесь нравится. Ему может понравиться здесь еще больше, чем в Калифорнии. Но он пытается представить свою жизнь здесь – съездит в Западную Вирджинию на национальные сборы, продолжит играть за профессиональную команду, выполнит оба обязательства перед Морияма и… что? Что делать с остальным?              Он пытается представить себя ребенком: что ему нравилось делать, о чем он мечтал? Ничего не приходит в голову. Неужели ничего и не было? Неужели он всегда был ничем? Чистый лист, человек, только и ждущий, что появится кто-то, кто скажет ему, что делать?              Хорошо, что такие люди всегда находились. Может быть, они просто знали – знали, что ему нельзя доверять принятие хоть сколько-то важных решений.              – Все будет хорошо, – тихо говорит Джереми. – Я обещаю.                            Сегодня у них выходной, а неделю назад Тернер пригласил всю команду к себе домой – вообще-то просто так, но теперь это превращается в своеобразное празднование вчерашней победы. Здорово выбраться за город. По дороге до места Жан гуглит результаты вчерашней игры: Герои проиграли. Если команда, в которой есть два нападающих такого уровня, не может одержать победу в проходном матче, что-то явно не так. Должно быть, Кевин в ярости.              Эта мысль заставляет Жана улыбнуться: не хотел бы он быть сейчас в раздевалке Героев и слушать его нытье. Жена Тернера встречает Жана и Джереми у входной двери. У нее на руках агукает ребенок, и Джереми тут же тянет к нему свои загребущие руки, чтобы потискать. Большая часть их команды уже тут, многие привели своих партнеров. Тернер ведет Жана на кухню и вручает ему банку пива ("Серьезно? – ворчит Дюпюи. – Он пьет один стакан за вечер, а ты втюхиваешь ему Бад Лайт?"), но на этом все, дальше Жан предоставлен сам себе. За еду отвечает Белл, Мэг и Сэм устраивают на заднем дворе какое-то шуточное соревнование для детей. Жан уверен, что остальные или мучаются от похмелья после вчерашнего, или надираются, или делают и то, и то разом. Аккурат перед телеком.               Когда Жан решает присоединиться к ним, он замирает в дверном проеме, потому что видит на шикарной плазме Тернера лицо Кевина: выражение как всегда донельзя высокомерное, микрофон у рта. Парни играют в карты, телевизор работает на фоне, и Жан уверен, что, если бы Джереми был в комнате, он нашел бы способ переключить канал, не вызвав никаких возражений или подозрений.              Но Джереми нет в комнате. Жан присаживается на подлокотник дивана, делает глоток из своей банки и, не отрываясь, следит за происходящим на экране.              Это какой-то специализированный канал, на котором только экси и крутят, передача называется "Оглянемся назад", и ведущие разбирают путь Кевина от получения травмы и до настоящего момента. Ничего удивительного в этом нет: Кевин уже в топе, лидирует по количеству забитых голов, его портреты пестрят во всех социальных сетях Героев и Лиги. Самое узнаваемое лицо мира экси.               Как ни странно, Жан чувствует что-то вроде гордости от того, что Рико оказался прав, что законы, которым так долго подчинялось все существование Жана, теперь известны всем. У Жана была одна-единственная цель в жизни, и он преуспел в ее достижении. Они стали лучшими, как Рико им и пророчил. Прошлогодний драфт это подтвердил. Теперь никто не сможет это оспорить.               Это волнительно: смотреть повторы, на которых Кевин забивает гол за голом, знать, что был рядом, когда он этому учился, знать, как он этому учился. Рико и Хозяина больше нет на арене, но их влияние чувствуется в каждом выверенном движении – и при этом сочетается с чем-то, что, наверное, можно назвать квинтэссенцией самого Кевина. Чем-то, чему никто его не учил и что никто не смог из него вытравить.                Думать об этом волнительно и идет вразрез с тем, что происходит здесь и сейчас с самим Жаном: уютный дом, бойфренды, жены, дети, сокомандники, которые играют в экси, которые любят играть в экси, которые никогда не узнают, каково это, когда сам факт твоего существования завязан на экси. Ребята из команды хороши, но они никогда не будут хороши настолько, насколько хороши Кевин и Жан – в таком-то юном возрасте – и Жан не знает, что делать с этим знанием.              Он не знает, что делать с тем, что незнакомого в игре Кевина теперь столько же, сколько и знакомого. Кевин построил целую новую жизнь в Южной Каролине, и сейчас осознание этого ощущается невероятно остро: вот они крутят отрывок старой игры, и Кевин отдает пас правой рукой Джостену, и он никогда не пасовал правой рукой Жану. Вот они крутят еще один отрывок, и Кевин разыгрывает мяч с кем-то из своих Героев, и они с Жаном никогда не разыгрывали так мяч.              Жан сомневается, что Кевину приходится напоминать себе каждое утро, что да, вот она, та жизнь, о которой ему следовало бы мечтать. Комментаторы подтверждают очевидное: Кевин Дэй не только полностью восстановился после травмы, он стал лучшей версией себя. В ту ночь, когда Кевин сбежал, чтобы это могло случиться, чтобы стать величайшим из всех, Рико сломал Жану три пальца.               Белл разочарованно стонет, когда остается с носом в очередном коне. Жан моргает, возвращаясь в реальность, но все равно чувствует себя где-то за много миль и лет отсюда.              Он не один пялился в телек. Лео прикладывается к своему напитку и кивает на экран, с которого на него смотрят Кевин и Рико.              – Мне всегда было интересно, как команда может побеждать в каждой чертовой игре, – говорит он, и голос у него чересчур высокий и какой-то фальшивый. Интересно, сколько он уже выпил. – Я имею в виду… чисто статистически? Любая команда время от времени проигрывает, это в порядке вещей. Но нет, Мориямы, видимо, очень крепко держали их за яйца. Как будто я начинаю понимать.               Есть что-то такое в его словах и голосе, что все в комнате отвлекаются от своих дел и прислушиваются. Жан не сразу понимает, что последняя реплика была адресована именно ему, а не в пустоту. Когда он поднимает глаза, то встречается с ровным, вызывающим взглядом Лео.               Жан опускает свою банку пива на журнальный столик. Звук, который она издает, в окружающей тишине кажется оглушительным.               – И что же ты начинаешь понимать?              – Ну, я тоже, наверное, слетел бы с катушек от ощущения собственной невъебенности, если бы мне можно было намалевать циферку на чьей-нибудь щеке, а потом делать с этим человеком все, что мне вздумается, – Лео смеется. – Боже, какая ересь.               Фитц опускается на диван рядом с Жаном.              – Чувак.              – Сбавь-ка обороты, Лео, – морщится Белл.               Лео даже не смотрит в их сторону.              – Надо сказать… мне нравится эта мысль. Только представьте: самодовольные, надменные, идеальные мальчики и девочки грызут друг другу глотки, пока никто не видит. Ты и вправду продержался целый сезон, чтобы потом кто-то сказал тебе, что ты лучше нас всех вместе взятых? Такой был уговор? Или было что-то еще? – Лео ехидно улыбается. – Ты трахался с ним?              Тишина в комнате стоит такая, что можно оглохнуть.              – Следи за своим блядским языком, – рявкает Фитц, сжимая кулаки.              – Все нормально, – заверяет его Жан, вставая с дивана и устраивая ладонь у Фитца на плече. Пальцы не дрожат, и это хорошо, но внутренности как будто в один огромный узел скрутило. Жан спокойно встречается взглядом с Лео. – Давай-ка ты забьешь хоть один гол в этом сезоне, и я расскажу тебе все, что захочешь узнать. Как тебе такой уговор?              Лео едва не рычит в ответ, но Жану сильно не хочется раздувать конфликт еще сильнее. Чего ему хочется, так это убраться отсюда как можно дальше. Но его привез Джереми, и Жан не будет мешать ему наслаждаться вечером и просить подбросить до дома.               Он выходит из комнаты, выходит из дома и тормозит себя на террасе. Становится у самых перил и кладет на них подрагивающие ладони. Дерево под пальцами теплое и приятное на ощупь. Это успокаивает. Во дворе продолжают беситься, кажется, команда Сэма вырвалась вперед, но сын Мэг уже несется со всех своих крохотных ног, чтобы вернуть мяч в игру.              Надолго Жана одного не оставляют. Он слышит, как скрипит антимоскитная дверь-сетка, но не оборачивается. Не хочет знать, кто это.              – Раз в жизни тебе выпал шанс без каких-либо последствий дать пизды товарищу, а ты стоишь тут, делаешь дыхательные практики и думаешь о хорошем?              Могло быть хуже. Дюпюи встает рядом с Жаном и улыбается, ставя на перила забытую в доме банку пива. Жан берет ее, просто чтобы чем-то занять руки.              – Вот же ж засранец, – говорит Дюпюи как будто чуть более трезвым голосом.              Жан следит за траекторией мяча, пока тот летит через весь задний двор.               – Все в порядке, – говорит он, и его голос кажется странным и неживым даже ему самому. – Мы действительно… такими и были.               Дюпюи выглядит задумчивым.               – Знаешь, однажды я играл против Дэя и Мориямы, в их первый год в нацсборной. Помню, как выходил с корта и думал: если играешь так, то как хочешь себя называй, хоть богом, – он аккуратно толкает Жана плечом. – А вот против тебя играть не доводилось. Уверен, я бы запомнил такое лицо.              Жан поднимает руку и касается края шрама на своей щеке. Спасибо Эбби Уинфилд. Интересно, насколько сегодняшний вечер может стать хуже, преждем чем наебнется окончательно и погребет Жана под своими останками.               – Это появилось позже.              – Я не об… – начинает Дюпюи. Жан поворачивает голову и смотрит прямо на него, но не может расшифровать выражение лица. Наконец Дюпюи отводит взгляд, встряхивает головой и невесело хмыкает. – Так это правда? – спрашивает он, вместо того, чтобы закончить свою предыдущую реплику. – Насчет тебя и Мориямы?              Жан отшатывается. Ощущение такое, будто его ударили.              – Хей, – Дюпюи примирительно поднимает руки, но на окончательную сдачу позиций это не похоже. В конце концов Дюпюи Дюпюи и есть. – Тернер у нас теперь сама тактичность. Он стал куда более мягкотелым после того, как у него родился сын, и он отправил бы меня бежать марафон, если бы узнал, о чем я тебя расспрашиваю. Но ты теперь в моей команде, и…  – он делает глубокий вдох. – Он сломал тебе пальцы, Жан. Ты играл в чертово экси, а тебе сломали пальцы. Об этом должны знать. Ты не можешь скрывать такое от команды. И, по-моему, есть только одна причина, по которой человек, с которым творили черт знает что, может остаться. Ты ведь вырос с ним? Наверное, заботился о нем?              Жан знает, что выражение его лица выдаст куда больше, чем ему хотелось бы, но ничего не может с собой поделать.              Он несколько раз медленно вдыхает и выдыхает. Напоминает себе, что некоторые вещи из его прошлого больше не являются тайной за семью печатями. Рико чуть не прикончил Нила Джостена в прямом эфире, и, даже если бы хотел, Жан не смог бы спрятать все свои шрамы, и все в команде уже сделали насчет него свои выводы. Жан сам этому поспособствовал, решив до победного хранить молчание.              Но такого никто раньше не предполагал. Или, по крайней мере, на высказывал такие предположения Жану в лицо. Но, может, они все так думают. Это не так уж далеко от правды. Шесть раз это было не так уж далеко от правды. Возможно, есть что-то, невидимое Жану, что-то в нем, и от одного взгляда на это что-то люди просто… понимают.               – Зачем ты спрашиваешь? – говорит Жан, и звук его голоса едва проталкивается через гортань. – Похоже, ты уже сделал свои выводы.               – Жан, я ничего об этом не знаю, – Дюпюи звучит почти растерянно.               Не то чтобы это совсем уж необоснованный вывод. Жан все понимает. Но все равно оно оседает внутри него – унижение, попытка понять, которая никогда не увенчается успехом.               Жан не знает, что его смущает сильнее: то, что они считают, будто он мог уйти в любой момент, но предпочел остаться, или то, что он никогда не узнает, действительно ли он мог уйти, но предпочел остаться.               Его не держали прикованным койке. Не запирали дверь в его комнату. У него была машина и ключи от нее.               Предположение, что он был влюблен в Рико, все равно лучше правды: в какой-то момент мысль о побеге просто исчезла, стала воспоминанием о воспоминании, как будто его мозг перестроился и утратил возможность ее воспринимать. Мысль о побеге, о жизни где-то вне Гнезда не имела права на существование. Она была даже более пугающей, чем все ужасы, что ему приходилось переживать в реальном времени.               Он помнит с такой отчетливостью, что становится страшно, как сидел на банкете напротив Нила Джостена – Алекс? Стефан? Крис? – и как наслаждался моментом. Насколько приятно было наблюдать, как острые зубы Рико смыкаются на чьей-то чужой шее.               Глупо было рассчитывать, что он справится с этим. Сможет стать кем-то, кроме человека, которого создали, чтобы он ставил мяч в сетке клюшки и счет на табло выше человеческого достоинства, доброты и здравого смысла.              Которого создали, чтобы он наслаждался этим.              Жан не знает, что именно отражается на его лице, но Дюпюи едва не отшатывается.              – Слушай, можешь просто сказать мне отъебаться, – предлагает он с деланным великодушием. – Я просто не понимаю. Сломанная рука Дэя это одно. И я играл с другими воронами. Они, конечно, все с приветом, но никто, кроме тебя, не выглядит так, будто его через шредер пропустили, – Жан смотрит на Дюпюи, но тот только улыбается и заканчивает: – Должно быть что-то еще.               Да. Должно быть. Жан всегда был "чем-то еще".              Ему нечего сказать, ему никак не объясниться. Он сам понимает не больше Дюпюи. Пытался понять, но так и не смог.              Теперь он здесь, у него новая команда, он все еще играет в экси, и иногда это кажется самым невероятным из всего, что с ним когда-либо случалось.               – Все нормально, – говорит Жан. – Теперь все позади.              На минутку между ними повисает тишина. Где-то в отдалении смеется жена Тернера, и у нее очень чистый, красивый смех.              – Говорят, вы под землей жили?              Дюпюи говорит это уже совсем другим тоном. Довольно неуверенно, будто ждет, что Жан его поправит и, может, даже поднимет на смех за то, что он верит настолько нелепым байкам.              Жан стискивает зубы.              – Знаешь, сколько первогодок у них в стартовом составе в этом сезоне? Двое.              Дюпюи несколько секунд смотрит Жану в глаза, а потом отворачивается.              – Господи.                             Когда Джереми находит Жана, челюсти у него плотно сжаты, а плечи напряжены. Даже взгляд его глаз кажется Жану незнакомым.              – Хочешь убраться отсюда? – спрашивает он, и это лучшее, что Жан слышал за этот вечер.              Всю дорогу домой Джереми так сильно сжимает руль, что у него белеют костяшки. Пару раз Жану кажется, что он вот-вот заговорит, но Джереми сдерживается и только множит висящее в салоне напряжение. Наконец они тормозят, Джереми глушит машину и принимается барабанить пальцами по коробке передач.              Он никогда не умел долго молчать.              – Я очень зол. Я бы даже сказал "пиздец как зол". Я мог бы… я хотел ему врезать за то, что он тебе наговорил. И я знаю, что не имею права злиться за тебя, в конце концов, это тебе он нахамил, но… Но блять!              Жан не хочет знать, в каких словах пересказали Джереми этот кошмар, или что случилось в доме после его ухода. Так что он просто улыбается.              – Полегчало?              – Немного, – Джереми отстегивает ремень безопасности. – Если бы это был кто-то из Троянцев…              – Я знаю. Но капитан теперь не ты.              – Лучше бы Тернеру с этим разобраться.               Они выбираются из машины, и Джереми ловит Жана у пассажирской двери. Кладет руки ему на плечи, и когда-то это было первое прикосновение – абсолютно нейтральное, не причиняющее ни грамма боли – которое он позволил себе по отношению к Жану. А теперь оно стало чем-то вроде их крошечного ритуала.              – Ты как?              Хорошо, что никто не предложил ему остаться в Пальметто тогда. Жан разрушил бы все, что с таким трудом строил Кевин. Пары месяцев с Жаном в составе хватит, чтобы любая команда начала разваливаться на глазах.              – Я в порядке.              Джереми пытается уговорить его остаться на ужин, но Жан отклоняет его предложение, забирает оставшиеся с прошлой ночевки вещи и едет домой, где часами лежит в кровати, слушая, как на кухне капает протекающий кран: кап, кап, кап, кап. Потом он заставляет себя подняться и делает растяжку.               Следующая неделя выдается напряженной. Судя по всему Тернер или кто-то еще все-таки поговорил с Лео, потому что они с Майком присмирели и теперь просто делают вид, что Жана не существует. Жану тревожно от осознания того, причиной скольких проблем он может быть. Тренер, к счастью, или не замечает этого или считает себя выше того, чтобы вмешиваться, но Жан все равно ждет какого-то наказания за случившееся.               Но все нормально. Он по-прежнему хорошо играет, они по-прежнему выигрывают. В среду на матче против в Филадельфии он отправляет Тернеру чистый пас через все поле, и Тернер забивает, кажется, самый красивый на памяти Жана гол. Редко когда защитнику удается сделать настолько значимую передачу, и с корта Жан уходит крайне довольный собой.              Он практически уверен, что человек, наблюдавший за игрой с первого ряда, был помощником тренера национальной сборной и присматривал, кого из игроков можно пригласить на зимние сборы, и старается не думать о том, что мог бы провести это Рождество с Кевином в Эдгаре Аллане.               Жан знает, что нацсборная больше не берет первогодок, но еще он знает свою статистику. И статистику Кевина. На сборы их точно позовут.              Просто Жан пока не готов к этому.              Каждый день он обедает с разными членами команды, но вечера неизменно проводит в одиночестве. Он тренируется, готовит еду по своему плану питания, ждет следующего выходного, чтобы позволить Джереми свозить себя на фермерский рынок, или в новую тренажерку, или в какой-нибудь уютный ресторанчик. Фитц как-то сказал, что существует целый форум, на котором народ выкладывает фотки с их совместных прогулок. Их пиар-менеджерка Джесс просто в восторге, в то время как сам Жан очень старается не думать о незнакомцах, прячущихся в кустах, чтобы сделать кадр получше.               Следующие выходные он проводит дома у Джереми: они валяются в огромных креслах-мешках и смотрят бондиану – никакого экси. Конечно, Сирены все равно дают о себе знать: очередной фильм прерывается рекламной вставкой, сначала крутят очень драматичный момент с Жаном, потом еще несколько с другими игроками, потом появляется расписание их игр с указанием адресов ближайших билетных касс.               – Мы уже так скоро играем с Героями? – спрашивает Джереми.              Как будто Жан мог об этом забыть.              – Ага.              Джереми многозначительно хмыкает и поудобнее устраивается в своем мешке.              – Надо позвать Кевина потусить с нами после игры. Покажем ему город.               Ага, как же. А потом Жана позовут на главную роль в какой-нибудь блокбастер. А еще потом он откроет жизнь на другой планете.               – Он не согласится, – пожимает плечами Жан              Джереми бросает на него быстрый вопросительный взгляд.              – Герои остановятся на ночь в отеле, а потом улетят к себе. Не думаю, что мы помешаем сакральной послематчевой рутине Кевина.               Жан качает головой. В кои-то веки дело не в экси.              – Он не захочет.              Должно быть, уверенность, с которой Жан это говорит, перещелкивает какой-то рычажок в голове у Джереми. Он чуть приподнимается, опираясь на локоть.              – Почему ты так думаешь?              На экране снова беготня и взрывы. Жан следит за происходящим с преувеличенным вниманием.               – Мы просто… притворялись, – говорит он профилю Джеймса Бонда. – А я больше не хочу притворяться.               – Притворялись?.. Что ты имеешь в виду?              Жан вздыхает. В мире Джереми любого, кто не ненавидит тебя открыто, можно позвать потусить в бар. К тому же никто не ненавидит Джереми, так что позвать можно вообще всех.              – Что мы… друзья, – говорит Жан и тоже выпрямляется. Его необъяснимо раздражает, что надо как-то облечь это в слова и произнести вслух. – Он не захочет видеть меня и тем более… зависать со мной.              – С чего бы?              – Джереми.              – Что? – спрашивает Джереми таким тоном, будто это Жан тут все усложняет.               Жан качает головой. Он хочет, чтобы этот разговор поскорее закончился.              – Это напомнит ему о вещах, о которых он не хочет вспоминать.               Джереми поджимает губы и хмурится.              – Это он тебе так сказал?              – Ему не нужно было ничего мне говорить, – хмыкает Жан. – Мы не друзья. Мы никогда не были друзьями, – как будто существует какое-то слово, которым можно было бы описать, кем они были друг для друга. – У него в жизни есть целая куча людей.               – И ты один из них. Ты всегда будешь частью его жизни. Корт, экси в болезни и здравии и все такое, – на секунду Жану кажется, что на этом все. Но он никогда не был особо везучим. Пару секунд спустя Джереми продолжает, на этот раз тише: – Если ты сам не хочешь, то, конечно, я не буду настаивать и мы забудем об этом разговоре. Но если ты думаешь, что он откажет тебе, если ты предложишь…              Ну. Любое мнение имеет право на существование, верно?              И как вообще Жан умудрился подружиться с кем-то настолько болтливым? Потому что, разумеется, Джереми не закончил.              – Возможно, будет здорово увидеться с кем-то, кто тебя понимает.               Это глупо. Конечно, они с Кевином не будут говорить ни о чем таком. У Кевина всего один шрам, и он значит лишь то, что в глубине души Рико всегда знал, что был худшим из двух. Глядя на Кевина, его сокомандники думают: он оставил последнее слово за собой. А не: какой псих будет продолжать играть в команде человека, сломавшего ему пальцы?                            Джереми сеет семена сомнения в голове Жана, и поэтому, когда Кевин звонит ему после домашнего поражения, Жан мысленно возвращается к тому их разговору. На дворе пятница, до игры с Героями остается две недели. Интересно, Кевин планирует эти звонки заранее? Это кажется более вероятным, чем мысль, что он может сделать это спонтанно, просто потому, что ему вдруг ни с того, ни с сего захотелось услышать Жана.              – Чем занимаешься? – спрашивает Кевин, когда Жан принимает звонок. Его голос звучит самую капельку менее напряженным, чем в прошлый раз.              – Прикладываю лед к колену.              Кевин хмыкает.              – Да, жесткая была стычка. Я был уверен, что ему дадут желтую карточку.              Жан прикрывает глаза и зарывается поглубже в диванные подушки. Ну и что с того, что Кевин смотрит его игры? Кевин смотрит вообще все игры. Если Жан будет думать о камере, проецирующей его лицо на экран телевизора где-то в Атланте, он никогда больше не сможет сосредоточиться.               Кевин как будто ждет, что Жан скажет что-то в ответ. Приходится соответствовать.              – Я смотрел ваш матч с Тампа Бэй. Наверное, тяжело после трех лет с Миньярдом играть с таким вратарем.              – Не начинай, – стонет Кевин. – Я пытаюсь ему помочь, но он даже слушать не хочет. Пусть бы убирался из лиги с таким подходом.              А то Жан не знает, как Кевин "пытается помочь". Боже храни тех, кто решится внимать его советам. Жан с удивлением обнаруживает, что улыбается.              – Дай угадаю. Ты порекомендовал ему отказаться от сахара?               – Это улучшит его реакцию! Он перед каждой игрой жрет эмэндэмс. Как будто ему вообще похер на счет.               – Это должно быть тебе знакомо.              Хотя в этом году Эндрю Миньярд бьет все свои рекорды. И Жан не помнит, чтобы в последние два года он добровольно покидал ворота. Должно быть, Кевин скучает по нему и по всей своей жизни в Пальметто. А, может, и нет.              Жан смотрит в окно на кирпичную стену дома напротив.              – Тебе нравится Атланта? – спрашивает он.              – Экси есть экси. Неважно где.              Типичный Кевин.              – Мхм-м.              – Ребята из моей команды меня недолюбливают.              – И снова ничего нового.              Кевин коротко смеется, но Жан может думать лишь: возможно, кроме Ричера? Кажется, вы двое довольно близки?              Это странно. Это ведь странно? Зачем Кевин ему звонит? Из чувства долга? Жан знает, что должен задать этот вопрос, и знает, что после него можно будет с чистой совестью повесть трубку. Ему просто нужно притвориться, что все нормально, что их разговоры за последние три года нельзя пересчитать по пальцам одной руки.              Однажды Кевин так долго и пристально смотрел на Жана через банкетный стол, что у Миньярда сработали эти его защитные инстинкты. Как будто взгляд Жана был клинком, атакой, которую нужно было отразить, как будто то, насколько жалким Жан тогда был, могло ранить через три разделяющих их фута. Наверное, Миньярд просто не хотел, чтобы Кевин чувствовал вину за то, что не в силах изменить. Что ж, Жан тоже этого не хотел.               Серьезно, неужели Миньярд считал, что, если Кевин будет смотреть на Жана слишком долго, то попытается вернуться домой, чтобы защитить его? Какой абсурд.               – Та ваша игра против Колумбии… Это было нечто, – ни с того, ни с сего говорит Кевин. Может, он просто пытается подвести разговор к истинной цели своего звонка. – Не могу перестать о ней думать.              – Сам не знаю, как так получилось, – соглашается Жан.              – Погоди, вот будем снова играть вместе, и каждый матч будет таким.              Жан слышит, насколько громко и быстро бьется его сердце.              – Ну да, – говорит он, и в горле пересыхает. Корт. Отельные номера, перелеты, тренировки, Олимпийские деревни, Нил Джостен и Эндрю Миньярд. Жизнь, которую Кевин выбрал для себя, вершина, путь на которую он прогрыз зубами. И Жан на расстоянии вытянутой руки, но все равно наблюдающий за этим как будто издалека. И так на протяжении многих-многих лет.              Жан не в силах сейчас изображать энтузиазм, говоря о будущем, за которое должен быть благодарен. Будущем, которому Кевин не предпочел бы ничто другое на этом свете. Это как удар под дых. Жан приковывал Нила Джостена к кровати, чтобы Рико мог его пытать. Почему он включил Жана в свою сделку? Почему ему было не плевать? Почему было не плевать Рене?               Почему они просто?..              – Хочешь провести время со мной и Джереми после игры?               Только пару секунд спустя Жан осознает, что это вообще никак не вяжется с тем, о чем они говорили до. А потом осознает, что он действительно сказал это вслух. А Кевин ничего не ответил.              Ты был моим единственным другом.              Сказанного не вернуть. Ничего из сказанного уже не вернуть. Жан тихо дышит в трубку, его сердце колотится где-то в горле, грудь сдавливает. Но Кевин говорит:              – Да, – немного заполошно, будто слово вырвалось само по себе. Потом он повторяет, уже уверенней. – Да, конечно. Было бы здорово.              Едва ли это будет "здорово".              – Хорошо.              – Тогда договорились, – Кевин явно удивлен, но в его голосе не слышится ни капли неудовольствия.              Получается, да. Договорились.                            Все существо Жана настолько противится одной мысли о том, чтобы сидеть в каком-нибудь ресторане напротив Кевина после того, как Герои их разгромят, что он удваивает свои усилия на тренировках. Расписание этого сезона просто дар божий: никаких матчей в следующие две недели, можно сосредоточиться на том, что действительно важно.              Первый тайм будет непростым: стартовый вратарь Героев куда лучше того, на которого жаловался Кевин, линия защиты у них тоже будь здоров. Но потом можно будет перехватить преимущество. Жан уверен, что нападающие Сирен разделаются со вторым вратарем, как с младенцем. Жану и другим защитникам всего-то и нужно будет, что контролировать разрыв по очкам.               А это значит, что на общекомандных встречах они сосредотачиваются на чужих нападающих. Тренер собрал видеозаписи разных лет – включая отрывки из старых игр Воронов. Жан смотрит, как он сам, в черном, отдает пас Ричеру, Ричер в свою очередь отдает пас Кевину, а Кевин забивает. Тренер отматывает назад, рисует схему нападения на доске и снова отматывает. Кто-то из команды улюлюкает, когда на экране снова появляется лицо Жана. Буквально на секунду, но – такое юное, такое сосредоточенное. Такое целеустремленное. Жан отворачивается от экрана.               Когда Тренер включает следующее видео, Мэг наклоняется и спрашивает:              – Есть какие-нибудь инсайды, Жан?              Все вокруг замирают, словно она только что нарушила какое-то негласное правило. Вполне возможно, что после истории у Тернеров, оно действительно существует.              – Забивайте чаще, чем он, – пожимает плечами Жан.              Мэг криво улыбается.              – Где-то я это уже слышала.              – Можешь вернуться назад во времени, – предлагает Сэм, – и продать душу Тэцудзи Морияме.              И все равно все они, не отрываясь, смотрят на Жана.              – Некоторые из вас уже играли против него, – напоминает Жан, но они продолжают чего-то ждать. Жан вздыхает. – У него нет слабых мест. А если есть, я о них не знаю, – когда-то знал. – Он очень хорош. Вам надо быть лучше.              Жан не знает, что сказать еще, не знает, как это в принципе можно сформулировать: он всегда ровно там, где должен быть, он как будто читает твои мысли, ты думаешь о нем, и он материализуется ровно в той точке корта, куда ты хочешь спасовать.              Если он произнесет это вслух, его просто поднимут на смех.              – А что насчет Ричера? – спрашивает Мэг.              Жан снова смотрит на экран. Видео закончилось, и восемнадцатилетний Жан закончился вместе с ним.              – Ричера я возьму на себя.              Следующая запись – отрывок из той игры, что они смотрели с Джереми: невероятный гол, который забил Кевин с отвратительной подачи своего дилера – кошмарный угол, кошмарная траектория, кошмарная сила удара. Кевин принимает подачу, молниеносно меняет руку и посылает мяч точно в ворота соперника.              – Господи Иисусе, – бормочет себе под нос Тернер.              Жан помнит, как это прокомментрировали некоторые из спортивных обозревателей: для Кевина Дэя не существует такого понятия как "плохой пас".                             Один из фанатов на расположенном на уровне глаз ряду держит в руках табличку "2 & 3". Много людей пришли в черном.              – Они вообще в курсе, на чью игру купили билеты? – спрашивает Сэм, становясь рядом с Жаном в начале туннеля, ведущего на корт. Их пока еще не видно ни зрителям, ни репортерам. Пару минут назад в раздевалке Майк выразился пожестче:              – Кто-нибудь, скажите этим воронятам лететь домой, а?              Сегодня под крышей Мэдисон Сквер Гарден играют трое Воронов, и двое из них – часть бывшего идеального корта. Билеты были раскуплены, едва поступив в продажу. Жана никогда не перестанет удивлять, насколько сильно людям не плевать на его существование, и как мало это значит для него самого.              Он был собран и готов к выходу еще полчаса назад. Он пытается не поддаться энтузиазму толпы. Глупо, но ему почему-то кажется, что они с Кевином наконец-то встретятся на равных – без Троянцев, которых Кевин выбрал для Жана, без Лисов, которых Кевин выбрал сам для себя. Один на один.              Он возвращается в раздевалку, чтобы убедиться, что Тернер наконец готов вывести команду на корт. Когда они выходят, Жан плетется в самом конце. Герои уже приступили к разминке.               Жан на пару секунд задерживает дыхание. Затягивает ремешки на перчатках. И выходит на паркет.               Эта игра не должна отличаться от любой другой. Никаких отвлечений. И конечно, справа уже мелькает всполох белого с золотым: номер два Героев отделяется от своей команды и спешит на среднюю линию.              За последние несколько лет они играли друг против друга пару-тройку раз, но никогда не делали ничего подобного, если не считать общекомандных прощальных рукопожатий после финального свистка. Кевин не инициировал контакт первым, и, если честно, Жана это устраивало.               Трибуны ревут, предвкушая публичное воссоединение.               Кевин подходит ближе, на ходу стягивая шлем. Его лицо знакомо Жану до последней черточки. И это не безжизненное изображение на экране телевизора, это всамделишный Кевин, и он приближается к Жану уверенными размашистыми шагами.              Жан тоже снимает свой шлем, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. Кевин уже совсем близко, протягивает свою огромную мозолистую ладонь и, после секундного колебания, смотрит Жану в глаза и притягивает его к себе. Жан позволяет ему.              – Жан, – выдыхает Кевин Жану прямо в ухо.              Это всего лишь короткое объятие. Две секунды, не дольше.              – Кевин, – отзывается Жан, отступая. Зрители кричат так громко, что закладывает уши. – Рад тебя видеть.              Кевин улыбается – своей рабочей улыбкой, но вроде бы искренне.              – Правда?              – Да.               Жану немного страшно, что Кевин скажет что-то, какую-то глупость, у которой уже много лет как вышел срок годности, но Кевин не такой человек – он никогда не считает себя обязанным что-либо объяснять. Кевин только кивает, взгляд у него донельзя сосредоточенный, и на минутку, всего на минутку он сосредоточен на Жане. Как будто ему снова двенадцать.              – Проигравший платит за ужин, – полушутливо бросает Кевин, словно читает мысли, и Жан смеется. Где-то в отдалении раздаются щелчки фотокамер.              – Господи боже. Раньше, чтобы играть, тебе не нужно было заключать чертово пари. Они и в самом деле превратили тебя в Лиса.               Сказать это почти легко, потому что Кевин стоит напротив Жана, и смотрит на Жана, и улыбается Жану, и какая-то давно похороненная, примитивная его часть успокаивается от мысли, что это значит, что Кевин рад быть здесь, рядом с ним. В кои-то веки Жан не одергивает себя.                            Он не будет опекать Кевина. Они подробно обсудили это с Тренером. В свой последний год в Воронах Жан выяснил – и игры в составе Троянцев это подтвердили – что он гораздо эффективнее в защите против Кевина издалека. Надо держать в узде второго нападающего, не давать ему открываться для пасов, не давать ему пасовать Кевину самому. Жан все еще слишком хорошо помнит, как Кевин двигается, когда играет, слишком сильно на него ориентирован. На близкой дистанции это может стать скорее помехой, чем преимуществом.                Тот факт, что это ставит Жана против Ричера, второстепенен.               – Что ж ты за уебище такое? – бросает Ричер, когда проходит мимо Жана на свою позицию. Он говорит это с улыбкой, со стороны может показаться, что просто приветствует старого друга. – Все еще трепыхаешься. Что, никто до сих пор не напомнил, где твое место?              Герои выигрывают право первой подачи. Жан сосредотачивает все свое внимание на их дилере. Остальное не имеет значения.               До сих пор всякий раз, когда они с Кевином оказываются вместе на поле, когда Жан имеет возможность наблюдать за его похожими на танец движениями, когда он должен думать о Кевине как о сопернике… это странно. Сэм ниже Кевина, но шире в плечах, и ему предстоит непростая задача опекать его в первом тайме – это особенно сложно, учитывая, что теперь Кевин может влегкую менять хват.              С началом игры Ричер не становится менее болтливым. Каждый раз, когда они сходятся в схватках, ровно настолько жестких, насколько Жан помнит, он отпускает нелестные комментарии. Жан отвечает, но не словами: дает выговориться, а потом легко забирает мяч.              – Должен сказать, красный и золотой не твои цвета, – выплевывает Ричер, когда судья останавливает игру на линии третьей четверти. – Голубой куда лучше подчеркивает твои глаза.               Защитники Героев снова выводят мяч на корт. Кевин ловит его на средней линии, и Жан легко мог предсказать этот ход по тому, как напряглись его бедра и сжались губы. Ему плевать на треп Ричера, он ждет, когда тот примет идеальный пас, а потом врезается плечом ему в грудь и перехватывает мяч.               Дилер Героев наступает, Ричер прямо за спиной, но Жану и зажатым в угол неплохо. Это его любимый прием: позволить соперникам подумать, что поймали его. Жан отдает пас снизу, прямо у ног дилера, мяч отскакивает от пола и прилетает аккурат в сетку клюшки Тернера.              Тернер забивает. Раньше на другом конце этого маневра всегда был Кевин. Кевин поднимает свою клюшку и направляет ее на Жана. Может, это значит, что он узнал прием, может, это значит "хороший бросок" или даже "хватит нас обыгрывать". Может, это не значит вообще ничего.               С игрой Ричера Жан знаком не так хорошо, как с игрой Кевина, но того, что он помнит, достаточно, чтобы иметь преимущество. Когда они играли друг против друга в Воронах, Жан частенько бывал ранен и слаб.              Новый Жан в самом расцвете сил, и Ричер еще не знает, с чем ему придется столкнуться.               К концу первого тайма они оба успевают посидеть на скамейке запасных и вернуться обратно на корт. От самодовольства Ричера не осталось и следа, теперь он просто зол. Когда Жан в первый раз забрал у него мяч, Ричер врезал ему локтем по спине: ничего из ряда вон, это даже нарушением нельзя было назвать, потому что пас к тому моменту Жан уже отдал. Сорок минут спустя Ричер выглядит так, будто готов голыми руками вырвать Жану позвоночник. Он не забил ни одного гола против двух, забитых Кевином.              – Как думаешь, Хозяин был бы доволен твоей сегодняшней игрой? – говорит ему Жан, пока Белл борется за мяч на другой половине поля. – Напомни, под каким номером ты шел у него в списке к моменту выпуска? Пятнадцатый вроде?               Белла вытесняют с корта, загоняют в угол, и он пасует Жану. Жан делает два шага вдоль ограждения, а потом на него обрушивается удар, после которого его вминает всем телом в плексигласс. Шлем впечатывается в него с противным скрежетом, спину простреливает болью. Жан не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кажется, кто-то кричит, но Жан не может сказать точно из-за звона в ушах. Он жестко приземляется на одно колено, а потом падает на выставленные вперед руки.              Кто-то держит его сзади за джерси, Жан видит ноги Ричера. Ричер делает шаг вперед.              А потом его оттаскивают. Кто-то снова кричит – Жан не может разобрать ни слова.               Наконец к ним подбегает судья. Жан откидывается назад, опираясь спиной на плексиглассовое ограждение.              Матч на паузе и это неудивительно – удар клюшкой по другому игроку одно из грубейших нарушений. Вокруг Жана толпятся люди: один из помощников тренера, взволнованный Белл, кто-то еще.              Жан поворачивает голову и видит Кевина, держащего Ричера за грудки.              – Вы, блядь, шутите? – орет кто-то, кого Жан не видит. – Все! Все, брейк!              Жан все еще способен сам подняться на ноги и даже ходить. Он позволяет отвести себя в тренерскую, осмотреть место удара и приложить к нему лед. Могло быть хуже: как только боль утихнет, Жан будет в порядке. Только синяк останется приличный.               Он возвращается в раздевалку к концу перерыва между таймами. Добрая половина команды сгрудилась вокруг Сэма и что-то смотрит на его смартфоне. Жан подходит ближе и узнает запись с финала, когда Лисы сошлись с Воронами. Кевин и Ричер мутузят друг друга.              – Видите, – говорит Сэм, – у них это не в первый раз.              – Тогда они были соперниками.              – Жан! – восклицает Джереми, увидев, что он вернулся, и подходит ближе. – Ты как, в норме?              – Разумеется.              – Никакого "разумеется". Он мог сломать тебе что-нибудь.              – Я его спровоцировал.               Джереми ухмыляется.              – Класс.               Почти весь второй тайм Жан проводит на скамейке запасных, нервный и злой. За удар клюшкой по другому игроку полагается красная карточка, так что Ричера можно больше не брать в расчет. Когда Жан снова выходит на поле, ему нужно опекать уже другую нападающую. Она хороша, быстра, и у нее за плечами нет никакого совместного с Жаном багажа. Ее не хватает, чтобы залатать дыру, образовавшуюся после удаления Ричера: Фитц разыгрывает просто умопомрачительный сейв против Кевина и на несколько секунд замирает в немом удивлении, прежде чем отдать мяч дальше. Сирены побеждают с отрывом в два очка.               На финальном общекомандным рукопожатии Кевин выглядит слегка рассерженным. Жан не знает, это из-за проигрыша или… из-за чего-то еще.               Фитц, наоборот, в экстазе. Он не дал забить самому Кевину Дэю и теперь радостно хлопает дверцей своего шкафчика.              – Вы это видели? Нет, вы это видели??              Тернер сердечно его поздравляет и обещает отпраздновать триумф.              – Вы, парни, ведь присоединитесь к нам? – спрашивает Фитц у Жана и Джереми.              – Прости, чувак, – Джереми просовывает влажную после душа голову в горловину футболки. – Мы сегодня ужинаем с Кевином. Но сейв был обалденный, я серьезно!              – Вы ужинаете с Кевином Дэем? – Фитц едва не задыхается от волнения, а потом переводит взгляд на Жана и, видимо, понимает, какую глупость только что сморозил. Хотя Жан, если честно, тоже не до конца верит в происходящее. – А. Точно. Вау.              Кевин ждет их в коридоре у домашних раздевалок – стоит, прислонившись к стене, и что-то листает в телефоне. Зная его, наверняка просматривает самые яркие моменты сегодняшней игры. На нем джинсы и черная футболка, и это застает Жана врасплох, потому что… черт. Он не подумал об этом. Он уже очень давно не видел Кевина в чем-то, кроме спортивной формы и банкетных костюмов. Волосы у Кевина влажные после душа и чуть вьются надо лбом.               Он очень красивый. Он всегда был очень красивым, и это всегда было… частью той тоски, что неизбывна жила у Жана в груди. Просто теперь она ощущается острее – как удар, а не как старый, никак не желающий проходить, несильно, но настырно ноющий синяк.               Завидев их, Кевин улыбается и машет зажатым между двумя пальцами бумажником.              – Уговор есть уговор.              Жану достается заднее пассажирское место, и всю дорогу он пялится в шею Кевина, точнее в тот ее кусочек, что виднеется между сидением и подголовником. Поясница по-прежнему пульсирует болью.               Хорошо еще, что Джереми и Кевин тащатся друг с друга и у них одинаково непреклонный и практичный подход к игре. Они отлично справляются и без Жана – обсуждают текущий сезон.              – Я бы с удовольствием играл за такую команду, как ваша, – задумчиво говорит Кевин. – Клянусь, иногда мне кажется, что Тернер забивает голы на одной силе воли.              Жан думает о Джостене, который раз за разом поднимался на ноги во время своих каникул в Эверморе, и прекрасно понимает, чем обусловлена тоска в голосе Кевина.              Они едут в одно из самых любимых командных мест – бар с нормальной кухней и уютными кабинками по периметру.              – Ну что, – говорит Джереми, когда они находят свободный столик, – закажем картошки-фри да побольше?              Жан смотрит на него с недоверием и возмущением, а потом вдруг замечает ровно такое же выражение на лице Кевина. Пытается спрятать свое, но уже поздно. Джереми безжалостно над ними смеется.              – Простите, парни. Не удержался.               Жан забивается в дальний угол кабинки и прижимает сведенные колени к стене, чтобы ненароком не задеть под столом ноги сидящего напротив него Кевина. Это не неловко, вот ни капельки, но Жан не может придумать ни одной безобидной реплики, чтобы начать разговор.              – По пиву? – предлагает Джереми, поднимаясь из-за стола.              Жан только за, к тому же Джереми в курсе, какое ему нравится. А вот Кевин качает головой.              – Мне просто воду.              – Оу, – говорит Джереми, – конечно, чувак.              Кевин пожимает плечами.              – Я вроде как… пытаюсь.              – Круто. Правда, круто.              – Это чтобы улучшить реакцию? – поддразнивает Жан, и Кевин зыркает на него. Джереми, кажется, обдумывает это предположение всерьез.               – Как думаешь, а когда-нибудь настанет момент, когда ты поймешь, что все – больше не к чему стремиться?              – Нет, – одновременно говорят Кевин и Жан, по-прежнему глядя друг на друга, и Джереми снова смеется              – И это круто. Обожаю такую фигню, парни. Скоро вернусь.               Жан складывает ладони на коленях под столом, чтобы избавить себя от соблазна протянуть к Кевину руку. Его взгляд то и дело возвращается то к изгибу аккуратной мочки, то к месту, где крепкая загорелая шея перетекает в плечо, то к узкой полоске бледной кожи на запястье. Должно быть, Кевин носит фитнес-трекер. Бегает ли он по Атланте под палящим солнцем? Снимает ли его на ночь, чтобы утром надеть обратно?              Скучает ли он по Жану?              – Я был удивлен, когда ты предложил мне присоединиться к вам, – говорит Кевин. Когда Жан поднимает глаза, Кевин открыто и прямо смотрит на него в ответ. Он выглядит расслабленным, и Жану интересно, а как сейчас выглядит он сам? Тоже расслабленным?              – Серьезно? – спрашивает Жан. – Это ведь ты мне позвонил.              Кевин улыбается – криво и немного смущенно.              – Ну, сначала я проконсультировался с Джереми, насколько это хорошая идея. Перед твоей первой игрой.              – Он не говорил об этом.              – Да, я попросил его не говорить. Он намекнул мне, что думать, будто он может говорить и принимать решения за тебя… не лучшая идея.              Жан ничего не может поделать с беспомощной слабой улыбкой, трогающей его губы.              – И ты загнался из-за этого, да?              – Я имею в виду… перед вторым звонком я его не спрашивал, – Кевин прикусывает щеку – опять, опять, опять ты это делаешь, ну зачем – и сознается: – Но я спросил у отца.              Теперь Жан улыбается в полный рот, и Кевин закатывает глаза, как будто над ним потешаются без всякой на то причины.              – Я не собирался… – Кевин хмыкает и неловко пожимает плечами, явно недовольный собственной косноязычностью. – Мне просто нужен был совет. Не хотел… испортить тебе вечер. Не был уверен, что ты обрадуешься моему звонку, – а потом, уже тише и серьезней он добавляет: – Это был потрясающий дебют.              Жан встряхивает головой и смотрит в переполненный зал. Пара их товарищей по команде тоже тут, болтают с Джереми, пока он ждет их напитки у бара. Играет приглушенная музыка, и Кевин вроде как извиняется, ну, в своей манере – не за то и не так. Жан не может поверить, что до сих пор не тянет к нему руки, не мямлит и не делает что-нибудь еще более унизительное. Он понятия не имеет, в какой мысленной коробке хранил Кевина последние два года и как засунуть его обратно.               – Я был рад тебя услышать, – говорит Жан, чтобы Кевин перестал мучиться.              – Хорошо, – кивает Кевин, но выражение его лица по-прежнему как будто… чуточку болезненное. – Ты был очень хорош, Жан, – говорит он и немного наклоняется вперед. – Конечно, ты всегда был хорош, но… боже. Мы оторвемся на зимних сборах, что скажешь?              Он словно спрашивает разрешения, ждет, что Жан позволит ему мечтать об этом.              – Не говори гоп, Кевин. Самомнение у тебя, конечно… – на зимние сборы еще никого не приглашали, а они все еще вчерашние выпускники. – Но да. Это будет нечто.               – Ричер несильно тебя поломал?              Жан смотрит на Кевина и знает, что они думают об одном и том же. О месте, куда они никогда не вернутся, о том, что удар клюшкой по спине – ничто по сравнению с тем, что Жану приходилось переживать каждый божий день в юности. Краем глаза Жан замечает Джереми, возвращающегося к их столику с напитками.              – Ты же знаешь, – Жан пожимает плечами и чуть отодвигается, возвращая их к изначальной дистанции, – у меня девять жизней.                            Они много болтают, и Джереми заказывает и съедает половину меню, и Кевин не выглядит расстроенным сегодняшним поражением своей команды – хотя тут не угадаешь, может, глубоко внутри он в истерике. Герои улетают домой ранним утром, так что Кевин не позволяет уговорить себя на бар-тур, но соглашается посидеть подольше и даже немного болтает с товарищами Жана и Джереми, подошедшими познакомиться в неформальной обстановке.              – Каким Жан был в детстве? – спрашивает у него Белл и улыбается так, будто вот-вот узнает все тайны вселенной.              – Высоким, – бормочет Кевин и тут же заливается краской. Жан едва ли может совладать с лицом и чувствует себя открытой книгой, в которой каждый желающий может прочесть о той страшной щемящей нежности, что он хранил к Кевину на протяжении последнего десятилетия. Он делает глоток из своей бутылки, чтобы хоть как-то спрятаться. Кевин отслеживает это движение, задерживает взгляд на пальцах Жана, а потом отводит его и прочищает горло. – Я думал, это потому, что он француз.              – В какой-то момент ты догнал меня, – говорит Жан, и Кевин улыбается.               Когда они подъезжают к отелю Кевина, они все выходят из машины и Жан с ужасом наблюдает, как Джереми и Кевин обмениваются мудреным не то объятием, не то рукопожатием в несколько этапов. Потом Кевин делает шаг к нему, и Жан предупреждающе зыркает на него, потому что не хочет даже пытаться это повторять. Чем бы оно ни было. Кевин ухмыляется и просто и крепко обнимает его. Его пальцы сжимаются где-то у Жана под лопаткой.              – Скоро увидимся, – обещает Кевин, и Жан знает, что это правда, но, когда они отрываются друг от друга, это обещание все равно отзывается болью в груди.              До дома Джереми они едут в молчании. Жан все еще чувствует хватку Кевина на своей спине и едва сдерживается, чтобы не потрогать это место. Ему кажется, что, если он сейчас попытается что-то сказать, то сделает что-нибудь глупое и жалкое. Например, разревется.              Когда они останавливаются на светофоре, Джереми кладет руку Жану на плечо и осторожно сжимает пальцы. Жан поворачивается к нему, но Джереми полностью сосредоточен на дороге. Выражение его лица невозможно прочитать.              На следующее утро Джесс присылает ему ссылку на какое-то видео. Жан не особо разбирается в соцсетях, но даже ему количество репостов кажется весьма внушительным. На записи Кевин несется через весь корт, подлетает к Жану и Ричеру, и отшвыривает последнего с такой силой, что тот впечатывается в ограждение почти так же жестко, как впечатался в него Жан. Потом он хватает Ричера за грудки и что-то орет ему прямо в лицо.              Жан думает: если бы ему снова было двенадцать, он бы сделал все по-другому. Он не знает, как, но сделал бы. Если бы ему снова было двадцать и он оказался в той комнате в Пальметто, он сделал бы так, чтобы Кевин захотел оставить его при себе. Если бы ему снова было шесть и он все еще учился в начальной школе, он никогда не ступил бы на корт, ни разу, даже во сне.                            Игра с Героями открывает для Сирен победную серию. После такого громкого матча все буквально парят в облаках, и Жан позволяет себе немного расслабиться и вернуться к своему обычному распорядку. В октябре ему приходит приглашение присоединиться к зимнему тренировочному лагерю национальной сборной. Сначала с радостной новостью звонит человек, которого Жан много раз видел в декорациях Эдгара Аллана, потом, чтобы утрясти формальности, звонит агент.              Жан рассказывает Тренеру и Джереми, но больше – никому. В их раздевалке по-прежнему царит шаткое перемирие, и Жан не хочет давать некоторым повод перестать притворяться, что его не существует.               Но он очень ждет этой поездки. Прав был Рико, когда говорил, что жизнь ничему Жана не учит.               Жан физически ощущает предвкушение – оно как будто струится у него под кожей, колкое и приятное, и особенно остро чувствуется в моменты, когда он остается один. Жан одновременно хочет, чтобы зима наступила побыстрее, и боится, что она случится слишком скоро. Он много времени проводит с Джереми. Как-то раз они готовят ланч, и оба их телефона одновременно начинают вибрировать.              Фитц пишет: хочу сегодня вечером заняться чем-нибудь максимально придурошным              Жан и Джереми обмениваются многозначительными взглядами.              Когда Фитц забирает их на своей машине, на нем солнечные очки (ночью), бейсболка (повернутая козырьком назад) и футболка (с отрезанными рукавами). У звука, который при виде всего этого безобразия издает Жан, точно должно быть отдельное название.              – Вау, – говорит он, кое-как справившись с собой.              – А ты не соврал насчет придурочного, – выносит вердикт Джереми, садясь назад и закидывая руку на спинку сидения. Его пальцы пробегают по задней стороне шеи Жана, у самого ворота рубашки. – Возможно, эта туса будет придурочной только потому, что ты заявишься на нее в таком виде.               – Парадокс, – соглашается Джереми, и тот поднимает вверх указательный палец: а я о чем!              На переднем пассажирском сидении едет Сэм, и это идеальная позиция, чтобы он мог стащить с Фитца кепку и растрепать ему волосы.              – Отстаньте от него, он просто воплощает в жизнь свои не сбывшиеся студенческие мечты.              – Это не студенческая вечеринка! – возмущается Фитц.              Джереми не обращает на это возражение ровным счетом никакого внимания.              – Опустим же наши головы в память о бедном и несчастном Фитце, игроке первого дивизиона, сидящем в своей новенькой ауди.              Жан тем временем находит фото с Троянских времен: Джереми сложил губы уточкой, весь такой в постматчевом сиянии, пьяный и с полным бокалом в каждой руке. И одет он почти так же как Фитц сейчас. Даже придурочные темные очки на месте.               Сэм едва не воет от смеха, пересылает это фото себе, а потом, вероятно, и половине команды.              На улице прохладно, осень уже вступила в свои права, но Жан подыгрывает остальным и не возражает ни против опущенных до упора окон, ни против отвратительного рэпа, льющегося из магнитолы. Он не спрашивает, куда они едут – смска и наряд Фитца были достаточно красноречивы – и поэтому удивляется, когда машина тормозит на тихой улочке у длинного узкого таунхауса. Никакой музыки, никаких блюющих тусовщиков на обочине.              – Пит-стоп, – объявляет Фитц, паркуясь.               Жан до сих пор не очень хорошо разбирается в Нью-Йоркской географии, но вроде они проезжали кампус? А еще Фитц упоминал, что его брат учится в докторантуре в Колумбийском университете.               Джереми выбирается из машины, прикрывает за собой дверь и с сомнением осматривает округу.              – Аспиранты лиги плюща устраивают придурочные вечеринки?              Фитц тем временем ищет что-то в багажнике.              – Умные люди тоже люди, совсем как мы, – глубокомысленно изрекает он, не поднимая головы.               – Вообще-то, – хихикает Сэм, – в прошлом году Джереми организовал для нас весьма изысканный прием. Были канапе. И Джаз.              Жан ловит взгляд Джереми поверх машины и повторяет одними губами:              – Канапе?              – Заткнитесь, придурки, – рычит Джереми. – Дюпюи типа… лет тридцать шесть или около того? Приношу свои искренние извинения за то, что хотел, чтобы все прошло миленько, а не под забором и с теплым пивом.              – Ты приготовил канапе для Дюпюи? – Сэм, кажется, вот-вот лопнет от восторга.               Они наконец сдвигаются с мертвой точки обочины и направляются к дому. Дверь открывается им навстречу, и их приветствует копия Фитца – чуть постарше, чуть более худая, но в остальном – один в один. Копия по очереди затягивает их внутрь, и охотно и крепко пожимает все протянутые руки.              – Бен Фитцпатрик, – говорит Бен Фитцпатрик. – Бен Фитцпатрик, очень приятно. Привет, я Бен Фитцпатрик.               Фитц Младший удостаивается более персонализированного приветствия. Бен отступает от него на полшага, с минуту разглядывает прикид, а потом притягивает в объятия и до странного искренним голосом говорит:              – Спасибо, чувак. Выглядишь отпадно.              На первом этаже очень мало мебели, Жан видит это даже от входа. И стен тоже маловато. Кажется, одну из них безжалостно снесли – о ней напоминают только оставшиеся на потолке балки. Посреди огромной комнаты, судя по всему выполняющей роль гостиной, лежит футон, еще есть куча не то подушек, не то крошечных пуфиков и длиннющий обеденный стол, вокруг которого стоят разномастные стулья.               Джереми толкает Жана плечом и кивает на кучу свободного пространства.              – О, так тот модный дизайнер не только твою квартиру обставлял?              Жан закатывает глаза в молчаливом отрицании. Да, здесь мало мебели, но при этом место выглядит… довольно обжитым. Тут и там стоят стопки книг, а на полу бесформенными грудами валяются свитера, футболки и джинсы. Словно владельцы сняли их на ходу, бросили куда придется и забыли.               Бен объясняет, что это дом Зайна, ну, точнее его отца, но тот разрешает "им всем" жить здесь за просто так, и это очень мило с его стороны, потому что стипендии нынче "жмотские". Долго гадать, кто такой этот Зайн, не приходится: он появляется на ведущей на второй этаж лестнице – длинноволосый блондин с бутылкой водки в руках –  и сразу зовет всех на подобие кухни, чтобы начать.              Жан отказывается от выпивки и вместо этого наблюдает, как со второго этажа, явно более густонаселенного, чем первый, спускается какое-то просто невероятное количество людей. Все они студенты с разных специальностей, и, кажется, им не терпится порасспрашивать профессиональных спортсменов о всякой ерунде вроде: знаешь, я никогда не понимал, что все-таки такое этот ваш офф-сайд…              Жан возвращается обратно в гостиную зону. По какой-то непонятной причине он целиком и полностью очарован ею – ему хочется развернуть валяющиеся тут и там чеки и посмотреть, какую доставку заказывают эти люди поздними вечерами, пользуются ли они той же маркой зубной пасты, что и он сам. Ему хочется спросить, каково это – учиться физике, прикладной математике или истории, каково это – иметь свободу воли, видеть столько возможностей и выбрать что-то одно.               Жан держит в руках один из чеков – судя по всему, из местного итальянского ресторана, курица по-пармски и большая порция пасты, он даже мог бы съесть что-то такое, если бы за обедом не налегал на углеводы – когда со второго этажа спускается еще один человек. Жан рефлекторно оборачивается и замирает, пока молодая женщина смотрит сначала ему в глаза, потом на чек в его руках, а потом снова в глаза.               Она улыбается, немного смущенно, но в глазах так и пляшут бесенята.              – Это что, какая-то проверка?              Жан стремительно краснеет и смотрит себе под ноги.              – Нет, я просто… Извини. Нет. Может… Я не знаю.              – Может, – повторяет она за ним.               Когда Жан решается снова поднять взгляд, она все еще смотрит на него и не выглядит ни расстроенной, ни рассерженной этим вторжением в частную жизнь. Только теперь Жан понимает, насколько она красивая с этими двумя длинными черными прядками, обрамляющими ее лицо.              Она подходит ближе, протягивает руку, и Жан отдает ей чек. О чем бы она его сейчас ни попросила, он все сделает. Ему едва удается удержаться от того, чтобы рухнуть на колени и защитным жестом прикрыть почки – самое слабое место, вечно им достается больше всего.               – Оу, – говорит она, просматривая чек. – А было неплохо. Курица, на мой вкус, получилась суховата, но я бы поставила четыре звезды.               Жан сглатывает.              – А я как раз пытался найти отзыв.              Она зачем-то возвращает ему чек. Она выглядит озадаченной, но Жану не кажется, что он сделал что-то странное или постыдное. Он расправляет чек и смотрит на крошечное пятнышко расплывшихся от ее прикосновения чернил.              А потом в гостиную возвращается Зайн. Он подходит к ней со спины, обнимает за талию и нежно целует в шею. Жан вежливо отводит взгляд и кладет чек ровно на то место, с которого его взял.                            По факту "придурочная тусовка" оказывается поездкой в бар на поэтический вечер Бена Фитцпатрика. А оделся как полный идиот Фитц потому, что брат попросил его "разрядить обстановку" и "нормально себя вести".              – А мама предупреждала меня не доверять рекламе, – ворчит Сэм, но у него в руке уже второй бокал пива – кто в здравом уме назовет пиво "Кленовым пончиком"? Даже если это хоумбрю? – в баре полно народу, соседи Бена по дому милы и приятны в общении, по телеку в углу крутят какой-то старый ситком, никто из присутствующих не знает, кто они такие, так что… какая разница? Им четверым еще ни разу не пришлось платить за выпивку – аудитория в баре благодарная, их все угощают.               – Я что имею в виду… у вас может быть не самая лучшая стратегия, у вас может не быть никаких преимуществ, но, по моему мнению, самым важным всегда было и будет знаешь, что? Командная работа! – с жаром рассказывает Джереми паре соседей Бена. Жан не запомнил их имен, но, кажется, они достаточно в контексте, чтобы погрузиться в теорию тимбилдинга с Джереми Ноксом. Впрочем, подойдя поближе, Жан понимает, что речь не об экси, а о Войне за Независимость США. Кажется, один из ребят упоминал, что изучает колониальную историю? Он кивает Джереми, ни капельки не возражая против его экси-метафор, и это здорово.               На секунду сердце Жана болезненно сжимается – он вспоминает аккуратные стопки книг по истории на полке над узкой, застеленной черным покрывалом кроватью, к которым даже Нил Джостен относился с каким-то пиететом. Жан на секунду прикрывает глаза и просит бармена повторить.               – Эй-эй! – говорит Джереми, на секунду прерывая свои рассуждения. – Полегче, бунтарь. Притормози.              Жан не хочет тормозить. Он прекрасно себя чувствует, все его тело расслаблено, но при этом он отчетливо чувствует каждую его клеточку – вне корта с ним редко такое случается. Он как будто попал в какой-то новый, незнакомый ему мир, в котором никому нет дела до экси.               Джулия – ее зовут Джулия – присоединяется к нему за барной стойкой. Где-то с час назад Зайн попрощался со всеми и уехал с какой-то девушкой, с которой познакомился в баре, и либо Жан понял все неправильно, либо все слишком сложно, чтобы пытаться сейчас всерьез разобраться.               Она изучает историю искусств. Она немка по материнской линии, но родилась в Штатах. Она почти не задает встречных вопросов, и это здорово, потому что Жан довольно плох в смоллтоках и уже показал себя придурком, пока разглядывал дурацкие чеки. Может, поэтому она на него и не давит.               Но она в лоб спрашивает, хочет ли он поехать с ней к ним домой, и Жан сначала удивляется, что она вообще предложила, а потом удивляется, что готов сказать уверенное "да".              Были и другие. После Гнезда. После всего, что там случилось. В Калифорнии. Но Жан редко когда проявляет инициативу и благодарен Джулии за то, что она берет это на себя.               Прежде чем уйти, он находит Фитца и абсолютно искренне благодарит за приглашение.              – Вообще я вроде как обманул вас всех, но… Всегда пожалуйста! Я подумал, что вам такое будет не особо интересно, но потом решил: эй! Я приведу к нему ребят, которые вообще не шарят, если им понравится, то это ого-го!               Жан улыбается.               – Эм, – неуверенно начинает он, и Фитц затыкается и внимательно смотрит на него. – Я вроде как возвращаюсь в дом твоего брата с одной из его соседок.              Фитц бросает взгляд Жану за плечо, а потом хохочет.              – Ох уж эта сила поэзии!                            Джулия ведет его на второй этаж и открывает одну из множества одинаковых дверей – та ведет в крошечную комнату с матрасом на полу. Джулия снимает рубашку. Окей, думает Жан. Окей. В приглушенном свете его шрамы будут не так заметны глазу, но прикосновения – это уже совсем другое дело.              – У меня много шрамов, – коротко предупреждает он перед тем, как стянуть с себя футболку. Лучше сказать сразу, чтобы Джулия была готова.               Она только кивает, слишком занятая застежкой джинс. Потом она подходит к Жану вплотную, и чашечки ее бюстгальтера касаются его груди, и она совершенно буднично уточняет:              – Есть какие-то, какие мне не стоит трогать?              Жан глубоко вдыхает.              – Я весь твой.                             Утром он долго роется в разворошенной постели, пытаясь найти свои трусы, а потом спускается на кухню за водой. В доме тихо, хотя Жан помнит, как до четырех часов утра он стоял на ушах, пока один за другим возвращались здешние постояльцы. Под дверью спальни Джулии то и дело мелькали чьи-то тени, хотя Жан даже не уверен, что та комната – спальня Джулии: где-то в два пополуночи к ним заглянул какой-то парень. Обнаружив, что матрс занят, он извинился и вежливо прикрыл за собой дверь.               Жан наливает себе воды и уже допивает ее, когда слышит шаги за спиной.              – Господи боже, – говорит кто-то, и Жан замирает с поднесенной ко рту кружкой. Он без верха, в доме светло. Он медлит пару секунд и только потом оборачивается. Напротив него стоит очень низкая девушка в длинной клетчатой рубашке. Она окидывает его оценивающим взглядом, а потом качает головой и направляется к холодильнику.              – И где только Джулия вас находит, – ворчит она. – Ты что, модель?              – Нет? – неуверенно отвечает Жан, хотя вообще-то у него на сегодня запланирована фотосессия для промо. Он не упоминает об этом.              – Актер?              – Я играю в экси.               Девушка разочарованно цокает языком.              – По-моему, это преступление – прятать такую мордашку под шлемом.                             Он провожает Джулию до кампуса, она вызывает ему такси. Через два дня он возвращается. Ему нравится, как она раздевается – аккуратным скупыми движениями, без капли стеснения. Как будто провела всю жизнь голой в спортивных раздевалках. Он ловит себя на том, что в передышках между подходами на тренировках много думает не только о ней, но об этом доме в целом. Чем занимаются все эти люди, пока он прикладывает лед к ушибам или отрабатывает удары на точность? Жан не может даже предположить.               Одним вечером Джулия дает ему запасной ключ от дома, чтобы он сходил за едой на вынос, и не просит его вернуть. Она не возражает, если он зависает у нее днем, когда самой ей надо бежать на занятия. Ее словно не волнует, будет ли он болтаться с кем-то из ее соседей, когда она вернется, или будет валять дурака в одиночестве, или вообще уедет к себе, не дождавшись ее.               Бен изучает биохимию. Когда он впервые упомянул это, Жан спросил без какой-либо задней мысли:              – Тогда зачем ты читал стихи? – и Джулия оторвалась от книги, которую в тот момент читала, и одарила его короткой улыбкой. Бен рассмеялся.              – А чем мне заниматься в свободное время? Проводить стремные научные эксперименты в подвале? Ты ведь не всю свою жизнь посвящаешь тренировкам и играм?              Вообще-то всю, чуть было не ляпнул Жан, но вовремя прикусил язык. К тому же три последних вечера он провел здесь.               Но, кажется, Джулия все поняла. Как-то раз она затащила его в музей. Жан никогда раньше не бывал в музеях. Вороны много путешествовали, но весь их распорядок и крохи свободного времени подчинялись прихотям Рико. А до Рико вся жизнь Жана подчинялась его отцу. Кажется невероятным, что два года назад он был человеком, который ни разу не бывал в кинотеатре, ни разу не ел пиццу, ни разу не летал один на самолете.               Он рад, что Бен и Джулия не знакомы с тем человеком.               Может, так теперь все и будет? Он будет встречать людей и какое-то время плыть с ними по течению? Притворяться, что имеет право забирать кусочки их настоящих жизней, чтобы скрасить свою ненастоящую? Звучит не так уж и плохо.              В музее Джулия хотела взглянуть только на одну картину – в качестве подготовке к лекции по экспрессионизму – но в итоге провела Жану самую настоящую экскурсию. Жану понравились причудливые формы и сочетания цветов.               Еще Джулия ведет немецкий у младшеклассников в этом семестре. Это не так увлекательно, как рассказывать об искусстве, но она сказала Жану, что ей нравится преподавать иностранные языки, и Жан ответил:              – Мне тоже.              Она посмотрела на него с любопытством и, как происходило почти всегда, не стала задавать наводящих вопросов – просто ждала, будет ли он готов поделиться подробностями. Жан не был готов, и это не расстроило и не обидело Джулию.              Ему нравится здесь, в этом доме. Нравится, что никто не спрашивает, а ходят ли его родители на матчи, и не дразнится, когда он не знает какую-то классику, которую крутят по телеку. Он думает, что не так уж сильно отличается от Джулии, которая может часами говорить о каком-нибудь немецком художнике, но не знает, сколько воды нужно налить в кастрюлю, чтобы сварить макароны. Просто Джулия чересчур увлечена любимым делом, а Жана убьют, если его перестанут показывать на ESPN на регулярной основе. Хотя, может, он и не прав.              Как-то утром они валяются в постели, и Джулия бездумно гладит его живот – время от времени кончики ее пальцев задевают край шрама от глубокого ножевого пореза, а потом соскальзывают вбок, на участок кожи, к которому так и не вернулась чувствительность.              Может быть, думает Жан, пора с этим кончать. Хватит притворяться.              – Тебе разве не интересно? – спрашивает он, и его голос вспарывает давящую на уши тишину. На мгновение пальцы Джулии замирают, но потом продолжают движение.              – Интересно, – просто говорит она, сразу понимая, что Жан имеет в виду. – Но только если ты сам хочешь об этом рассказать.              – Многие в курсе. Ты тоже могла бы выяснить. Это не так уж и сложно.              Пальцы снова замирают, едва касаясь кожи.              – Что ты имеешь в виду?              – Просто прогугли меня.              Джулия долго молчит, словно пытается решить, что сказать.              – Я могла бы прогуглить тебя и узнать, откуда у тебя все эти шрамы? – наконец спрашивает она, и Жан не может разобрать интонацию, с которой она это произносит.              – Не напрямую. Но ты могла бы сделать обоснованное предположение.              – Мне жаль, – тихо говорит Джулия, и Жана слегка перетряхивает. Он уже привык, что большую часть его маленьких грязных секретов можно узнать из интернета. – Я бы не стала так делать.              Жан не возражал бы, если бы она все же так сделала. Но он думает о тех фотографиях, на которых представляет из себя месиво из синяков и медицинских стежков, и испытывает облегчение от мысли, что нет, все-таки она не такая.                            Это не значит, что ему нужно продолжать что-то скрывать. Это значит, что всем плевать, даже если он что-то скрывает. Как-то раз Джереми едет к Бену домой вместе с Жаном, они привозят пару пицц, и Клэр – одна из четырех (не считая тех, которые то приходят, то уходят) здешних постояльцев – говорит, что отказывается и дальше зависать со звездами экси и при этом не знать, что это самое экси из себя представляет. Сегодня играет Кевин – Жан не собирался смотреть матч, но, конечно, он в курсе. Так что он не удивлен появлению на экране Героев.              – Эй, – говорит Клэр, пока перед началом игры крутят старые промо. Из тех времен, когда у Кевина еще была двойка, а не королева на щеке. – У этого парня татушка как у тебя.               Жан находит одно из многих совместных фото – номер один, номер два и номер три вместе – и через Джереми и Джулию передает телефон Клэр. Джулия приподнимает свои аккуратные черные брови и несколько секунд рассматривает снимок, прежде чем отдать телефон дальше.               – Довольно внушительно, – говорит Клэр, двумя пальцами приближая изображение. – А что, носить их на спине было недостаточно?              – Жан у нас знаменитость, – говорит Джереми со своего места на полу у дивана. Он подтягивает коробку с пиццей поближе к себе. – Вам следует пользоваться этим. Ну, чтобы забронировать столик в каком-нибудь фешенебельном ресторане и всякое такое.              Жан отвешивает ему щелбан по затылку.              – Морияма, – читает Клэр подпись к фото. – Это как та корпорация?              – Да.              – Если бы я принадлежала к настолько богатой семье, никто не заставил бы меня круглосуточно заниматься кардио.              На экране Кевин протягивает руку, чтобы ему дали микрофон. Шрам совсем бледный, но не заметить его сложно. И сложно не провести параллели.              – Боже, – говорит Клэр и пихает Джереми коленкой. – А у тебя тоже есть шрамы?              Джереми напрягает бицепс и демонстрирует неаккуратную розовую кляксу.              – Ага, вот. Упал с качелей, когда мне было шесть.              Клэр смеется.              – Вот это жесть, конечно.                            На День Благодарения Джереми приглашает Жана в гости к своему отцу – во имя соблюдения традиций. Жан – во имя соблюдения традиций – отказывается. Рене приглашает его присоединиться к ней и Стефани в Пальметто, и Жан отказывается уже по другой причине, но зовет ее приехать к нему в Нью-Йорк на какие-нибудь выходные. В конечном итоге он приходит к Джулии, и они втроем с Беном валяются на футоне, попивая вино. Джулия прижимается к Жану теплым боком, а голова Бена лежит у него на бедре.              Они смотрят кино. Иногда друзья Джулии кажутся Жану слегка претенциозными, но фильмы они обычно выбирают паршивенькие. Жан не особо следит за сюжетом, потому что завтра и послезавтра у него выходные, а вино уж очень вкусное. У Джулии вообще довольно неплохой вкус.              Когда в середине фильма первый любовный интерес героини трагически погибает и Жан уже почти решается дать фильму шанс, Джулия откладывает работы своих младшеклашек, которые проверяла, и наклоняется, чтобы поцеловать Жана в шею. Жан замирает и бросает опасливый взгляд на Бена. Бен смотрит на него в ответ.              Потом он поднимает руку и устраивает ее рядом со своим лицом – у Жана на бедре.              – Хочешь?              Жан переводит взгляд обратно на Джулию, но в выражении ее лица как будто бы ничего и не поменялось.              – А Фитц не взбесится? – спрашивает он осторожно. Сколько бокалов он уже выпил?              – Неа.              – Вы с ним очень похожи.              Бен улыбается во весь рот.              – Я в курсе. Можешь сказать ему, что считаешь меня симпатичнее. Вот что его взбесит.              – Тогда ладно, – говорит Жан. Он слегка дезориентирован, но Бен уже выпрямляется и тянется к его лицу. Джулия смеется и возвращается к своим бумажкам.                             По какой-то непонятной Жану причине их всех приводит в восторг тот факт, что он целую неделю будет играть в экси где-то еще. И ведут они себя так, будто это опасная миссия, а не рабочая поездка. Строят планы на Новый год и сопровождают их стенаниями вроде "вот вернется Жан с поля ратного…" или "если мы дождемся Жана из Нетландии…" Пару лет назад, когда Жан не был уверен, что все происходящее с ним не сон и он не проснется однажды в подвалах Эвермора, подобные пассажи здорово бы его напугали.              Джереми отвозит его в аэропорт – вылет в Западную Вирджинию уже совсем скоро. Припарковавшись на обочине, Джереми притягивает Жана к себе и обнимает так крепко, что едва не трещат ребра.               Он будет здесь, когда Жан вернется. Сирены будут здесь, когда он вернется. И его новые друзья. И даже его дурацкая квартирка, от которой ни у кого нет запасных ключей.              Еще никогда за стенами Эвермора его не ждало столько всего.               Но в стенах Эвермора его тоже кое-что – кое-кто – ждет, и это здорово дезориентирует. Кевин прилетел на двадцать минут раньше него, и, когда Жан подходит к багажной ленте, он уже там – возвышается над всеми остальными пассажирами на добрую голову. Ждет Жана.              Какой же ты высокий, беспомощно, с какой-то щемящей тоской думает Жан.              Глаза у Кевина горят, и он явно очень, очень рад встрече. Жан невольно и сам заряжается от него хорошим настроением. Любовь Кевина к экси всегда была страшно заразительна. Не исключено, что именно этому факту Жан обязан жизнью.              Он забирает свои вещи с ленты и вслед за Кевином пробирается сквозь толпу к выходу. Они часто путешествовали втроем с Рико, и как-то странно находиться здесь вдвоем, с этими их татуировками – уже не настолько похожими, но все же – которые значат теперь куда меньше, чем раньше. Они могли бы быть кем угодно. Могли бы прилететь откуда угодно. Могли бы куда угодно направляться.              Не могут, но могли бы.               С их последней встречи прошло не так уж и много времени, но жизнь Жана настолько круто изменилась, что это почти пугает. Жану хочется рассказать Кевину обо всем, он знает, что для Кевина узнать о существовании мира, который не начинается с выходом на корт и не заканчивается финальным свистком, будет так же невероятно, как и для самого Жана, но… Но потом Кевин наверняка скажет что-нибудь резкое, спросит, а какой смысл размениваться на что-то, что не является клюшкой, таймером на табло или соперником за твоей спиной, и Жан прикусывает язык.              Интересно, думает он, смогли бы они с Кевином познакомиться и стать друзьями, если бы не экси.               Национальная сборная прислала за ними машину, чтобы отвезти в отель, и, едва закрываются двери, ее салон тут же превращается в мобильный командный штаб.              – В этом году играть нас не пригласят, будут только присматриваться на будущее, – говорит Кевин, вытаскивая из сумки какие-то бумаги. – Так что не переживай, когда не услышишь своего имени в конце.              Жан закатывает глаза, но Кевин слишком увлечен, чтобы обратить на это внимание. Конечно, Жан будет очень, очень переживать, что его игровое время удвоится не в этом, а только в следующем году. Как же долго ждать этого счастливого момента.               – В Лиге теперь другие правила, – продолжает Кевин, – они не хотят брать совсем новичков, даже если они хороши. Думаю, в этом есть и наша с тобой заслуга.              В голосе Кевина прорезается откровенное неудовольствие, как будто именно это – худшее, что случилось после падения Воронов. Жан думает, что Кевин – самый нелепый, самый особенный из всех людей, кого он встречал. Он хочет сидеть в этой машине, рядом с ним, вечно. И вечно с ним препираться.               – По-моему, в этом есть смысл. Сейчас будет не лишним притормозить, чтобы не поставить нашу будущую карьеру под угрозу, – говорит он. – И наши жизни.              – Ну, да. Из нас двоих именно ты всегда был более осмотрительным, – бросает он с легким оттенком пренебрежения в голосе и наконец извлекает из стопки список игроков, который искал.              Жан поджимает губы и ничего ему не отвечает.              Их отель куда лучше даже тех, что мог позволить команде Тецудзи Морияма, и, с одной стороны, Жан рад, что их с Кевином селят в одном номере, а с другой, ему интересно, кому это вообще пришло в голову. Наверное, кому-то из пиарщиков – фото, размещенное Героями в своих соцсетях, то самое, на которое попало из двухсекундное объятие перед матчем, буквально взорвало интернет и газетные полосы. А еще Жан две недели к ряду избегал Джесс, после того как слишком много раз посмотрел видео, которое она прислала.               Большая часть приглашенных игроков должна прибыть в течение дня, так что из планов на сегодня только приветственный ужин. Кевин не теряет времени даром: разбирая вещи, он параллельно проходится по всему списку, перечисляет сильные и слабые стороны каждого игрока, тут и там ссылается на их игры, кажется, твердо уверенный, что Жан следит за сезоном с той же маньячной скрупулезностью, что и он сам.               Во второй раз упомянув матч, который Жан совершенно точно не смотрел, Кевин наконец складывает два и два и поворачивается к нему лицом. В одной руке у него стопка футболок, вторую он упирает в бок.               – Ты теперь в профессиональной команде, но это не значит, что можно расслабляться. Что вообще может быть важнее текущего сезона?              То, насколько это привычно – видеть перед собой этого зловредного самодовольного засранца – заставляет Жана ухмыльнуться. Кевин закатывает глаза.              – Серьезно?              Жан отворачивается к комоду, в который складывал свою форму, и никак не может перестать улыбаться. Когда он снова смотрит на Кевина, тот уже не кажется таким надутым индюком. Его дайте-мне-клюшку-и-никто-не-пострадает лицо смягчается, становясь почти человеческим.              – Ой, да пошел ты, – бормочет он, но тоже улыбается.                            Он соглашается следовать плану Кевина хотя бы потому, что у него самого никакого плана нет. Нельзя потратить впустую целый свободный день, особенно с учетом того, что все утро они провели в самолетных креслах. Поэтому они идут в бассейн. Жан не плавает, и отчасти это обусловлено тем, что он хочет, чтобы Кевин впервые увидел его шрамы не когда они один на один, а в безопасном пространстве переполненной раздевалки, а отчасти тем, что наблюдать за рассекающим воду Кевином гораздо приятнее, чем плескаться в ней самому. Жан закатывает штанины, садится на бортик и опускает ноги в бассейн. Смотрит, как загипнотизированный, на сильные ритмичные движения, которые Кевин совершает этими своими ручищами. Как и всегда, когда Жан валяет дурака, в голову лезут непрошенные мысли, так что, когда Кевин решается на передышку, подплывает к Жану и устраивает предплечья на бортике, он собирает волю в кулак и спрашивает:              – Тея в городе? – он боится услышать ответ и изо всех сил старается, чтобы его голос звучал максимально непринужденно.              Кевин склоняет голову чуть набок, но Жан едва-едва видит это боковым зрением, полностью сосредоточенный на ряби на воде.               – Я не знаю, – говорит Кевин. Он звучит так, будто слегка удивлен и пытается скрыть это удивление. – Мы не общаемся. С похорон.              – Оу, – только и выдыхает Жан. Уже два года. Даже больше. – Я не знал. Думал…              Я думал, что ты довольно четко обозначил свои приоритеты, когда притащил ее, чтобы она поглазела на мои шрамы. Жан гонит прочь это неприятное, насквозь пропитанное унижением воспоминание.               – Нет, – говорит Кевин. Он не выглядит расстроенным, или смущенным, или даже защищающимся. Он всегда защищался, когда эту тему поднимал Рико. – И в любом случае ничего бы не вышло. Мы оба слишком сильно изменились.              Вот оно что.              – Я всегда думал, что… – Жан не знает, зачем испытывает удачу и развивает эту тему. Но почему нет? Если вдруг что, он всегда может дать заднюю. Да и выдастся ли еще удачный момент, чтобы узнать? – Может, ты и Миньярд? Или Нил Джостен?              – Нет, – с легким налетом возмущения чеканит Кевин и бросает на Жана быстрый острый взгляд, словно проверяя, не шутит ли он. – Я… нет.              И все же Кевин слегка краснеет. Жан смотрит на него, приподняв в ожидании одну бровь.              – У нас с Эндрю были взаимоотношения другого характера. Более… корыстного, если можно так сказать, – немного неловко объясняет Кевин и отводит взгляд. – Мы заключили сделку. Что будем присматривать друг за другом в тот год.              Ну конечно. Кевин небось всех своих друзей заставил подписать контракты и требовал ежеквартальные отчеты.              И все же. Тот перфоманс Нила Джостена на шоу Кэти преследовал Жана месяцами. Как оказалось, Рико все же можно было поставить на место. А у Джостена были довольно веские причины не вытаскивать голову из песка – примерно такие же причины были и у самого Жана.              Они с Кевином никогда не делали друг для друга ничего подобного.               – Это не выглядело… корыстным, – говорит он.              Кевин молчит и не пытается ничего отрицать. Жан решает последовать примеру Джулии и не давить.              – Эндрю… спас мне жизнь, – наконец говорит Кевин. – Я бы вернулся. Я собирался вернуться, много раз собирался, – Жан старательно игнорирует боль, пронзающую его грудь на этих словах. Вспоминает все свои бесконечные "что, если", вспоминает месяцы непоколебимой уверенности, а потом – месяцы осознания, насколько он был не прав. Он не должен был так отчаянно жаждать этого. В конце концов, Кевин заслуживал лучшего. – Если бы Хозяин позволил мне вернуться на поле, снова играть с Рико, а не быть помощником тренера… Часть меня надеялась на это… Довольно долго надеялась, – Кевин делает глубокий вдох, а, когда продолжает, его голос полон решимости: – Когда мы играли той осенью против Воронов, Эндрю был самым сильным игроком на площадке.               Как будто это ответ на вопрос Жана. Впрочем, может, так оно и есть. Миньярд буквально рухнул на паркет в конце матча. Кевин не сводил с него глаз.              – Я никогда не видел ничего подобного, – искренне соглашается Жан.              – Сто пятьдесят ударов по воротам, – Кевин произносит это так, словно даже сейчас, спустя несколько лет, не может поверить, что это случилось на самом деле. – Вороны были лучшей командой, но лучший игрок на корте не был Вороном. Я подумал, что, может, если такой талант может существовать вне Гнезда, то… То много чего еще возможно. Больше, чем я смел надеяться.              Кевин на мгновение встречается глазами с Жаном, а потом отводит взгляд.                            Приветственный ужин проходит довольно неплохо, хотя Жана не особо любит подобные формальности. Он практически уверен, что в последний раз видел О'Райли, тренера национальной сборной, когда ему было пятнадцать: тогда у Жана был огромный синяк под глазом, а сам глаз был красным из-за лопнувших сосудов – Жан слишком долго и сильно кашлял после того, как Рико наконец отнял мокрую, неприятно пахнущую тряпку от его лица, вот капилляры и не выдержали. В конце тренировки О'Райли подошел поговорить с Хозяином, в какой-то момент его взгляд задержался на Жане, а потом вежливо и немного стыдливо соскользнул прочь.               Еще когда они спускаются в зал, Кевин вдруг говорит:              – Ты спрашивал, потому что вы с Джереми?..              У Жана уходит добрая минута, чтобы понять, к чему это он – его мозг слишком занят подсчетами, сколько из присутствующих на ужине игроков в той или иной степени терпеть его не могут.              Он нажимает кнопку нужного этажа, и только тогда до него доходит, что Кевин возвращает ему его же вопрос, заданный в бассейне – как будто с того разговора не прошло уже несколько часов. Как будто все это время Кевин не мог перестать об этом думать.              Жан ничего не может с собой поделать и смеется – не над Кевином, а над тем, что Кевин какого-то хрена зацепился за это.              – Что? – тут же щетинится Кевин. – По-моему, это справедливый вопрос. Половина твоих фанатов уверена, что вы вместе.              – Кевин Дэй, – качает головой Жан. – Я думал, что из всех людей уж ты-то должен быть в курсе, что не стоит доверять слухам.              – Иногда слухи оказываются правдивы.              Двери лифта разъезжаются в стороны, выпуская их в лобби. Жан первым делает шаг из кабины, но Кевин не спешит его догонять. Он смотрит на Жана, и Жана захлестывает непонятной, неуместной нежностью от мысли, что есть еще что-то в его жизни, о чем Кевин не знает. О чем ему нужно спросить, чтобы узнать.              – Нет, – говорит Жан, – мы не вместе.              Кевин кивает, засовывает руки в карманы и тоже выходит из лифта.                             Жан знает примерно три четверти из собравшихся и более чем уверен, что Кевин знаком если не со всеми, то с абсолютным большинством. Они как раз ищут свои места, когда их окликает вратарь из Мэрилэнда.               – Здорово снова видеть вас вместе, парни, – говорит он, по очереди пожимая им руки, когда они подходят к столику.              – Петерсон, – кивает Кевин. Он садится на свое место и поворачивается к Петерсону лицом. – Как ты угадал на прошлой игре, что Рейнджеры будут пробивать в левый верхний угол?              Двое других игроков за их столиком не говорят об экси, и с одной стороны, это делает их более приятной компанией, а с другой, они то и дело бросают полные осторожного восхищения взгляды на Кевина поверх плеча Жана.              Кевин совсем рядом, Жан чувствует это каждой клеточкой тела, он беззаботно болтает с людьми – одними из немногих во всем мире, с кем ему действительно есть о чем поговорить. Когда подают первое блюдо, он бессовестно крадет из тарелки Жана все оливки. Помимо него в зале нет никого из Лисьей команды. И вообще все довольно миленько.              После ужина Жан принимается неспешно бродить по залу, то и дело перекидываясь с кем-нибудь парой-тройкой фраз. Спасибо Троянцам, что немного поднатаскали его в непростом искусстве смолл-токов.               Он не сразу замечает – во-первых, это удивительно, что не сразу, а во-вторых, это даже здорово, что не сразу – что Кевин наблюдает за ним. А заметив, не может перестать об этом думать. Кевин не пялится в открытую, едва ли кто-то, кроме Жана, обратит на это внимание. Но Жан обращает. Кевин наблюдает за ним.               Жан пытает улыбаться в нужных местах, отвечать в нужных местах, но все его существо сосредоточено на тяжести прикованного к нему внимания. Жан физически ощущает его тяжесть.               Он в третий раз за вечер ловит взгляд Кевина и, боже правый, это же какой-то абсурд – он знает этого человека лучше всех, он всегда будет знать этого человека лучше чем любой из здесь присутствующих, и на ближайшую неделю этот человек снова принадлежит ему. Что могли противопоставить этому Миньярд и Джостен? Что этому может противопоставить хоть один из атлантских Героев? Они не были с ним на протяжении большей части его пути, они никогда не знали его настоящего, не наблюдали за ним с молчаливым, но преданным постоянством. Почему Жан просто не может забрать его себе?              Жан хочет, чтобы оно значило то, что он хочет, чтобы оно значило, – чтобы Кевин подошел к нему, обнял и вклинил колено между его бедер.              Жан замирает, захваченный врасплох этим образом – внезапным и оттого еще более пугающим. Какая-то неведомая сила пускает волны жара по всему телу, выворачивает наизнанку, заставляет Жана бродить по залу до самого конца банкета.                            Одежда Кевина повсюда. Буквально повсюду: она разбросана по полу, перекинута через спинку кресла, болтается на торшере – и когда он только успел навести такой бардак? Вместе же вещи раскладывали. С трудом пополам Кевин нашел правый ботинок из одной пары и левый из другой, и теперь роется под кроватью в надежде подобрать комплект хоть к одному из них.              – Хорошо, что я завел будильник на пораньше, да? – хмыкает Жан. Он сидит на столе, попивая кофе. Кевин никак не перестанет ворчать, и, если бы встали в запланированное им время, они бы уже опоздали. Кевин выныривает из-за рамы кровати и одаривает Жана свирепым взглядом. Он растрепанный, раздраженный и все еще слегка сонный. У Жана сжимается что-то внутри.               В конце концов Кевин таки успевает собраться к завтраку. В ресторане он накладывает Жану в тарелку яичницу и протягивает банан. Жан не спорит с ним.               Ему не стоит к этому привыкать, потому что тогда будет больнее, когда оно закончится, но Жану слишком нравится… происходящее. Нравится, что Кевин говорит ему, куда сесть, что съесть на завтрак, когда и что говорить.               Все это напоминает об игровых поездках Воронов, когда они посреди ночи сбегали вдвоем в спортзал, опьяненные кратковременной свободой и страхом, что их в любой момент могут хватиться и начать искать. У Жана слегка кружится голова от того, что он вверяет свою жизнь в руки Кевина.              Он и не думал, что когда-нибудь ему снова выпадет шанс это испытать.               Кевин повсюду, он такой же неорганизованный, вспыльчивый и сложный, как и всегда, но, когда выходит на корт, он – сама грация, на фоне которой остальные игроки на площадке кажутся неуклюжими трехлетками. Каждое утро они тренируются на корте национальной сборной – спасибо, что пока не в Эдгаре Аллане – а тренеры и их помощники наблюдают за ними из-за плексигласса и делают бесконечные заметки в своих планшетах.               Они даже отрабатывают упражнения, с которыми Жан никогда раньше не сталкивался – немного странные и очень сложные, явно созданные людьми, знающими и любящими свою работу. Эти упражнения такие же заковыристые, как и те, что разрабатывал для них Хозяин, и Жан учится им с теми же сосредоточенностью и тщанием, с какими учился, когда ему было тринадцать.               К концу тренировки все едва не падают с ног – все, кроме Кевина, который, кажется, в восторге и задерживается для последней попытки освоить упражнение, на которое они безрезультатно угробили последний час.               Их часто разделяют согласно позициям в игре. В первый день, когда всех защитников согнали вместе для отработки приемов, Джонсон бросил на Жана короткий взгляд, кивнул в знак приветствия и поспешно отвернулся. Он не сказал Жану ни слова. Насколько Жан в курсе, Кевину – тоже. Ну и славно.               Деление на группы по позициям значит, что частенько они с Кевином практически не видятся в течение дня и встречаются только на ужине в отеле. В первые два вечера они присоединялись к другим игрокам, но потом пришли к молчаливому соглашению, что им и вдвоем неплохо. Какой смысл заводить друзей, если с большинством этих людей они даже играть не будут, не то что общаться.              К тому же за закрытыми дверями их номера Кевин уже почти всем перемыл кости, обвинив или в лени, или в бесталанности, или в неуклюжести.              Вот эти несколько тихих спокойных часов наедине становятся любимой частью дня для Жана – ему нравится делать растяжку на колючем ковре под тихий монотонный гул работающего бойлера. Когда Кевин наконец выходит из душа в одних шортах и с накинутым на шею полотенцем, Жан сидит на краю кровати и тянет мышцы бедер. Кевин пересекает комнату и направляется аккурат к столу, на который они свалили кучу еды на случай, если захочется перекусить. Между его плечом и ухом зажат телефон. На всем белом свете есть что-то около пяти человек, которые могут оказаться на том конце провода. Долго гадать Жану не приходится.               – Еще не поздно для метода Эндрю, – немного раздраженно бросает Кевин в трубку и принимается перебирать протеиновые батончики. Он слишком, слишком голый выше пояса, и каким-то невероятным образом это ощущается совсем не так, как когда они переодеваются перед тренировкой. – Ну, за исключением запрещенки. Позовите их куда-нибудь, напоите их, узнайте все их секреты.               Жан едва-едва слышит раздраженный голос Джостена, но это перестает иметь какое-либо значение, когда Кевин чуть наклоняет голову и зубами разрывает обертку протеинового батончика.               – Тогда просто держи их подальше друг от друга, не выпускай вместе на поле. Сделай уже что-нибудь, что сработает, потому что вам пора начать выигрывать. Если из-за слитого конца сезона Эндрю окажется в какой-нибудь ебучей Читтануге…               Крошечная капелька срывается с волос Кевина и скользит, скользит, скользит вдоль позвоночника, пока не впитывается в пояс шорт.               Жан откидывается на кровать и закрывает лицо руками.               Едва слышный бубнеж Джостена на том конце провода становится чуть громче и куда более недовольным.              – Да знаю я, знаю, – перебивает его Кевин. – Просто не говори потом, что я тебя не предупреждал, – какое-то время он молчит, слушая Джостена, а потом с улыбкой отвечает: – Да все отлично, тренируемся потихоньку. Кстати, Жан передает тебе привет.              Жан от возмущения аж приподнимается на локте.              – Я не передавал никаких приветов.              Кевин только ухмыляется ему.              – Он тоже думает, что тебе следует держать их подальше друг от друга и не выпускать вместе на поле, – говорит он в телефон, по-прежнему глядя на Жана.              Жан резко выбрасывает ногу, пытаясь пнуть Кевина в бедро, но тот ловко ловит его лодыжку и дергает на себя, роняя жана спиной на кровать.                             В Гнезде у Жана никогда не было партнера, по крайней мере, у него никогда не было постоянного партнера, который продержался бы на этой позиции дольше пары месяцев. То, что Рико делал с Жаном, не укладывалось в концепцию парной системы Воронов. Жестокость Рико по отношению к нему была абсолютно бессмысленна – или же подчинялась логике, понятной одному только Рико – никто из рядовых игроков не заслуживал таких наказаний.              Именно поэтому большую часть ночей он проводил в своей спальне в Эверморе один. Гнездо само по себе было синонимом слова "одиночество", но у Жана была собственная градация, и вот эти ночевки наедине с самим собой стояли вплотную к верхней отметке на воображаемой шкале. Иногда Жана тащили в кровать силой, потому что он едва мог стоять на ногах: заталкивали в пустую комнату как в клетку и знали, что он никуда не денется и утром явится на тренировку.              Теперь каждую ночь, перед тем, как уснуть, Жан смотрит на покатые плечи Кевина, лежащего на соседней кровати – натянутое до подбородка одеяло, темная лохматая макушка на подушке – и представляет, что может быть и по-другому: чужое размеренное дыхание, сонные движения, знание, что ты проснешься утром не один.              Сейчас – может. Ненадолго, но все-таки.               Всю неделю его терзает тупая застарелая боль в груди: тоска, что он годами хранил в своем сердце, от настолько близкого присутствия Кевина словно удваивается. Как будто крошечная доза желаемого вызволила все то, что вызволять не стоило. Это ощущение ему не вновинку, но, может, Жан просто никогда не чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы распробовать его.               Он хочет Кевина. Когда твоя жизнь находится под контролем и постоянной угрозой, сложно разобраться, а что тебе, собственно, нужно, но Жан практически уверен, что хотел Кевина еще в Гнезде. Просто он прятал это желание ото всех, включая себя – не в его интересах было еще сильнее ухудшать собственное положение. А теперь он словно утратил весь иммунитет против Кевина – его тела, его притяжения, легкости, с которой он движется по корту и жизни. Он не был к этому готов.              Может быть, надеется Жан, дело исключительно в физиологии. Он представляет, как подходит к Кевину со спины, обнимает, кладет ладони на подтянутый рельефный живот, просовывает кончики пальцев под резинку шорт.               Нет, все-таки он не уверен, что дело исключительно в физиологии. Он даже в этом не уверен.               В конце недели ему звонит Джереми. Нападающих сегодня задержали на тренировке, так что в номере Жан один – валяется на кровати, прикрыв глаза предплечьем и позволяя голосу Джереми успокаивать расшатанные нервы.              Он не знает, стоит ли рассказывать о Кевине. Когда узнал о Джулии, Бене, Джулии и Бене, заглянувшем как-то раз на огонек Зайне, Джереми сказал только, что рад за Жана. Но Кевин это другое. Джулия не хотела и не могла привязать Жана к себе.               С Кевином все куда сложнее. Джереми всегда это знал и всегда понимал и принимал.               Жан практически уверен, что эта новость не расстроит Джереми, но, может, Джереми взглянет на ситуацию под другим углом – и подумает, что последние несколько лет своей жизни Жан провел в тоске по чему-то, чего однажды лишился. Но, чтобы чего-то лишиться, надо это что-то иметь.              А Кевин никогда не принадлежал Жану.               В общем, Жан не рассказывает о своих терзаниях, но вместо этого, после долгой паузы, говорит:              – Джонсон тоже здесь.               Джереми слишком далеко, а Джонсон слишком близко – может, на этаж повыше, может, на пару этажей пониже. Где-то прямо здесь, в этом же самом здании. Когда он был Троянцем, ему было куда проще выходить на одно поле с Воронами. Троянцы защищали его как броня, имели на него какие-то права, делали его кем-то другим. А теперь он сам по себе и должен как-то взаимодействовать с людьми, с которыми предпочел бы никогда не пересекаться.               Джереми, кажется, слегка озадачен сменой темы:              – И как оно?              – Ну он вроде как… ведет себя прилично. Не разговаривает со мной. И даже в раздевалке держится подальше.               – Это здорово. Может, он не хочет, чтобы Кевин впечатал его в плексигласс, как Ричера, – Джереми делает паузу, а потом осторожно спрашивает: – Кстати, а как с Кевином дела?              Жан на секунду прикрывает глаза.              – С Кевином все нормально. Мы ладим.              – Хорошо, – отзывается Джереми.              – Мхм-м.               – Просто миленькая, совсем не напряжная экси-неделька с Кевином Дэем, самым приятным и простым в общении парнем.               – Ага.              Джереми смеется.              – Я соскучился, – говорит Жан, и смех Джереми становится громче и искренней.                             В воскресенье они едут на стадион Эдгара Аллана, чтобы отыграть серию тренировочных матчей и дать команде тренеров полюбоваться достигнутыми результатами и сделать свой выбор.              Это все еще самый большой стадион для экси во всем мире, и Жан смотрит на бесконечные черно-красные ряды для зрителей и слепящие прожекторы под потолком. С каждым дюймом этого места у него связаны воспоминания, и Жан легко мог бы воскресить каждое из них, но он не делает этого. Гнезда больше не существует – Жан никогда не спустится туда и не проведет больше ни единой ночи в черных, давящих стенах.               Троянцы, когда приезжали на игры в Эдгар Аллан, всегда старались отвлекать Жана от плохих воспоминаний. Одного присутствия Джереми было достаточно, чтобы развеять сгущающуюся в мыслях тьму. А теперь по одну руку от Жана с каменным выражением лица стоит Кевин, и отсутствие кого бы то ни было по другую ощущается как никогда остро. Подумать только: они с Кевином снова здесь, а Рико гниет в земле. Мог ли хоть кто-то предположить, что все закончится именно так?              Где-то в середине первого тренировочного матча Жан понимает, что играет хорошо. Очень, очень хорошо. Это одна из тех редких игр, когда тебе даже не надо прикладывать особых усилий, чтобы держать все под контролем.               Первый матч заканчивается, игроков тасуют, и они с Кевином оказываются в одной команде. Впервые за четыре года года они на одной стороне. И теперь Жан играет не хорошо, он играет даже не очень хорошо – он великолепен. Он – инструмент, созданный для одной единственной цели, и Кевин как никто знает, как правильно с ним обращаться.               Это как инстинкты. Как мышечная память. Еще до того, как Жан решает, куда лучше спасовать, Кевин уже тут как тут – мажет по ему коротким взглядом, перекидывает клюшку в другую руку. Жан слегка меняет угол. Подать пас. Принять пас. Ударить по воротам. Это их первый гол, причем забитый совсем скоро после стартового свистка, и вся команда вопит и радуется заработанному очку. Кевин словно тянет их за собой, и все эти люди, которых он безжалостно критиковал накануне вечером, теперь имеют возможность поучаствовать в его безупречных розыгрышах.              Жан никогда не замечал за Кевином ничего подобного, хотя, наверное, стоило бы. Взять тех же Лисов. Но статистика это одно, и совсем другое – наблюдать, как их сегодняшние товарищи по командам буквально парят над паркетом и купаются в сиянии таланта Кевина. И чувствовать, как грудину распирает каким-то огромным, всепоглощающим чувством.               Погоди, вот будем снова играть вместе, и каждый матч будет таким.              Сложно снова оказаться в одной команде с Кевином и не верить этим словам. Больше всего на свете Жану хочется поддаться и позволить себе представить на минутку: все это действительно имеет какой-то смысл.               Звучит странно, нездорово, но это правда. Их с Кевином правда.               Защитники другой команды пытаются как-то исправить ситуацию, но куда им. Жан несется вдоль ограждения, позволяя загнать себя в угол – только потому, что Кевину это нравится. Ему всегда нравились их маленькие отвлекающие гамбиты. Четыре обманных розыгрыша, чтобы потом воплотить в жизнь всего один – на десятом шаге Жан срисовывает Кевина на линии первой четверти и пасует.              После забитого гола Кевин подбегает к нему, и они стукаются клюшками. Взгляды всех присутствующих по ту сторону плексигласса прикованы к ним, и Жан буквально тонет в их внимании и восторге.              Они побеждают – как будто они могли проиграть хоть в одной из вселенных, в которых их поставили бы в пару. В перерыве на ланч к Кевину подходит какая-то шишка, и это было бы чем-то из ряда вон, если бы Кевин уже не играл за национальную сборную, когда ему только-только стукнуло восемнадцать. Всем своим видом этот мужчина напоминает зубастую акулу, почуявшую добычу.              – Тренер Тэцудзи может гордиться своими воспитанниками, – говорит он в конце их короткого разговора и оглядывается на Жана, чтобы дать понять, что его он тоже имеет в виду. Кевин улыбается, и его улыбка кажется вполне искренней.                Может, все дело в упоминании Хозяина. Жан не уверен. Он задерживается на корте дольше Кевина, доигрывает свой последний матч, возвращается в отель, и удача делает ему ручкой.              Пока он ждет лифт, из-за угла появляется Джонсон. Завидев Жана, он резко останавливается. Жан не смотрит на него и вместо этого пялится в сомкнутые стальные створки. Даже когда Джонсон подходит и неуверенно переминается с ноги на ногу.               Они стоят в молчании. Жан полностью сосредотачивается на том, чтобы игнорировать Джонсона и дальше, думает об смске, которую ему прислала Джулия – она обещала забрать его завтра из аэропорта. Джонсон издает тихий невнятный звук, словно не может и дальше держать язык за зубами, и наконец говорит:              – Тебе просто некуда было идти, верно?              Жан поворачивается к нему, ничего не понимая. Джонсон мусолит свою нижнюю губу.              – Мне всегда было интересно, что у них на тебя есть, – с сомнением говорит Джонсон, и Жан напрягается. – Мы были такими идиотами. И дураку было ясно, что ты там совсем на других условиях, чем остальные. Больше всего на свете я мечтал быть частью этой команды, а ты… – Джонсон качает головой. – Ты просто был там. В этом не было ни грамма любви. Ни к экси, ни к Воронам.               Жан не в силах поверить, что Джонсон действительно затеял этот разговор. Не где-нибудь, а здесь. Не когда-нибудь, а прямо сейчас, как будто это лучшее время, чтобы предаться воспоминаниям и попытаться разобраться в том, что происходило несколько лет назад. Как будто Жан может помочь в этом разобраться.               Джонсона, кажется, нисколько не задевает, что Жан ему не отвечает, и он продолжает:              – Я всегда думал, что на твоем месте мог бы оказаться любой из нас, просто Рико выбрал тебя. Своим мальчиком для битья. Но это ведь неправда? Было что-то еще.               Наконец приезжает лифт. Жан заходит в него и сразу отодвигается на максимально возможное расстояние, надеясь, что Джонсон посчитает его молчание за ответ.              – Так что это было? – давит Джонсон, и в его голосе Жану слышаться нотки отчаяния.               Жан сжимает руки в кулаки.              – Я не буду говорить об этом с тобой.              Джонсон резко выдыхает, отступает в противоположный угол лифта и пялится на свои ботинки.              – Справедливо.               – Я не обязан ничего объяснять.              – Я понимаю это.              – Вот и славно.              Лифт останавливается на этаже Жана, двери открываются. Но прежде, чем Жан успевает сделать шаг, Джонсон снова открывает рот и подается вперед, вытягивает руку, словно хочет схватить Жана и удержать силой. Он этого не делает. Жан замирает в дверях.              – Жан. Мне жаль, – торопливо бормочет Джонсон. – Я знаю, мне нет оправдания. Никому из нас. Я просто сделал это. Он сказал мне сделать это, и я сделал. Он сказал, что так надо, и я не задавал вопросов. Прости меня. Правда, я… я помню это, как будто оно происходило с кем-то другим. Не со мной. Я не знаю, почему я так поступил.               Жан никогда не пытался представить, как все сложилось бы, если бы в Гнезде ему была отведена какая-то другая роль – во-первых, такие мысли не причиняли ничего, кроме боли. Во-вторых, в этом не было никакого смысла. Только однажды он почувствовал, каково это, когда есть кто-то, чья жизнь стоит даже меньше твоей: Джостен был прикован к койке, Рико плюнул ему в рот и зажал его ладонью. Но так могло показаться только на первый взгляд. Джостен принадлежал Кевину, и его нужно было вернуть относительно целым и невредимым.              Если бы тогда Рико велел Жану выебать Нила, Жан сделал бы это. Он так боялся этого. Целую минуту он был уверен, что Рико все же отдаст приказ, но – нет.               Джостена нельзя было трогать. Не так. Он не был… таким как Жан.               Джонсон смотрит на Жана, и в его глазах плещется откровенная мольба. О прощении? О понимании?              – Никогда больше не говори со мной, – тихо произносит Жан. Рука Джонсона безвольно падает вдоль тела.               Сегодня был хороший день. Он отлично отыграл. Лучше, чем смел надеяться, и Джонсон не имеет ни малейшего права все испортить. Жан держит это в уме, гонит прочь затравленный взгляд на лице напротив и сосредотачивается на тихом удовлетворении от недавних побед.               Когда Жан заходит в их номер, Кевин там – сидит на краю своей кровати и бездумно пялится в никуда. Он никак не реагирует на появление Жана. Жан закрывает дверь и небрежно стаскивает ботинки.              – Ты в норме? – спрашивает он, делая шаг к Кевину, и только тогда замечает ее. Полупустую бутылку из минибара.               Глупо было надеяться, что на Джонсоне все закончится – сгорел сарай, гори и хата.               – Это так глупо, – бормочет Кевин, по-прежнему бездумно глядя перед собой. Голос у него хриплый, но не так чтобы сильно невнятный. Жан делает к нему осторожный шаг, пытаясь понять, в чем дело на этот раз.              – Что именно?              Кевин обводит свое лицо широким, неряшливым, пьяным жестом.              – Один, два, три, – произносит он почти насмешливо, но долго удерживать этот тон не может: – Мы всегда знали, что попадем в разные команды. У него было бы время вдали от меня. Чтобы доказать всем, что он лучший. Почему он просто не мог немного подождать?              Рико Морияма – похоронен, оплакан, гниет в земле, но почему-то все еще не до конца мертв. Не для всех. Жану следовало этого ожидать. Он вздыхает и пересекает комнату, неуверенно замирая у кровати Кевина.               – Кевин, – говорит он и качает головой. На самом деле, он понятия не имеет, что делать и что говорить.              Он пытается подумать об этом под другим углом, представить будущее, которое никогда не случится и которое занимает сейчас Кевина.              – Если бы ты шел в драфтовом списке первым, а он вторым, он бы убил тебя, – говорит Жан.              – Да, убил бы, – легко соглашается Кевин, но в его голосе все равно слышится тоска. Кевин слегка подается к Жану и продолжает, уверенно и отчаянно: – Он должен быть здесь.               – Так, ладно, – говорит Жан, выпрямляясь, просто потому что он не вынесет этого. – Сегодня был долгий день. Давай ляжем спать.               Он кладет руку Кевину на плечо, но Кевин не двигается с места. Вместо этого он хватает Жана за запястье и притягивает к себе. Глаза у него лихорадочно блестят.              – Я хотел бы, чтобы он увидел… что можно было сделать все по-другому, – шепчет он, отчаянно высматривая что-то в лице Жана. – Что все могло бы быть хорошо. Мы трое, в разных командах на пару-тройку лет, а потом снова вместе, в нацсборной. Это бы сработало. Он стал бы другим. Сам по себе, вне Гнезда… он смог бы исправиться, стать лучше.               Жан отшатывается от этих слов, но Кевин только сильнее вцепляется в его запястье и не отпускает. Он кажется сейчас таким далеким, словно его и вовсе здесь нет. Или, может, это Жана здесь нет – он все еще в лифте с Джонсоном. Или даже еще дальше.               – Кевин, – говорит Жан, и голос у него дрожит, а сердце колотится от страха, и вся жизнь как будто вот-вот покинет тело, потому что как Кевин может этого хотеть, как Кевин до сих пор может этого хотеть. – Он бы убил меня. Я даже человеком для него не был. Он никогда бы не остановился. Это никогда бы не закончилось.              – Я знаю, – бормочет Кевин, опустив глаза в пол. – Я знаю это.              Жан смотрит на него, а в ушах только бешеное колотье собственного сердца.               У Кевина есть все, о чем он только мог мечтать. У него есть семья, у него есть Миньярд и Джостен, которые последуют за ним куда угодно, у него есть его драгоценное экси. Он король. Ничего этого не было бы, если бы Рико был жив.               Если бы у Кевина был такой шанс, изменил бы он что-нибудь?              Жан просто стоит там, захваченный ужасным осознанием: он никогда не думал о случившимся… как о потере. Он даже представить не мог, что Кевин жалеет о чем-то. В это сложно поверить, но это правда: Кевин любил Рико как брата, и он надеялся, что после нескольких лет порознь у них еще будет шанс все исправить.               А теперь Жан смотрит на лицо Кевина, и на нем не отражается ничего, кроме рушащейся на глазах последней надежды.               Впервые в жизни Жан благодарен Рико. По крайней мере, думает он, я никогда его не любил. По крайней мере, он не смог заставить меня полюбить его.               Жан ждет, пока успокоится пульс. Вспышка злости, страха уже погасла, на их место пришло что-то другое – тихое и тоскливое.              – Я не думаю, – осторожно говорит Жан, – что он стал бы другим. Не после всего, что… – он замолкает, не желая пересекать черту, которая есть только у него в голове. И если бы она была там одна. – Ему слишком сильно это нравилось.               Кевин кивает.              – И он был хорош в этом. Как и Хозяин. Не всем дано, знаешь ли.              Кевин глубоко вздыхает, поднимает голову, снова встречаясь с Жаном глазами, и он сейчас как открытая книга, и у Жана есть стойкое ощущение, что о чем бы он сейчас ни спросил Кевина, Кевин ответит ему. Может быть, тогда Жан… сможет его понять.               – Это ведь работало, – тихо заканчивает Кевин, и у Жана от этих слов волосы на загривке дыбом встают.               – Кевин…              – Ты видел сегодня Джонсона? – спрашивает Кевин, и в его затуманенном взгляде прорезается ясная и твердая убежденность. – Ему до нас как до луны. А всем остальным как до луны уже до него. Мы трое лучших игроков в стране, остальные и рядом с нами не стоят. Ты не можешь отрицать этого. Им нравилось нас ломать, и они были чертовски хороши в этом, и это, блять, сработало.               Жан чувствует, что должен что-то сказать. Возразить, переубедить, хотя бы попытаться распутать эту липкую паутину, которой их оплетает Кевин. Но он не может.               Разве он сам не думал об этом? Причем довольно часто? Что ничто в мире не смогло бы заставить его так долго и так хорошо играть в эту дурацкую игру, кроме того, что делали они. Что, как и как долго они с ним делали.               – Были и другие пути, – наконец говорит Жан. Кевин бросает на него невпечатленный взгляд.              – Какие? Тренировка раз в день и похлопывание по плечу?               – Кевин.              – Что? Тебе не кажется, что если бы все было так, если бы Гнездо пошло по такому пути, то мы были бы… ну, средними? И какой в этом смысл? Но мы войдем в нацсборную еще до того, как нам исполнится двадцать пять.               – Как и Миньярд, – напоминает Жан, тяжело опускаясь на край своей кровати. В конце концов Кевин сам это сказал: возможно куда больше, чем они смели надеяться.               Кевин качает головой.              – Такие как Миньярд появляют дай бог раз в поколение, а мы с тобой… Если бы у нас были нормальные тренеры, мы стали бы нормальными игроками. Были бы хорошие – стали бы хорошими. Но мы не хорошие игроки, Жан. Мы лучшие.               Кевин подается вперед и отчаянно пытается поймать взгляд Жана через разделяющее их кровати пространство.               – Разве это не сводит тебя с ума? – умоляюще шепчет он. – Я имею в виду… сама мысль об этом. О том, чего мы достигли, и том, что было сделано ради этого. Ты разве не ощущаешь этого? Я постоянно ощущаю. Мои сокомандники, они… тренировка заканчивается и они разбегаются кто куда, у них есть другие дела. Игроки здесь? Им нравится играть, наверное, это приносит им радость. Но никто из них никогда не поймет, что это значит для меня, тебя, Нила… Что это значило для него. Так нахера они все нужны? Должны быть только мы и корт, навсегда.               Жан качает головой. Он так долго мечтал это услышать. И лучше бы он никогда этого не слышал.               Ужасно и несправедливо, что Кевин все еще верит, что они одинаковые. Что экси это путеводная нить, которая вела Жана сквозь все жизненные невзгоды. Что экси не было причиной этих невзгод. Что все это может иметь смысл.               Кевин по-прежнему смотрит на Жана, он ждет, жаждет услышать ответ, но если Жан даст этот ответ, между ними все будет кончено. Ничего не останется. Но это правда, и, господи, почему даже Джонсон смог это понять, а Кевин – так и не захотел.              – Кевин, – говорит Жан. – Мне это даже не нравится.               Кевин хмурится и непонимающе моргает.              – Не нравится… что?              Его лицо выглядит таким открытом, написанное на нем недоумение настолько искреннее, и… Жану не следовало этого говорить, Жану ничего не следовало говорить. Он поднимается на ноги, но Кевин снова берет его за запястье.              – Что тебе не нравится, Жан? – тихо и сосредоточенно спрашивает он. Хватка становится жестче. – Экси не нравится?               Жан сглатывает и смотрит себе под ноги на узоры на ковре.              – Жан… Жан, нам всю жизнь придется этим заниматься, – говорит Кевин, как будто Жан идиот и не понимает очевидного. Жан пытается высвободить руку, но у него ничего не выходит.               Наверное, это должно послужить хоть каким-то утешением – то, что Кевин печется о нем, то, что Кевин как всегда сама практичность, но нет. Жан просто стоит, смотрит в никуда, и у него жжет глаза. Он чувствует себя разбитым и сломленным.              Кевин наконец отпускает его руку.              – Ладно, – говорит он очень тихо. – Ладно…              Жан не может заставить себя поднять глаза и посмотреть ему в лицо. Он не хочет, не может представить себе его выражение. Он отворачивается и поднимает с пола бутылку. Закрутить крышку получается только с третьей попытки.               – Ладно, – снова говорит Кевин. – Прости меня. Я тебя понял.              – Нихера ты не понял, – слабо огрызается Жан.              – Нихера не понял, – послушно соглашается Кевин. Жан возвращает бутылку в мини-бар, от рук теперь пахнет алкоголем.               Он вздрагивает, когда кто-то касается его плеча. Конечно, это Кевин, но Жан не услышал, как он встал и подошел, потому что, даже пьяный, Кевин умудряется двигаться абсолютно бесшумно. Жан послушно поворачивается к нему лицом, но в глаза не смотрит и вместо этого упирает взгляд куда-то в плечо. Кевин не сжимает плечо, как сжимал запястье. Его хватка очень мягкая, почти осторожная.              Жан ждет, когда оно случится. Когда все рухнет и наконец закончится.               – Я не понимаю тебя, – едва слышно говорит Кевин. Подушечка его большого пальца касается шеи Жана, а дыхание пахнет виски.              Жан все же смотрит. Он должен проверить, должен узнать наверняка. Кевин смотрит не него так, как никогда не смотрел: очень сосредоточенно и вместе с тем… пусто. Опустошающе.              – Все нормально, – говорит Жан, чувствуя, как скручивает внутренности. Еще не поздно, он может все исправить. Он никогда не хотел усложнять Кевину жизнь. – Я все понимаю, я все равно продолжу…              – Жан. Мне так жаль.               Жан замолкает. Он не спрашивает, чего именно Кевину жаль. Разве это имеет значение? Жану тоже жаль. Очень, очень жаль, что он так и не смог это полюбить, и никогда не сможет, и никогда не будет хотеть для себя такой жизни.               Разве хоть что-то из этого имеет значение?              Ему хочется, чтобы Кевин сказал ему, что все будет хорошо. Он хочет извиниться, что разрушил все, разрушил представление Кевина об идеальном будущем, разбил его мечты, которые он так долго собирал осколок за осколком.               Но это ведь было бы так самонадеянно – предположить, что Жан был частью этого будущего, этой мечты.               Рико мертв, но этого недостаточно, никогда не будет достаточно, чтобы Жан почувствовал себя отомщенным за то, что он сделал с его жизнью. За то, что он разрушил Жана до самого основания, сделал все, чтобы даже после него, Жан был сломлен и одинок до конца своих дней.               Кевин чуть сдвигает руку, и накрывает своей огромной теплой ладонью заднюю сторону шеи Жана. Он больше никогда не будет принадлежать Жану, но можно ведь притвориться – всего на минутку. Он сказал правду, он позволил себе быть храбрым. А теперь все кончено.               Он делает крошечный шаг навстречу Кевину и утыкается лбом ему в ключицу. Кевин явно не ожидал этого, он не секунду напрягается, но тут же расслабляется. Жан чувствует это. Ладонь Кевина все еще на его шее, его большой палец несмело гладит Жана за ухом. Крошечное обещание покоя и комфорта. Кевин никогда не дарил ему ничего такого. Жан никогда не просил ни о чем таком.               Жан дышит быстро и рвано. Он мог бы заплакать. Или – положить руки Кевину на бедра.              Жан бездумно скользит пальцами под край его футболки. Кевин издает тихий удивленный звук, когда Жан касается его кожи, и Жан поднимает голову и беспомощно смотрит на него.               Лицо Кевина слишком близко. У него едва заметные веснушки. Жан, кажется, всегда его любил, с самой первой их встречи. Ладонь Кевина на его шее – единственное, что еще держит Жана, не позволяя ему распасться на части.               – Жан, – говорит Кевин.              Они никогда не делали ничего подобного в Гнезде. Это все изменило бы. Но сейчас они в отельном номере в Западной Вирджинии, Рико Морияма мертв, и если Жан единственный из них двоих этому искренне рад, то что ж, так тому и быть. Он сможет с этим справиться.               Жан целует Кевина.              Он не может представить себе ни одной вселенной, в которой не поцеловал бы его.              Прикосновение практически невесомое, невинное, именно так Жан поцеловал бы Кевина, когда они были детьми, если бы решился. Одна его рука все еще на бедре Кевина, вторую он поднимает, чтобы положить Кевину на щеку, обнять ладонью его лицо, как самую большую драгоценность. У Кевина теплые мягкие губы, и, когда Жан подается чуть ближе, Кевин запускает пальцы ему в волосы и сжимает.              Жану этого достаточно.              Достаточно этого мгновения, когда можно представить, что все могло бы быть по-другому.               Жан отстраняется. Ему не хочется, но это кажется мудрым решением. Кевин прерывисто дышит и смотрит на Жана огромными глазами.              – Окей, – выдыхает он. Его лицо становится чуть отстраненным, Жан практически физически ощущает, как он думает. Он хочет еще один поцелуй. И он потянулся бы за ним, если бы Кевин не сфокусировался обратно, не начал бы выискивать что-то в выражении лица Жана. – Почему ты не злишься на меня?              В его голосе слышится удивление – искреннее и немного наивное.              Жан касается большим пальцем местечка под нижней губой Кевина. Она покраснела и слегка припухла. Стараниями Жана.              – Я никогда на тебя не злюсь.              – Разве это не… плохо?              Жан тихонько смеется и пожимает плечами. Он чувствует, как внутри него растет и ширится… что-то. Что-то новое.               – Может быть.               Он не может думать ни о чем, кроме прерывистого голоса Кевина, его ошеломленных глаз, румянца на его щеках.              – Окей, – бездумно повторяет Кевин, и Жан решает сжалиться над ним.              – Ложись спать, Кевин.              И может быть потому, что Кевину в новинку слышать от Жана, что ему делать, в новинку все, что происходило в этой комнате в последние пять минут, в кои-то веки – в кои-то веки – Кевин просто подчиняется.                            Следующим утром Жан очень четко осознает момент, когда Кевин начинает потихоньку просыпаться. Сам он сидит на краю своей кровати и уже завязывает шнурки на кроссовках. Сначала Кевин просто начинает елозить, потом сладко потягивается, отчего его ноги высовываются из-под одеяла с одной стороны, а дурная сонная башка – с другой.              – Доброе утро, – бормочет Кевин и вдруг замирает. Его взгляд находит Жана. А потом Кевин удушливо краснеет.              Едва проснувшись сегодня, Жан твердо решил, что больше не поцелует Кевина, если только тот сам его об этом не попросит. А это маловероятно. Если Кевин захочет сделать вид, что ничего не было, Жан позволит ему. Он не знает, каким невероятным образом вчера вечером все настолько вышло из-под контроля, но он не может заставить себя сожалеть об этом. В конце концов то, что он всегда хотел Кевина себе, едва ли больший секрет чем тот, которым он поделился накануне. Едва ли это вообще секрет.              Если уж Кевин и будет его за что-то ненавидеть, то пусть ненавидит за экси.              – Лучше пошевеливайся, – говорит Жан, – а то на прощальный завтрак опоздаем.              На мгновение в комнате повисает тишина, а потом Кевин отвечает:              – Ага. Точно.              Еще с минуту Кевин валяется, а потом приступает к сборам. Жан возвращается к своим шнуркам, и еще никогда настолько простые действия не вызывали у него таких трудностей. Когда Кевин проходит мимо Жана, оставляя за собой знакомый запах дезодоранта, Жан без раздумий вытягивает руку и кладет ее Кевину на бедро.              Да пошло оно все нахуй.              Он никогда не будет значить для Кевина столько же, сколько Кевин значит для него – у Кевина всегда было и будет что-то "кроме", у него всегда было экси, а в те несколько месяцев, когда это перестало быть правдой, Жан перестал быть частью жизни Кевина. Кевин никогда не будет нуждаться в Жане так, как Жан нуждался в нем в свои подростковые годы, как сам Кевин после нуждался в Эндрю Миньярде. Как в способе выжить. Перерасти себя и стать новой, улучшенной версией.               Ну и что с того? Ичира Мориямо позаботился о том, чтобы они никогда не забыли друг друга, никогда не расстались навсегда. Жан просто извлечет из этого максимальную выгоду для себя. Он всегда так делал.              – Злишься на меня? – на всякий случай уточняет он.               Кевин явно не ожидал, что Жан заговорит об этом.              – Нет, – говорит он и накрывает ладонью руку Жана, по-прежнему лежащую у него на бедре. Жан отчетливо видит, как дергается его кадык, когда Кевин сглатывает. – Просто немного удивлен, вот и все.               – Ага.               – Ты правда?..              Жан чуть сжимает пальцы.              – Да.              Кевин немного смещает хватку на руке Жана и тянет его на себя, помогая подняться на ноги. А потом Кевин целует его. Его большая ладонь чуть сжимает подбородок Жана, запрокидывая голову для более удобного угла. Если секунду назад Жан и был способен о чем-то думать, то теперь, когда язык Кевина касается его собственного, эта способность утрачена навсегда.              – Я не знаю… – шепчет Кевин, когда отрывается от губ Жана, чтобы глотнуть воздуха. – Что это…              Он подходит вплотную, их ноги путаются, и Жан опускается обратно на кровать. Он смеется, потому что Кевин… Кевин жадничает, Кевин так и льнет к нему, и его руки – буквально повсюду.               – Мы опоздаем.              – Плевать.               Жан снова смеется. Он запускает пальцы Кевину в волосы, сжимает и тянет, чтобы иметь возможность заглянуть в глаза.               Кевин тяжело дышит, его взгляд мечется между глазами и губами Жана и это… лестно. И очень приятно.               – У нас не… – бормочет Кевин, пуще прежнего заливаясь краской. – У нас не будет из-за этого проблем?..              Жан улыбается. Жалость и нежность – невероятная смесь эмоций, которой достоин один только Кевин Дэй. Она бежит по венам Жана, как адреналин.              – Нет, – говорит он. Приятно знать, что это действительно так. И прежде чем он истратит остатки смелости, Жан выпаливает: – Останешься на день, когда будете в следующий раз играть с нами?                Потому что Герои приедут в Нью-Йорк в конце января, и Жан не может провести весь следующий месяц в тревожном ожидании.              Едва ли Жан говорил что-то более рискованное в своей жизни. Кевин непонимающе хлопает глазами. Он торопливо облизывает губы, смущенный вопросом, тут же осознает свое смущение и – смущается пуще прежнего. Но когда он говорит:              – Да, – то звучит более чем уверенным в своем решении.              Жан улыбается и тянется снова его поцеловать.                            Жан практически уверен, что, как только Кевин оправится от шока, то вспомнит все, что Жан наболтал ему про экси, и больше никогда не заговорит с ним. Но здесь и сейчас Жан не может беспокоиться об этом. Весь обратный полет он смотрит в окно и думает о Кевине – о его осторожной хватке на шее, о его зубах, прихватывающих и тянущих нижнюю губу Жана, о бережном прощальном объятии в отельном лобби. Их сняли папарацци, Кевин стоял весь красный и пялился себе под ноги, а Жан пытался скрыть легкую улыбку.               Жану следовало бы сделать это в их первый вечер в Западной Вирджинии. Тогда они успели бы зайти дальше поцелуев на смятом покрывале – остановиться они смогли, только когда с ресепшена позвонили организаторы сборов и напомнили о завтраке.              Кевин мог бы стать его точкой отсчета, нулевым километром. Это не самая здоровая мысль, но кого волнует, правда? Уже слишком поздно о таком волноваться. Жан устал отрицать, насколько странная у него жизнь и насколько странные нужды она в нем взращивает. Он был готов жить и ради меньшего, а это… Годы экси, обещающие присутствие Кевина в его окружении, в его постели… это звучит желаннее вообще всего, что Жан мог себе вообразить.               И даже если Кевин не полюбит его в ответ, Жан справится с этим. Крохотная ложка дегтя в целой бочке меда – подумаешь.               Джулия, кажется, сразу ловит и подхватывает его хорошее настроение. Всю дорогу до дома Жана она улыбается и расспрашивает его о всякой ерунде, и ей не важно, даст ли он ответы на ее вопросы, ей важно, чтобы Жан подольше был счастлив.               Он приглашает ее подняться, и Джулия не выказывает удивления, хотя раньше никогда не бывала в его квартире. Но Жану кажется, что теперь ему точно нечего скрывать.               – Я думала, спортсменам платят какие-то неприлично большие деньги, – говорит она без капли осуждения, стаскивая туфли и ставя на пол одну из его сумок.               – Большая часть моей зарплаты идет людям, которые меня выучили, – объясняет он, и это действительно так. И звучит логично и понятно в такой формулировке.               – Большая часть? – переспрашивает она, осматриваясь, но Жан только пожимает плечами. На самом деле он мог бы позволить себе снять что-то получше. Просто ему кажется, что это место ему подходит.              Это ведь действительно так: Жану нравится, как смотрится в его скромной квартирке Джулия. Что-то красивое в месте, в котором сложно существовать какой-либо красоте. Он сделал это, нашел ее. И это не стоило ему никакого труда.               Он дарит Джулии ручку в виде клюшки для экси, потому что нацсборная выдала им кучу мерча, а Джулия любит всякую ерунду. Весь их дом это склад бесполезных, но милых безделушек. Джулии нравится ручка – она улыбается, выдыхает "вау" и рассматривает ее едва ли не с благоговением. Жан оттесняет ее в угол кухни, прижимает к гарнитуру и сцеловывает улыбку с ее губ.               – Я соскучился, – бормочет он в шею Джулии, и она издает тихий польщенный звук. Он никогда не говорил ей ничего подобного, но он правда скучал, так почему бы не признаться вслух.              – У меня занятия через час, – говорит она, – но я бы проверила, насколько крепкая у тебя кровать.                             Он отвозит ее на Морнингсайт-Хайз на арендованной машине – Джулия взяла ее специально, чтобы забрать его из аэропорта, и это приятно – и паркуется у кампуса. Потом он целует ее на прощание и решает прогуляться до дома Бена пешком. Идти недалеко, но на улице холодно и сыро. По дороге он звонит Рене.               Жан расспрашивает ее о работе, она расспрашивает его о сборах. Ее голос настолько успокаивает и так прочно ассоциируется у Жана с первой в жизни проявленной к нему добротой, что он даже не надеется что-то от нее скрыть.               – Что такое? – спрашивает Рене, словно услышала в его голосе что-то эдакое, пока он рассказывал о скучных командных штуках.               Жан бездумно покусывает ноготь большого пальца, а потом велит себе прекратить.              – Кевин меня поцеловал.               На мгновение в трубке повисает удивленное молчание, а потом Рене говорит:              – В последнее время он стал куда более решительным, а?               – Я поцеловал его первым.              Рене искренне и тепло смеется.               – Он был расстроен из-за Рико и… слегка дезориентирован, что ли? – Жан поднимает ворот пальто, чтобы не так сильно дуло в лицо. Рене тихонько фыркает, и Жан расшифровывает это как несогласие с его словами.              – Обычно Кевин не "дезориентирован", когда дело касается того, чего он хочет.              – Может быть, – говорит Жан. – Я надеюсь на это.               – О, Жан.              Он никогда не рассказывал Рене о своих чувствах к Кевину, но практически уверен, что она все равно в курсе и все понимает. Ну, в достаточной мере. Она проницательная. Именно она той ужасной ночью укладывала его на заднее сидение машины. Оно было застелено полиэтиленом, чтобы Жан не залил его кровью, а он был в относительном сознании, чтобы помнить, как разрыдался после того, как она сказала, что везет его в Пальметто.               – Ну, – говорит Жан, – неважно. Как дела у Стефани?                             Его довольно тепло встречают в доме Бена. Клэр вся такая бронзовая после проведенных с семьей каникул, она показывает ему, где заканчивается ее загар, и Жан краснеет. Ребята угощают его остатками с их праздничного пиршества, и Жан ловит себя на мысли, что ему немного жаль, что он не присутствовал на нем лично. Но вместо того, чтобы присоединиться к болтовне на кухне, он поднимается на второй этаж и открывает дверь за дверью, пока не находит то, что искал.              Бен в дальней комнате, сидит за столом, скрючившись и поджав под себя одну ногу. На коленях у него книга, в ушах – наушники. Он вытаскивает их, когда видит Жана, и приветствует его широченной улыбкой.              – Если будешь так сидеть, спина заболит, – ворчит Жан, подходя к нему поближе.              Должно быть, сегодня его легко считать: Бен ухмыляется и ставит обе ноги на пол, чуть выпрямляясь. Когда Жан оказывается на расстоянии вытянутой руки, Бен обнимает его за талию и притягивает к себе.              – Скорее всего заболит, да, – соглашается он и прижимается ртом к животу Жана, прикусывает кожу прямо через ткань футболки.               Господи боже, да.               Жан едва не выпрыгивает из собственной кожи – он все еще ощущает на себе руки Кевина, руки Джулии, и ему мало.               – Только посмотри на себя, – бормочет Бен, упираясь подбородком Жану куда-то под пупок. – Весь такой возбужденный.               Жану нравится, какой Бен в постели, хотя, по идее, нравиться не должно. Ему нравится, как мало требуется от него самого. Жан позволяет Бену отвести себя в кровать, снять с них обоих одежду, впиться пальцами в еще не сошедшие синяки, оставшиеся с тренировок. Это больно, но при этом приятно – настолько, что у Жана начинают слезиться глаза. Бен трахает его, уложив животом на продавленный матрас, его пальцы у Жана в волосах, давят, грубо впечатывая лицом в подушку.              Впервые за несколько недель Жан ни о чем не думает. В голове – блаженная пустота. Когда Бен выходит из него после того, как кончает, Жан сворачивается калачиком и лежит, наслаждаясь этой пустотой и онемением во всем теле.               Как бы ни был Бен груб в койке, он никогда не ударит Жана после секса, никогда не оскорбит. Бен возвращается за стол и какое-то время читает, потом присоединяется к Жану и ложится у него за спиной. Одна его рука снова в волосах Жана, бережно перебирает пряди до тех пор, пока Жан не вырубается.               Он ненадолго просыпается, когда к ним присоединяется Джулия. Она раздета до белья и ложится с другой стороны от Жана. Жан обнимает ее одной рукой и притягивает ближе, вдыхая сладкий запах ее клубничного шампуня.               Потом он просыпается еще раз, кажется, уже глубокой ночью, потому что в комнате стоит непроглядная темнота. Его будят звуки секса. Жан лежит, укутанный в них и во тьму, как в кокон. Ему тепло от их тел и нравится слушать их сбитое дыхание. Почти как колыбельная. Жан прикрывает глаза и позволяет себе снова провалиться в сон.                            У остальных Сирен была пара лишних выходных, но это был максимум, который командный менеджемент смог позволить им с учетом игрового расписания. Ясным и довольно добрым следующим утром они все встречаются в раздевалке, и Джереми бесцеремонно тыкает пальцем в один из оставленных Беном засосов у Жана на шее.              – Кевин постарался? – издевается он, и Жан едва держится, чтобы не впечататься лбом в свой шкафчик. Вместо этого он толкает Джереми бедром.              – Не смешно.              Ни капельки не смешно, особенно с учетом того, сколько раз Жан воспроизводил в памяти образы всамделишных поцелуев Кевина.              Дюпюи тоже замечает засос, подходит поближе и залихватски присвистывает, пока Жан пытается натянуть на себя защиту.              – А у меня было, бы-ыло предчувствие на твой счет! – шепчет он Жану прямо на ухо. У Жана волосы на загривке встают дыбом от его теплого дыхания.              Он с силой захлопывает дверцу шкафчика, но Дюпюи только ржет всю дорогу до корта.                             Хорошее настроение Жана все длится, и длится, и длится. Он готов вписаться во что угодно: едет погулять по городу с Джереми, готовит вместе с Беном по каким-то странным рецептам, позволяет Клэр затащить его в детский лагерь, в котором она волонтерит.               И ее босс, и ребятня в восторге от появления знаменитости такого масштаба. Все утро Жан проводит в окружении в крайней степени возбужденной детворы и обещает дать автографы команде победителей. Клэр организует импровизированную игру в экси на баскетбольной площадке – все серьезно, разве что правила приходится немного доработать, чтобы крошечные трехфутовые человечки не врезались на каждом шагу друг в друга как в пейнтбольном автомате. Жану достается роль строго судьи, и он старательно следит, чтобы все происходящее не превратилось в кошмар.               Когда они делают перерыв на попить, Жан обнаруживает сообщение от Кевина: тот прислал статью о национальных сборах и статистикой присутствовавших на них  игроков. Жан бегло просматривает ее и видит их с Кевином совместное фото из Эвермора, которое никогда раньше не попадалось ему на глаза. Он сохраняет его в память телефона и шлет Кевину фотку, которую буквально только что переслала ему Клэр. На ней Жан с крайне серьезным выражением лица стоит среди кучи детей, едва достающих ему до бедра, и все эти дети в массивных разноцветных шлемах.               Душ он принимает у ребят дома, а потом вместе с Фитцем и Джулией они едут на предзащиту диссертации Бена. После мероприятия организуется небольшой фуршет, и Жан настолько в восторге, что понял хоть что-то из презентации Бена, что это, должно быть, очевидно всем присутствующим. Как и рука Бена на его талии, когда Бен подталкивает его к столу с напитками. Еще потом они с Фитцем едут к Джереми, и следующим утром Фитц, едва продрав глаза, спрашивает своим обычным похмельным голосом:              – Чувак, ты что, спишь с моим братом?               Джереми давится хлопьями.               – Не задавай вопросов, ответы на которые не хочешь знать, – говорит Жан, и Фитц со стоном поплотнее заворачивается в свое одеяло.               Выпивка ни разу не убыстряет его мыслительные процессы, и уже в машине, когда они едут на тренировку, Фитц оборачивается со своего переднего сидения и задумчиво говорит, как будто бы ни к кому толком не обращаясь:              – А я думал… Ты и Джулия…              Жан пожимает плечами. Глаза Фитца едва не вылазят из орбит.              – Охренеть, – бормочет он и возвращается к настройке радио.               Жан знает, что не должен оправдываться или просить о таком, но в голове уже звучит голос Рико – потому что Рико знал все-все о Жане, едва не читал его мысли, не позволял ему хранить никаких секретов. Так что Жан все же просит, просто на всякий случай:              – Не говори Лео, ладно? – Фитц снова оборачивается назад и непонимающе хлопает глазами. – И вообще… никому.               – Чувак, – крайне серьезно отвечает Фитц. – Так говоришь, как будто я способен заговорить с Лео по своей воле.              И легонько бьет Жана по колену.                            Не так давно женщина из головного офиса команды по просьбе Жана добавила Клэр и Джулию в список его друзей и родственников, которые могут бесплатно посещать их игры, и Жан искренне удивлен тому, что они и в самом деле начинают ходить на матчи. Ни одна из них не питает особой любви к спорту как таковому, и это не то же самое, как когда на игры приходит Бен – в конце концов, за Сирен играет его родной брат – так что каждый раз, как видит их на трибунах, Жан немножко в шоке.              В субботней игре Жан красиво и чисто отбирает мяч у нападающего соперников, отдает пас и, когда возвращается на свою линию неспешной трусцой, смотрит на зарезервированные для семей игроков места. Джулия и Бен поддерживают его вместе с остальными болельщиками, вереща и подпрыгивая на месте. Когда они замечают, что он смотрит на них, то начинают неистово махать ему руками, и Жан поспешно отворачивается, чтобы не отвлекаться лишний раз на это приятное теплое ощущение внутри.               На следующий день Жан тащит Джереми в лагерь Клэр, слегка ошарашенный тем фактом, что он сам, добровольно, добавляет в свою жизнь еще больше экси. Хотя это сложно назвать экси, даже несмотря на то, что некоторые из ребятишек слушают его и Джереми объяснения с большим энтузиазмом и вниманием.               Здорово заниматься с друзьями тем, к чему у него есть предрасположенность, в чем он действительно знает толк. Это не их обычные разговоры ни о чем: когда Клэр рассказывает об успехах своих подопечных, Жану впервые за долгое время не нужно думать над тем, что отвечать.               Джереми позволяет ребятне загнать их с Жаном в угол для совместного фото, и так об этом лагере узнает Джесс. Совсем скоро Сирены становятся его официальным спонсором и половина команды едет в Бруклин на "обязательное общественное мероприятие".              Это значит, что Жан может расслабиться и понаблюдать со стороны. Он присоединяется к Джереми на скамейке и с огромным удовольствием смотрит, как Тернер пытается разнять двух особо рьяных сорванцов.               – Это что-то с чем-то! – говорит Клэр, подойдя к ним. – Я сто процентов получу работника месяца!              Это увлекательно и это самая дешевая версия экси, в которую Жану доводилось играть. Ему действительно нравится быть здесь. Когда Кевин присылает ему инфу о своем рейсе и подтверждает, что останется на ночь после их игры и улетит только следующим вечером, Жан чувствует, как в животе трепещет предвкушение, как будто он попал в какой-то дурацкий ромком.                             Дюпюи выбыл из строя из-за своей травмы плеча, которая снова дала о себе знать на одной из недавних тренировок, и это могло бы дать Героям преимущество, если бы на прошлой их игре Ричер не схлопотал еще одну красную карточку. По крайней мере, это значит, что Жану не придется выслушивать бесконечный поток оскорблений в свой адрес. Кевин все еще в своей лучшей форме, а Сирены слегка выдохлись после вчерашнего выездного матча против Бостона, так что, когда звучит финальный свисток, на табло отображается пять-три в пользу Героев.               Боже, Кевин сегодня вечером будет просто невыносим.              Перспектива остаться с ним наедине держит Жана в тонусе даже после ухода с корта. Ощущение такое, будто это не конец, а перерыв между таймами, и впереди еще куча игрового времени. Холодный душ помогает унять сердцебиение, но не тушит пожар под кожей.               В раздевалке Джереми бросает пару небрежных комментариев о планах Жана на вечер, и все внимание тут же оказывается приковано к нему.              – Я наверное, выкину что-нибудь эдакое, чтобы попасть сегодня к тебе в квартиру, – рассуждает Фитц, подсушивая волосы полотенцем. – Типа… Ой, Жан, кажется, я забыл у тебя бумажник на прошлой неделе! Или… – он щелкает пальцами. – Доставка пиццы!               Сэм смеется.              – Не думаю, что попытка втянуть Дэя в какую-то классическую гейскую порнушку может считаться за хороший способ привлечь его внимание.               Фитц нисколько не смущается и даже не смотрит на Жана, а просто выходит следом за ним из раздевалки. Джереми уже в  коридоре – болтает с Кевином. К своей чести Фитц не выпрыгивает из штанов, когда Кевин замечает их и кивает.               – На прошлой игре ты сделал чертовски хороший сейв против меня, – говорит он Фитцу и выглядит при этом, как водораздел между своим медийным очарованием и настоящим Кевином Дэем.               – Спасибо, – механическим голосом говорит Фитц. Джереми за спиной Кевина лыбится, как идиот.              – Но ты слишком низко держишь клюшку. Однажды все поймут, что надо просто целиться в верхнюю штангу, – добавляет Кевин, потому что он засранец и не умеет делать нормальные комплименты.               Фитц кивает, как китайский болванчик.              – Черт, точно. Ты прав!               Кевин ухмыляется и поворачивается к Жану. Это довольно невежливо, но едва ли Фитц оскорбляется в ответ на очевидное пренебрежение.               – Готов?               Они покидают стадион одними из последних, потому что Кевину нужно убедиться, что команда справится со всем его снаряжением без него, но на выходе их все равно щелкает несколько припозднившихся фанатов.               Когда они подходят к дому, в котором расположена квартира Жана, Кевин приподнимает одну бровь. Когда Жан открывает дверь, Кевин снимает куртку, обходит кухню-гостиную и приподнимает вторую.               Жан наклоняется, чтобы развязать шнурки, ставит свои ботинки по линеечке рядом с ботинками Кевина и старательно игнорирует направленный на него взгляд. Краем глаза он видит, что Кевин уже открыл рот, чтобы высказаться, и готовится к атаке, и почти ждет ее, но… Но в кои-то веки Кевин Дэй прикусывает свой острый язык.               – Я охуеть как замерз, – жалуется он вместо того, чтобы сказать, что он там собирался сказать. Кончик его носа очаровательно покраснел от холода. Жан околел еще за пару кварталов до дома, и ему очень хочется прижать ледяные ладони к полоске мягкой кожи под прессом Кевина. И вообще-то он довольно долго этого ждал.               – Могу согреть, – буднично бросает он и ловит взгляд Кевина. Лицо напротив проясняется, и Жан просто в восторге, что еще способен удивить этого человека.               – А ты хочешь? – осторожно спрашивает Кевин, как будто это он сам, а не Жан только что это предложил, и переминается с ноги на ногу. Неуверенность на его лице такая редкая гостья, что Жан смотрит Кевину в глаза как завороженный. Вместо ответа он шагает вперед, кладет руки Кевину на плечи слегка толкает его.               Кевин подчиняется, но берет Жана за запястье, словно это он здесь главный и ведет. Когда он опускается на кровать, Жан тут же забирается ему на колени. Тихий испуганный звук, который издает Кевин в этот момент, переворачивает жизнь Жана с ног на голову. Жан ловит его губами.               Несмотря на видимую нервозность Кевина, его руки действуют уверенно. Просто потрясающий контраст, и имя этому контрасту – Кевин Дэй. Жан никогда не представлял его таким. Пальцы Кевина скользят Жану под рубашку, когда они целуются, касаются спины, сжимают мышцы. Его ледяной нос ощущается на щеке булавочным уколом. Жан немного ерзает на коленях Кевина, устраиваясь поудобнее, и Кевин стонет ему в рот.               Он откидывается на спину, утягивая Жана за собой, берет лицо Жана в свои огромные ладони и шепчет:              – Ну хоть матрас у тебя нормальный.              Жан только качает головой: вот же засранец.                             Жан не сомневался в их первую с Джулией ночь, но потом, когда их связь устаканилась, стало даже лучше – новизна уступила место спокойствию и уверенности. Секс для него был чем-то обыденным и простым – просто еще одна вещь, которой он может заняться, чтобы скоротать время, а потом как ни в чем не бывало продолжить свой день. Кроме тех редких случаев, когда ему нужно нечто большее, когда ему кажется, будто нечто выгрызает его внутренности и он вот-вот сойдет с ума, если только кто-то не удержит его и не поставит на место. Бен отлично с таким справляется. Если нет возможности поехать к Бену, Жан загоняет себя на корте едва ли не до потери сознания.               Сейчас все ощущается совсем по-другому. Жану хорошо и голодно, и ему нравится вести, потому что, даже одетый, Кевин дрожит под ним и рвано дышит ему в губы.               Жан отстраняется, усаживаясь Кевину на живот, кладет одну руку ему на грудь и прижимает его к кровати. Кевин осоловело моргает, взгляд у него расфокусирован. Он беспокойно ерзает под пристальным, изучающим взглядом Жана.              А еще он краснеет. Его сердце бешено бьется Жану прямо в ладонь, глаза совершенно дикие, и, если бы Жан сдвинулся на пару дюймов ниже, он наверняка почувствовал бы еще одно доказательство тому, насколько Кевину не терпится и нравится происходящее.               Кевин хочет его. Жан до сих пор не может в это поверить.               Он проводит большим пальцем по груди Кевина и спрашивает:              – Чего тебе хочется?               Кевин рвано выдыхает в ответ.              – Не знаю, – бормочет он и громко сглатывает. Его взгляд жадно скользит по лицу Жана, по его груди, рукам… везде. – Что угодно. Все, что захочешь.               Он снова ерзает под прикосновениями Жана, и, боже, Жан еще ничего толком не сделал, а Кевин уже поплыл. Он такой красивый сейчас, что это причиняет почти физическую боль. Кто разрешил, кто позволил Жану не только желать его, но получать желаемое?               Он мог бы провести всю жизнь вот так, просто глядя на Кевина сверху вниз, вот только…              – Ты не поедешь крышей, если я тебе отсосу?               Кевин роняет голову на подушку и жмурится.              – Нет, – бормочет он, едва дыша. – Боже.              Линия его горла такая длинная, такая красивая. Жан просто не может удержаться – наклоняется и впивается в нее зубами.                            Кевин все же едет крышей. Совсем немного, но все-таки. Даже после оргазма он продолжает подкидывать бедра мелкими нескоординированными толчками, и Жану приходится положить руки ему на тазовые кости, чтобы успокоить. Рука Кевина тянется к его голове, едва касается, а потом пропадает, и вместо его волос Кевин сжимает в горсти простыню. Его правое колено упирается Жану куда-то в бок.               Жан немного отстраняется, и звук, который при этом издает Кевин, застревает у него где-то между ребрами.              – Все окей?              – Все хорошо, – едва слышно выдыхает Кевин. – Мне хорошо.               Жан прячет улыбку в складке его бедра. Кожа здесь такая тонкая и нежная, что Жан чувствует губами пульс Кевина. Или, может, это его собственный пульс. Он чуть надавливает пальцами на тазовые кости и прижимается к бедру Кевина губами.               Он не задумывается о том, что делает, по крайней мере, не всерьез, он просто чувствует, действует по наитию, и как только он это осознает, оно, осознание, прокатывается горячей волной через все его тело, жжет грудину, застревает в горле. Жан прижимается щекой к бедру Кевина и позволяет этому ощущению пронзить себя насквозь.              Пальцы Кевина возвращаются к его голове, путаются в волосах.              – Я не… эм… – выдавливает из себя Кевин. – Я не знаю, как правильно, и…              Боже, может он хоть раз просто отдаться моменту и позволить себе получить удовольствие?              – Тш-ш, – шикает Жан и снова гладит его тазовые кости большими пальцами. – Расслабься.               – Ладно, – немного натянуто шепчет Кевин.               – Не думай ни о чем, – Жан улыбается Кевину в кожу и, наверное, наслаждается происходящем чуточку сильнее, чем следовало бы. – Просто доверься мне, сегодня я веду.               Он смеется, потому что в ту же секунду хватка у него в волосах делается крепче.               Кажется, Кевин способен получать удовольствие от жизни ровно двадцать секунд подряд. Потом он снова принимается ерзать, опускает руку и гладит Жана по лицу.              – Иди сюда.              Жан подчиняется. Кевин весь липкий от пота, но Жан все равно ложится на него грудью. Кевин целует его, и губы у него мягкие и расслабленные.               Сколько людей видели его вот таким? Сердце Жана сжимается от восторга от понимания, что здесь и сейчас Кевин принадлежит ему одному. Что здесь и сейчас они только вдвоем.               Кевин все еще держит его лицо в своей большой ладони, подушечка его большого пальца гладит самый кончик шрама. Вторую руку Кевин опускает вниз, несмело проникая пальцами под край боксеров Жана.               Жан чувствует мозоли от клюшки, когда Кевин обхватывает его член. Несмотря на очевидную неопытность, держит он крепко и уверенно, трогает Жана так, будто они уже тысячу раз это делали и Кевин точно знает, как ему нравится. Дыхание Жана учащается, и Кевин удовлетворенно мычит.              – Хочешь, я… – начинает было Кевин, но Жан уже качает головой.               – Просто продолжай, – говорит он и прижимается губами к губам Кевина.               Стоит Жану кончить, как Кевин вытирает ладонь о свой живот и сладко потягивается. Весь такой роскошный и уверенный, от недавней нервозности не осталось и следа. Он поднимается с кровати, совершенно не смущенный собственной наготой, и снова потягивается.              – Порядок? – спрашивает он. Жан чувствует себя выброшенной на берег медузой, едва живой и бескостной, и ему требуется минутка, чтобы понять, что Кевин опять пытается держать руку на пульсе.               Значит, все-таки все еще немного нервничает.               – Пять звезд, – заверяет его Жан, зарываясь лицом в подушку.               Кевин довольно мычит – Жану очень нравится этот звук – и принимается собирать разбросанную одежду.               – Дай мне немного времени, и я придумаю, как отплатить тебе той же монетой, – говорит он.               Что?..               Жан отрывает голову от подушки и непонимающе моргает. А потом ухмыляется.               – И что ты будешь делать? Тренироваться?              – Ну не-ет, – Кевин хмыкает. – Я просто… почитаю об этом.               Жан перекатывается на спину и хохочет. Отсмеявшись, он бросает на Кевина короткий взгляд. Кевин крайне серьезен и сосредоточен. Зная его, к следующей их встрече у него будет готов пятиступенчатый план совместных тренировок по минетам.               – Ты и твои книжки… – бормочет Жан хотя бы затем, чтобы не ляпнуть чего похуже, типа "пожалуйста, никогда не занимайся сексом ни с кем, кроме меня". – В этом нет ничего сложного.               – Ты так и про четвертое упражнение говорил, – отвечает Кевин и скрывается в ванной.               Жан улыбается так широко, что у него болят щеки. Когда Кевин возвращается после душа, раскрасневшийся и влажный, он тут же принимается жаловаться:              – У тебя говеный напор, еле вымылся.               – Нормальный напор, – пожимает плечами Жан. – Просто кто-то избалованная принцесса.              И с огромным удовольствием наблюдает, как Кевин краснеет пуще прежнего.                            На следующее утро Жан тащит Кевина на прогулку по туристическим местам, потому что, во-первых, ну куда без этого, а во-вторых, стоит только взглянуть на Кевина, рассекающего по его квартире в одних боксерах, из-под резинки которых виднеется крошечный засос у самого пупка, как Жан понимает, что им грозит опасность целый день не вылезать из койки.              И по какой-то причине Жан твердо уверен, что это не лучшая идея. Он чувствует что-то вроде ответственности за Кевина и не хочет давить на него, погребая под громадой собственных заскоков и похоти.               Когда он только просыпается, Кевин едва ли не лежит на нем, и его лицо прижато к обнаженной груди Жана, и их ноги переплетены под одеялом. От Кевина пахнет шампунем Жана и порошковым дезодорантом, которым Кевин пользуется, сколько Жан его помнит, и от того, насколько это сочетание знакомо и вместе с тем не, сносит крышу.               В какой-то момент у Жана начинает урчать в животе, и он пытается осторожно выбраться из кровати, но тут Кевин продирает свои невозможные глазища. Он сонно ворчит и тут же прижимается ближе, трется носом о грудь Жана, и Жан чувствует кожей его дыхание.              – Ну уходи, – мямлит Кевин. – Мне удобно.               – Ах, ну раз тебе удобно… – Жан закатывает глаза.               Но у Кевина такой сонный хриплый голос, что он подчиняется и снова откидывается на подушки.               – Только представь, сколько бы мне заплатили за новость, что Кевин Дэй страшная засоня и на утренние тренировки его приходится силком таскать?              – У нас нет утренней тренировки, – бормочет Кевин Жану куда-то в ключицу. – К тому же всем будет страшно интересно, откуда ты это узнал.              Его пальцы скользят по низу живота Жана. Похоже, кое-кто все-таки не такой уж и сонный.               И вот Кевин уже лежит на спине, задыхаясь и прикрыв глаза предплечьем. В какой-то момент он отводит руку и смотрит на Жана. Между его бровей пролегает крошечная морщинка.              – Что мы делаем? – мягко спрашивает Кевин, закусывая щеку.              Ну разумеется.               – Не делай ничего, чего бы тебе не хотелось сделать, Кевин, – бросает Жан и отворачивается, собираясь все же вылезти из постели, но Кевин перехватывает его и не пускает.               – Нет, останься, – просит он, и вот она – та самая опасность.              В общем, Жан тащит Кевина в Центральный Парк и послушно ждет, пока тот роется в коробке с печатными принтами на каком-то туристическом развальчике. Солнечные очки Жана достаточно большие, чтобы скрывать татуировку, но он все равно не может отделаться от мысли, что на него пялятся, и из-за этого Кевин едва ли получает достаточно положенного ему внимания. Когда Жан, кое-как справившись с паранойей, оборачивается к нему, Кевин с сомнением рассматривает две практически идентичные, слегка стилизованные карты Нью-Йорка.              – Какая тебе нравится? – спрашивает он Жана, и Жану очень приятно, что его мнением интересуются, так что он пытается включиться в процесс и рассматривает картинки. Между ними нет толком никакой разницы. Они обе хороши.               – Эта, – наконец говорит Жан, наугад указывая на одну из карт, и Кевин кивает с таким видом, будто каким-то чудом Жану все же удалось угадать правильный ответ.              Пока Кевин наматывает круги вокруг прилавка, Жан перебирает принты в коробке и находит репродукцию картины, которую ему показывала Джулия. Кевин подходит ближе, смотрит на нее и, одобрительно хмыкнув, добавляет к своей карте.               Спустя примерно час Жан ловит им такси и не без удовольствия отмечает, что, пока они едут, Кевин беспокойно постукивает по полу одной ногой. Жан не то чтобы нервничает – ему нравится, насколько Кевин непростой человек для всех остальных, насколько Кевин в принципе не для всех, но всегда для Жана – но ему хочется, чтобы Кевин насладился сегодняшним днем. Чтобы ему понравилась та жизнь, которую Жан живет.               Когда водитель тормозит снаружи здания, в котором Клэр проводит свои занятия, лицо Кевина проясняется.              – Жди кучу вопящих детей, – предупреждает Жан. – Тут есть одна девочка, она самая преданная твоя фанатка.               Они входят в спортивный зал, и Клэр машет им с другого конца, когда замечает. Дети играют в баскетбол, но, стоит им понять, кто именно к ним пожаловал, как все на свете оказывается забыто. Один из мальчишек уже собирает баскетбольные мячи и тащит на поле мячи для экси.              Джулия тоже здесь, и Жан обнимает ее и целует в висок.              – Привет, – говорит Клэр и поворачивается к Кевину. – А мы твою игру недавно смотрели!              – Правда? – отвечает Кевин и кидает на Жана короткий взгляд. – Хорошую, надеюсь?              – Ты сделал хет-трик в самом-самом конце. Просто офигеть что такое.              Кевин Кивает.              – Мемфис.               Дети изобретают какие-то совершенно невероятные приемы и едва не визжат от восторга всякий раз, когда Кевин отбивает мячи. Они буквально умоляют Жана присоединиться к ним, и Жан сдается, и они с Кевином оказываются в разных командах и честно пытаются играть на уровне средней школы.               Девочка, о которой упоминал Жан, десятилетняя Эмма рыдает от восторга, приняв от Кевина пас. Через пятнадцать минут они на пару уже ругаются с Клэр о справедливости назначенного пенальти. Кевин оспаривает его с таким остервенением, словно перед ним не подруга Жана, а рефери на всамделишном чемпионате, не меньше. Жан принимает сторону Клэр просто потому, что ему нравится не соглашаться с Кевином и бесить его. Клэр хохочет так, что на глазах у нее выступают слезы. В конечном итоге она показывает Кевину желтую карточку за неспортивное поведение.               Когда они прощаются, Джулия нежно сжимает ладонь Жана в своих, и на мгновение Жану кажется, что она уже все поняла. Разгадала их с той самой секунды, как они вошли, и теперь точно знает, отчего Жан буквально светится.               – Это было обалденно! – говорит Кевин, пока они едут домой. – Мне определенно надо организовать что-то подобное в Атланте, чтобы мои тюфяки снова почувствовали вкус игры.               Жан ничего на это не отвечает, но замирает, потому что взгляд Кевина вдруг становится пристальным и очень внимательным.              – Ты часто таким занимаешься? – спрашивает он. Жан смотрит на Кевина в ответ и пожимает плечами.              – Ездил несколько раз в этом месяце.               Кевин задумчиво хмыкает, а потом осторожно уточняет:              – Тебе нравится?               Конечно же, Кевин не забыл об их разговоре в Западной Вирджинии. Жан делает глубокий вдох.              – Иногда, – говорит он, и это правда. Ему нравится, что он настолько в чем-то хорош, что он знает, что и как надо делать. Что есть кто-то, с кем он может и должен это делать.              – Иногда, – эхом повторяет Кевин и кивает, после чего отворачивается к окну. – Ну, думаю, с этим я справлюсь.                            На этом планы Жана на день заканчиваются, но Кевин не кажется расстроенным этим фактом и с огромным удовольствием обшаривает сверху донизу его квартиру. В конечном итоге он добирается до холодильника Жана и остается крайне неудовлетворен результатом проведенной инспекции.              – Просто кошмар, – ноет он. – Неудивительно, что ты такой тощий.              И ничего Жан не тощий. Он закатывает глаза и разваливается на диване, вольготно вытягивая ноги.               – Просто не всем нужно такое бешеное количество мышечной массы.              Кевин игнорирует этот комментарий.               – Я пришлю тебе свой план питания.               – У меня есть диетолог. Стив отличный специалист.              – Что-то не заметно.               Кевин выгружает все, что есть в холодильнике Жана, на кухонные стойки, долго разглядывает, уперев руки в бока, и, боже, Жан убил бы кого-нибудь, только чтобы видеть этот ясный сосредоточенный взгляд каждый день. Потом Кевин возвращает продукты обратно, и почти наверняка теперь в холодильнике Жана установлен новый порядок. Черт знает, по какому именно принципу Кевин все там рассортировал – по гликемическому индексу, количеству белка или цвету.               Когда он наконец закрывает дверцу,  выражение удовлетворения от проделанной работы держится на его лице ровно десять секунд, а потом он смотрит на Жана и хмурится.               – Какой у тебя сейчас калораж и сплит между тренировками?               Это длится до тех пор, пока Жан не сбегает за ланчем, который Кевин им заказал в ресторане неподалеку. Когда Жан возвращается с пакетами в обеих руках, он на секунду тормозит в прихожей.               Телефон Кевина стоит на громкой связи, по журнальному столику разбросаны его заметки, а из динамика льется голос Джостена, рассказывающего о сегодняшней игре Лисов. Кевин не поднимает головы, когда Жан заходит, а только продолжает рассуждать об игровой схеме, предложенной Джостеном.               Принты, которые они сегодня купили, уже висят на стене – аккуратные четкие линии. Это красиво.              И кажется, как будто здесь и в самом деле кто-то живет, хотя, может, все дело в Кевине – в том, как он оккупировал диван, и в его уверенном властном голосе, подчиняющим себе пространство вокруг. У Жана сжимается сердце. Все это зашло слишком далеко, не так ли?               – Мне пора идти, – говорит Кевин, когда Жан проходит в кухонную зону. – Просто сделайте это, – а это, видимо, вместо прощания.              Жан достает из пакетов контейнеры с едой. Кевин подходит со спины и принимается искать тарелки и приборы.               – Выглядит неплохо, – бормочет Жан, с преувеличенным интересом рассматривая свою курицу.               Кевин выдыхает.              – Супер.               Жан оборачивается, чтобы посмотреть на него. В уголках глаз и губ Кевина прячется обещание скорой улыбки – такое сдержанное, мягкое выражение. Жан подается вперед и прижимается к Кевину коротким поцелуем. Просто потому, что может.              – Ух ты, – выдыхает Кевин, когда Жан отстраняется. И вот теперь он улыбается по-настоящему.               Жан достаточно долго сдерживался. После ланча он тянет Кевина на диван, и сцеловывает с его губ вкус курицы с овощами, и просовывает руку между их телами, и… Прежде, чем он успевает сделать еще хоть что-то, Кевин отстраняется, сползает с дивана и встает перед ним на колени. С выражением невероятной сосредоточенности на лице, он закусывает щеку и берется за молнию на джинсах Жана.              Что ж. Если Кевин Дэй поставил перед собой какую-то цель, ничто не сможет остановить его на пути к ней.                             Они ужинают с Джереми, а потом Жан отвозит Кевина в аэропорт. Всю следующую неделю его квартира кажется куда уютнее, словно присутствие Кевина никак не выветрится. Когда Жан в следующий раз видится с Джулией, та прижимает палец к крошечной, едва различимой отметине у него под ключицей.              – Твой друг? – спрашивает она. Жан кивает. – Я так и подумала, – Джулия улыбается и целует поверх почти стершегося засоса. – Давно вы знакомы?              – Десять лет.               Джулия ничего на это не говорит, потому что ее рот слишком занят, но потом, когда они валяются в обнимку, она все же спрашивает:              – Он был… частью этого? Того, что с тобой произошло?              Жан старательно обдумывает ответ. А еще думает о том, почему Джулия в принципе спрашивает, о ее руке, лежащей у Жана на израненной груди. О том, как она радуется, если радуется он, как бережно к нему относится. Он обнимает ее крепче и отвечает:              – Он не причастен к появлению ни одного из моих шрамов.              Джулия слишком умна, чтобы купиться на такое.              – Но я ведь немного о другом спрашивала, да?              Жан делает глубокий вдох.              – Наверное, да, – конечно, Кевин был частью того, что с ним происходило. Он был, есть и будет частью самого Жана. – Рико…              В стенах дома Бена имя Рико звучит настолько странно, что Жан запинается, не зная, как продолжить. Джулия никогда его не знала и никогда не узнает. Здесь, в этой комнате Рико мертв настолько, насколько он не мертв больше нигде. Всегда будет кто-то, кто будет помнить о нем – люди, играющие в спорт, созданный его семьей, его бывшие сокомандники, его бывшие соперники.               Но Жан перешагнул через Рико, оставил его позади. Он не обязан брать его с собой в жизнь, которую Рико все равно не суждено прожить. Даже в качестве объяснения.               У Джулии нет семьи. У нее есть этот дом, эти люди и ее карьера, и она приняла Жана, и Жан никогда не думал, что ее жизнь какая-то не такая, или слишком простая, или слишком бессмысленная. А она никогда не думала так о жизни Жана.              – Семья, которая… сделала это со мной. Они взяли Кевина под опеку. Нам… нам обоим было некуда идти.               Если Жан будет честен сам с собой, он наконец признает: это, наверное, единственная точка пересечения в его и Кевина историях. Все, что случилось после, они проживали совершенно по-разному. Хотя бы потому, что проживали они довольно разные вещи.               Но это правда и это важно: когда-то они оба были детьми в том странном месте, и в какой-то момент у них у обоих было кто-то или что-то за пределами Гнезда, что им пришлось оставить позади. А потом случилось то, что случилось: Кевин стал настоящим Вороном, способным любить свою стаю, а Жан – нет.              Но ведь это работало, сказал он Жану в Западной Вирджинии.              Жан не знает, как поступил бы Кевин – та версия Кевина, с которой он когда-то давно познакомился, дурацкая, длинноногая версия со щербинкой между передними верхними зубами – если бы знал, чем все это в итоге обернется. Согласился бы он заплатить назначенную цену, если бы с самого начала знал, насколько она высока?              Жан почему-то почти уверен, что да, согласился бы.               Но ведь его не спрашивали. И однажды Жан тоже выучил этот урок: проще притвориться, что тебе нравится происходящее. Не вина Кевина, что он притворился так искусно, что и сам в это поверил.              Жан рассказывает Джулии не так уж и много, и она очень внимательно слушает, уперев подбородок ему в плечо. Он облекает ту, прошлую, жизнь в слова, и, произнесенные вслух, эти слова не ранят сильнее этих же слов, долгие годы прятавшихся у него в голове. Его прошлая жизнь больше не имеет значения. Во многих смыслах она закончилась.              Не во всех, но…               Но Жан не может больше ненавидеть то, что от нее осталось.                             И конечно, вселенная, увидев, что он слишком расслабился и подозрительно долго счастлив, решает преподать ему урок. На дворе уже конец февраля, Жан бежит по своему обычному утреннему маршруту, и тут у него звонит телефон. Обычно Джереми пишет сообщения, так что увидев его имя на экране, Жан сначала замедляется, а потом и вовсе останавливается у скамейки. Принимает вызов, и первое, что ему говорит Джереми, это возбужденное:              – Ты видел?!              Жан уже чувствует, что к добру оно не приведет.              – Видел что?               Джереми смеется, но не радостно, а нервно, почти истерически.              – Выкатили порядок выбора в драфте, – говорит он и… все? Жан от волнения вскидывает руку и запускает пальцы себе в волосы.              – Джереми.              – По жеребьевке нам досталось право первого выбора.              Жан падает на скамейку. Его спина и шея ледяные от пота, волосы тоже влажные. Теперь, когда он не двигается, февральский ветер кажется еще холоднее. Он продирает Жана до самых костей.                Могло быть и хуже, думает он, а потом одергивает себя, потому что просто не может представить, что должно случиться, чтобы стало хуже.              – Ты там? – зовет Джереми. Судя по голосу, он начинает волноваться. Жан только мычит в ответ, обозначая свое присутствие.              Что ж. Он сможет играть с Эндрю Миньярдом. Он сможет пережить Эндрю Миньярда в своей команде. Это последнее, чего бы ему хотелось, но он справится, всегда справлялся. К тому же Миньярд в своей Южной Каролине тоже вряд ли прыгает сейчас от радости.              Эта мысль немного примиряет Жана с действительностью.              – Все будет окей, – говорит он Джереми. – Может быть… – Жан не заканчивает предположение, потому что было бы абсурдом предположить, что какая угодно команда, выигравшая право первого выбора, возьмет себе кого-то, кроме Миньярда.              – Слушай, чисто с профессиональной точки зрения… – Жан стонет в трубку, и Джереми повышает голос: – Нет, послушай. Чисто с профессиональной точки зрения это же полный отпад. Мы разъебем следующий сезон.              – Да он прирежет меня в первый же день в Нью-Йорке, – Жан искренне рад, что ему удается сохранить непринужденный, полушутливый тон, но он уже чувствует, как внутри поселяется нехорошее предчувствие. Ему нравится его команда. Правда, нравится. Ему нравится большинство ребят, нравится, как они играют и как проводят вместе время вне корта.              Есть ли что-то из этого, что Миньярд не захочет у него отобрать?               Жан поднимается со скамейки и принимается потихоньку растягиваться, пытаясь вернуть тонус задеревеневшим от холода мышцам.               – Я напишу Кевину, – обещает Джереми перед тем, как повесить трубку. Наверное, Жану тоже стоит написать Кевину. Но он не хочет этого делать.              Вместо этого он выключает телефон и удваивает свое сегодняшнее беговое время. К концу дистанции его ноги дрожат от холода и усталости. Вернувшись домой, он пытается отогреться под душем, а потом забирается в кровать. За окном светло, но Жану все равно – что угодно, только бы пропустить ужин.               Когда живот начинает крутить от голода, а все тело ломить от эмоционального и физического истощения, он решает сменить стратегию, силком вытаскивает себя из-под одеяла и вызывает такси.               Джереми открывает дверь в ту же секунду, как палец Жана нажимает на кнопку звонка.              – Радиомолчание? – сердито бросает он Жану. Жан так и не включил свой телефон. – Не круто, чувак.               Жан неловко переминается с ноги на ногу.              – Прости.               Должно быть, Джереми видит что-то в выражении его лица, потому что его собственное моментально смягчается.              – Все нормально. Я просто волновался, – говорит он и затаскивает Жана в квартиру.               Только устроившись на диване в гостиной, Жан начинает нормально дышать. У Джереми дома всегда жарко. Наверное, он платит просто космические деньги за коммуналку. Телевизор включен, и, когда Жан понимает, что там рассказывают об игровой статистике Миньярда, то стонет, вырубает передачу и перекатывается на живот, пряча лицо в подушку. От нее пахнет Джереми, и это успокаивает и помогает немного прийти в себя.              – Кевин звонил. Спрашивал, не со мной ли ты, – говорит Джереми спустя примерно минуту. Кажется, он на кухне, шуршит там чем-то. Когда он приносит Жану тарелку с едой, тот наконец поднимает голову, выпрямляется и с благодарностью принимает это незаслуженное подношение.               – Я его наберу, – говорит Жан, избегая встречаться с Джереми глазами.               – Ты больше не Ворон, – мягко говорит Джереми и легонько пинает ступни Жана. – У Эндрю нет никаких причин затевать что-то против тебя.               Жан держал ноги Нила Джостена, пока тот брыкался и орал от боли. Звучит, как довольно веская причина. Но он не может рассказать об этом Джереми.              А вот Миньярд наверняка расскажет. Он сделает все, чтобы Сирены узнали, кем был Жан.              Кем Жан остается по сей день.               Он съезжает чуть ниже, глубже закапываясь в диванные подушки.              – Это ужасно.               Что такого в этом сраном экси, которое оставляет людям так мало контроля над собственными жизнями? Пока Жан есть и потихоньку успокаивается, он приходит к выводу, что вся эта история с драфтом наверняка ударила не только по нему одному. По Миньярду тоже, причем не исключено, что даже в большей степени. Рико организовал его изнасилование. Жан знал об этом, знал заранее, и в теории он мог предупредить Кевина. Просто тогда эта мысль даже не пришла ему в голову.               А теперь ему придется не подпускать чужих нападающих к воротам, на которых будет стоять Миньярд. Тренироваться с ним на одном корте. Как же все это глупо.               Миньярд, скорее всего, уже связался с Кевином. Жан включает телефон и с виноватым видом пролистывает все сообщения от Джереми.              Кевин написал ему сразу после утреннего звонка: ты слышал?????              Потом он прислал кучу ссылок на новостные статьи – Жан не открывает ни одну из них – а еще потом, спустя час: это не должно вызвать никаких проблем.              Что ж. В последнем сообщении Жану явственно чудится предупреждение, и он чувствует себя не то смущенным, не то задетым: это Миньярд попросил Кевина разобраться? Мысль о том, что они говорили о нем, пробирается Жану под кожу и расползается неприятным жжением. Что, по их мнению, Жан может выкинуть? Он вообще не хочет иметь ничего общего с Миньярдом.               Он отвечает Кевину – я и не собирался создавать ему никаких проблем – а потом снова выключает телефон. Если Жан что-то и должен Миньярду, то как минимум обещание не лезть на рожон.               Но все равно неприятно, что именно Кевин попросил его об этом.                            На следующее утро в раздевалке все только и говорят, что о драфте. Лео воодушевлен едва ли не больше всех, Жан смеривает его сердитым взглядом, Лео не остается в долгу, и тогда Жан говорит себе: хватит. Надо сбавить обороты, чтобы не похерить все, чего ему с таким трудом удалось достичь. Тем более у команды нет ни единого повода быть недовольными результатами жеребьевки.              По мере приближения плей-оффа тренировки становятся все более и более интенсивными. Если бы Сирены продолжили осеннюю победную серию, они бы уже гарантировали себе участие, но в последнем месяце раз на раз не приходится – то выигрывают, то проигрывают. Это фрустрирует Жана, потому что они отличная команда и они хорошо ладят на корте и вне его, но как только кто-то из игроков получает травму, или меняется стартовый состав, или они терпят поражение, их начинает штормить.              Герои на грани вылета, но у них есть еще целый месяц, чтобы это исправить. И как бы ни было Жану тяжело на тренировках, он прекрасно понимает, что Кевину сейчас не легче.               Именно так говорит он себе, когда проходит еще одна неделя без единой весточки от Кевина. Скоро плей-офф, все на нервах, надо сосредоточиться на играх. Но они не разговаривали с самых новостей о драфте, и чем дальше, тем сложнее делать вид, что дело в чем-то другом.               Наблюдая за очередной тренировкой нападающих, Жан думает, может, Кевин ревнует? Может, он сам хочет снова играть с Миньярдом, жить с ним в одном городе, присутствовать в его жизни?              Наверное, они вечно игнорировали бы слона в комнате, но в конце марта Сирены грузятся на самолет, чтобы лететь в Атланту и играть там с Героями.               Накануне Кевин все же дал о себе знать. Написал: придешь после игры? Можем поговорить о следующем сезоне. И, конечно, Жан согласился, но это сообщение нисколько его не успокоило.               О чем они будут говорит? Если отложить в сторону глупые сделки и старые привязанности, это не имеет к Кевину ровным счетом никакого отношения. Садясь в самолет, Жан нервничает. Его воротит от мысли, что его ждет – Кевин встанет на защиту Миньярда. Выступит этаким посредником между опасным Вороном и своим драгоценным Лисом.              Жан вспоминает Тею, глядящую во все глаза на его изуродованное лицо. Кевин, наверное, уже пообещал Миньярду, что Жан не доставит ему проблем, а сам Жан… просто реквизит, который надо спрятать подальше и никогда о нем не вспоминать.               С Жаном просто было весело дурачиться в отельных номерах и после игр, но это не значит, что Кевин захочет, чтобы он был полноценной частью его жизни. Когда он будет приезжать в следующем сезоне, он будет гулять по городу с Миньярдом. И на ночь он останется у Миньярда, и квартирка будет получше, потому что Миньярду не надо отдавать мафиозному клану восемьдесят процентов своей зарплаты.              Жану стыдно и неловко за то, насколько собственнически он чувствовал себя в постели с Кевином, зная, что ни с Миньярдом, ни с Джостеном Кевин никогда не спал, что ни один из них не помнит его ребенком. Он думал, что между ним и Кевином какая-то особая связь.               Но, может, Жан был просто… самым доступных из возможных вариантов. Может, он просто застал Кевина врасплох, вот Кевин и повелся.               Жан прислоняется виском к иллюминатору и прикрывает глаза. Джереми садится рядом с ним на свое обычное место у прохода и достает ноутбук, чтобы включить фильм.               – Хей, – зовет он, когда шасси отрываются от взлетной полосы, словно ему в голову только что пришла эта интересная мысль: – Кевин покажет нам город?              Вряд ли Джереми понравится присутствовать во время их сегодняшнего разговора после игры.              – Он говорил что-то такое, да, – Жан неловко пожимает плечами. – Я думаю, нам с ним надо поговорить.               Жан опускает руку, в которой держит наушники.              – Насчет Эндрю?              – Насчет всего.              Взгляд Джереми становится почти оценивающим. На секунду Жану кажется, что на этом все, но Джереми продолжает:              – Что-то случилось на национальных сборах?              Джереми всегда был слишком проницательным, чтобы это приносило пользу ему или кому-то в его окружении. Жан не уверен, что Джереми в случае чего примет его сторону, но и лгать тоже не хочет, поэтому только издает неопределенный звук.              – Вы, парни… поссорились?              Жан делает глубокий вдох.              – Нет.              Когда он набирается смелости посмотреть на Джереми, тот смотрит в ответ. Несколько секунд спустя, лицо Джереми озаряется пониманием.              – Шутишь!              – Нет.              – Жан.              Жан жмурится.              – Я знаю.               Целую минуту Джереми молчит, а потом осторожно трогает Жана за плечо, и Жан открывает глаза.               – Он очень о тебе заботится, – мягко говорит Джереми. – Я… если ты счастлив, то я тоже счастлив. За тебя.              И он говорит это искренне, потому что он – лучший из людей, кого Жан встречал. Жан сжимает его руку и отворачивается.              – Я счастлив, – говорит он, хмуро глядя в иллюминатор.                             Джереми никогда не поднял бы эту тему при Кевине, не спросив предварительно, что по этому поводу думает Жан, и все же Жан рад, что, когда видят Кевина, они не одни, а в окружении всей команды. Аманда Хейз, капитан Героев, заглядывает в их раздевалку, чтобы поприветствовать в Атланте. Кевин выныривает из-за ее плеча и направляется прямиком к Жану.               И когда Кевин улыбается ему, глупое сердце Жана пропускает удар, а потом начинает биться часто-часто. Кевин обнимает его, и Жан кладет руки ему на спину и позволяет себе задержать это прикосновение на лишнюю секунду. Даже сквозь футболку с логотипом Героев чувствуется, какой Кевин теплый и твердый.               Может быть, если Жан вспомнит свое место, они смогут со всем разобраться. Может быть, это даже хорошо, что Миньярд напомнит ему его место – всяко лучше чем и дальше пребывать в иллюзорном убеждении, будто Жан способен значить для Кевина столько же, сколько для него значит все остальное. Жан очень постарается больше не забываться.               Когда Кевин отстраняется, Жан говорит вполголоса:              – Мне жаль, что так получилось с драфтом, – просто чтобы наконец с этим покончить.               Кевин кивает и дергает плечом.              – Вам просто повезло.               Это деланно небрежный жест, и он идет в разрез с тем, насколько внимательно Кевин смотрит на Жана. Они становятся плечом к плечу, лицами ко всем остальным в раздевалке. Тернер и Хейз пожимают друг другу руки.               – Насколько… – начинает было Жан и прочищает горло. – Насколько сильно расстроен Эндрю?               Кевин бросает на него косой взгляд, а потом отводит глаза. Он явно подбирает слова, и у Жана снова скручивается что-то внутри. Наконец Кевин решается:              – Мы поговорили об этом.               Как будто делает какое-то безликое и бесполезное заявление для прессы. Жан чувствует, что заливается краской – и далеко не в хорошем смысле.               – Супер.              – Жан… – говорит Кевин, но тут Хейз подходит к нему и хлопает по плечу. – Позже договорим, – обещает Кевин и выходит следом за ней из раздевалки.               Да пошло оно все нахуй, решает Жан. И в первую очередь пошло на хуй сраное экси. Жан слишком резко натягивает на себя экипировку, раздраженный количеством бесполезных шнурков и ремешков. Комнада, наоборот, одевается медленнее обычного, или, может, они всегда были такие медленные, просто Жан не обращал на это внимания. Никто не воспринимает происходящее всерьез. Идиоты. Жан нетерпеливо переминается с пятки на носок, чувствуя, как к горлу подкатывает злость – ни на что конкретно и на все сразу.               Он выплескивает ее на корт. К концу разминки его сокомандники все же замечают, в каком он состоянии.               – О-о-о, – нараспев тянет Сэм, обращаясь к Мэг и покручивая в пальцах свою клюшку, – кажется, Жан сегодня в настрое-ении…              Мэг смеется.              – Мне нравится, когда Жан в настроении.              А вот Жану не нравится – все вокруг него словно пропитано ядом. Он хочет забыться, соскользнуть в это волшебное состояние, когда тело одерживает верх над разумом и делает ровно то, для чего было создано.               К тому моменту, как Жан занимает свою позицию перед первой подачей, он уже весь взмок. Ричер оборачивается к нему со средней линии и подмигивает. Жан ждет свистка, прожигая взглядом его джерси.               Завладеть мячом ему удается довольно скоро. Жан прицеливается, чтобы спасовать дилеру, Ричер врезается в него, едва не сбивая с ног, и отбирает мяч. А потом делает так снова, хотя к моменту удара мяч уже вылетел из сетки клюшки Жана.               Жан слишком быстр и слишком зол, но Ричер раз за разом впечатывает его в плексигласс или роняет на пол – уже после того, как мяч летит к следующему игроку.               И каждый раз Жан на секунду возвращается в реальность, бесконечно несправедливую реальность, в которой ему надо рвать жилы, даже если он и так уже на пределе.               К пятнадцатой минуте колени гудят как сумасшедшие. Если Ричер продолжит в том же духе, он просто-напросто выведет Жана из игры. Может быть, в этом и состоит его цель.               – Неужели мы просто не можем вести себя как взрослые приличные люди? – в отчаянии спрашивает он, в очередной раз поднимаясь на ноги.               – Ох, Жан, и это ты говоришь мне о приличиях? – Ричер смеется и прижимается к Жану почти вплотную, пока дилеры борются за мяч на средней линии. – Ты умолял и плакал, но в конечном итоге тебе всегда нравилось.               Жан спотыкается и едва стоит на ногах. Ричер пользуется этим, придвигаясь еще ближе, следующие его слова обдают ухо Жана горячим шепотом:              – Мало что может превзойти самый первый раз, но, знаешь, больше всего мне запомнилась та ночь, когда я уложил тебя на лопатки, и ты кончил с моим ч…              Жан затыкает его силой, как будто вся его жизнь прямо сейчас зависит от того, будет ли произнесено окончание этой фразы. Мяч летит в их сторону, и Жан применяет против Ричера его же прием: врезается в него, еще даже не уверенный, что сможет перехватить пас. Поймав мяч, он отбивает его от стены и отправляет своему нападающему. Ричер смеется.               В конце концов Тренер все же меняет его. Жан падает на скамейку, его трясет так, будто через все тело пустили ток. Он с силой сжимает пальцы на своей ноге чуть выше наколенника. Игра продолжается, и Жан во все глаза смотрит на поле, не думая, не думая, вообще ни о чем не думая.               На плечо опускается чья-то ладонь, и Жана буквально парализует.              – Ты как? – спрашивает Дюпюи, обшаривая его взволнованным взглядом. На нем форма, которую полагается носить игрокам, не имеющим возможности выйти на поле из-за травмы. – Жестко он тебя отмудохал.               Жан стучит зубами и кое-как выплевывает:              – К победе это их не приблизило.               Дюпюи ухмыляется и хлопает Жана по наплечнику.               – И то верно!               Кевин играет настолько красиво, что сложно сосредоточиться на ком-то, кроме него. Сложно не желать, чтобы его розыгрыши сработали даже несмотря на то, что он в команде соперника. Жан сидит, восстанавливает дыхание и водный баланс и пытается полностью отдаться игре Кевина – элегантной, чистой и изящной. Сидящий рядом с ним Фитц комментирует каждый пас не хуже заправского спортивного обозревателя. Дюпюи свистит, когда Кевин разыгрывает особенно сложный маневр.               Обычно Жан не обращает никакого внимания на то, как другие игроки ведут себя на скамейке запасных, следя за происходящим на корте. Но сегодня все не как обычно. Сегодня Жан вспоминает, что то, что было в Гнезде, не осталось там, оно навсегда часть Жана, и теперь оно отравляет этот крошечный мирок, в котором его сокомандники едва ли могут вообразить, что именно Жан позволял с собой делать и как он умолял.              Слышал ли кто-нибудь, что сказал Ричер? Жан никогда не сможет быть уверен наверняка. Внезапно это кажется неизбежным – рано или поздно вся грязь выйдет наружу, и он никогда не сможет от нее отмыться. И вся его жизнь будет разрушена до основания.               Может быть, именно этого он и заслуживает. Может быть, Миньярд будет хорошим напоминанием, что именно этого он и заслуживает.               Сирены побеждают с отрывом в одно очко. Меньше всего на свете Жану хочется о чем бы то ни было сейчас говорить, но лучше так, чем и дальше прятать голову в песок. После душа он следует за Кевином к его машине. Кевин молчалив и ощутимо напряжен, его пальцы начинают барабанить по рулю всякий раз, когда они останавливаются на светофоре. Время от времени он все же говорит что-то, но это всегда что-то, связанное исключительно с сегодняшней игрой. Жан не возражает. Атланта за окном – размытое пятно, не стоящее никакого внимания.              Все равно надолго Жан здесь не задержится.               Квартира Кевина располагается в здании куда более приличном и добротном чем то, в котором ютится Жан, но Жан чувствует себя слишком вымотанным, чтобы это комментировать. В голове вдруг материализуется и крутится, крутится, крутится без конца полузабытый образ, хотя скорее даже не образ, а ощущение – плотная резинка давит на бедра, белье стянуто не до конца и так и забыто.               – Ты в порядке? – спрашивает Кевин, роясь в карманах в поисках ключей. Жан кивает.              – Жесткая игра, – объясняет он, и Кевин закатывает глаза и наконец отпирает дверь.              – Больше для меня чем для тебя.               Жан проходит за ним в прихожую. Квартира выглядит современной, но какой-то пустой, почти стерильной – ничего лишнего. Но на коврике у двери стоит пара потрепанных кроссовок. Это и еще интимность того факта, что он здесь, у Кевина дома, заставляет Жана замереть на месте.                Он все еще стоит в коридоре и пялится на забытый носок на полу, когда Кевин подходит со спины и кладет ладони Жану на бедра. Если Жан и вздрагивает от неожиданности, то лишь слегка.               – Хей, – шепчет Кевин и на мгновение прижимается лицом к шее Жана. Его губы едва касаются кожи, а потом Кевин отстраняется. – Ты голодный?               Жан непонимающе моргает. Кевину, кажется, не требуется ответ, потому что он снимается с места и проходит на кухню.               Жан… в растерянности. Все это слишком странно. Но если Кевин не хочет первым начинать разговор, ради которого они сюда и приехали, то Жан тоже не будет этого делать. Кевин включает телевизор и принимается кружить по кухне, достает сковороду из-под раковины. Похоже, он и в самом деле собирается что-то готовить, и это довольно забавно, что на рандомном канале показывают не чью-нибудь игру, а игру Лисов.               Жан садится на высокий стул за барной стойкой и наблюдает, как Кевин стряпает им ужин. Кевин не выглядит расстроенным, и Жан не чувствует себя нежеланным гостем, но он видит, что Кевин нервничает не меньше, чем нервничал сам Жан, пока они сюда ехали. И он явно прикусил язык в раздевалке, чтобы не сказать то, что хотел сказать.              Жану хочется, чтобы он уже наконец решился и они покончили с этим.              Игра Лисов слегка перетягивает его внимание на себя, хотя в том, чтобы за ними наблюдать, и есть что-то мазохистское. Жан наблюдает и именно поэтому видит, когда оно происходит. В середине второго тайма защитник Шакалов швыряет Джостена в ограждение. Его голова отскакивает от плексигласса как теннисный мячик, а потом Джостен валится на пол марионеткой, которой подрезали ниточки.              – Кевин, – говорит Жан.               Что бы Кевин ни держал в руках, оно с грохотом падает на кухонную стойку. Уже в следующую секунду он огибает Жана и подходит к телевизору так близко, словно хочет просочиться через экран на корт. Рядом с Джостеном собирается целая толпа из игроков, их спины закрывают происходящее от камер.               Кажется, проходит целая вечность – они с Кевином стоят, затаив дыхание, – прежде чем на корте появляются медики. Они разгоняют игроков, и на экране снова показывают Джостена.              Жан холодеет.              – Ох.              Джостен в сознании, но на этом хорошие новости заканчиваются: его рука вывернута под неестественным углом, он кажется дезориентированным, расфокусированный взгляд направлен прямо перед собой. Потом Джостен снова скрывается из виду, на этот раз за спинами медиков. Кевин скрещивает руки на груди и что есть сил вцепляется пальцами в локти. Жан, не задумываясь, подходит ближе, становясь с ним плечом к плечу. Не секунду на экране снова показывают лежащее на полу тело.              Джостен кажется совсем крошечным.               – Все хорошо, – говорит Кевин. – С ним все будет в порядке. Почему он не встает?              Жан ничего не отвечает, потому что ему нечего на это ответить. Они оба знают, что это значит. Они оба живут в мире, в котором двадцатилетний Шакал с веснушками и копной волос песочного цвета может применить силовой прием против Нила Джостена и тем самым убить его. Как в самой извращенной в мире игре в сломанный телефон.               Только бы он смог играть. Пожалуйста, просто дайте ему возможность играть и дальше.              Кевин слегка пошатывается, когда Джостена уносят с корта на носилках. Жан ведет его к дивану. Его самого словно выключили. Они с Кевином ничего не могут сделать. Только ждать.              Игра продолжается. Жан вырубает телевизор. Кевин смотрит на него как на умалишенного и включает его обратно. Пишет отцу: скажи, если надо приехать. Пишет Эндрю Миньярду: позвони мне, как что-то узнаешь. Пишет Аарону Миньярду: если Эндрю что-то напишет, перешли мне, ок? Жан бездумно следит за игрой и изредка кидает вороватые взгляды через плечо Кевина на его телефон.               Вицекапитан Лисов делает все возможное, чтобы сплотить свою команду, и Жану уже не в первый раз задается вопросом, как Дэвид Ваймак находит себе вот таких игроков? Они делают что-то невероятное и делают это ради своего выбывшего из строя капитана.              Жану сложно представить, как можно сплотиться вокруг кого-то вроде Нила Джостена. Но он и раньше так думал – и оказался не прав. Второй стартовый нападающий Лисов бьется с защитниками Шакалов ни на жизнь, а на смерть. Кевин нервно постукивает ногой по полу, и его колено то и дело бьется о журнальный столик.               Каждый раз, когда его телефон вибрирует, он хватается за него, как утопающий за спасательный круг, но сначала это какой-то бесполезный имейл, потом сообщение из пиар отдела Героев, потом еще один имейл. Жан полулежит, откинувшись на диванную спинку, и Кевин информирует его о каждом входящем. Имейл. Мэг из связей с общественностью. Имейл.               Лисы выигрывают. Они с каменными лицами пожимает руки соперниками и убегают с корта. На экране показывают повтор момента с Джостеном. Мы пока не получили никаких новостей от команды, – говорит комментатор, – но, кажется, ситуация серьезная. Жан снова выключает телевизор, и на этот раз Кевин не противится. Они сидят в напряженном молчании и ждут, когда смогут узнать, продолжит ли человек, которому они обязаны жизнями, жить свою собственную.              В девять тридцать четыре телефон Кевина снова вибрирует. Жан выпрямляется, чтобы заглянуть в экран.              Аарон Миньярд пишет: сотрясение мозга, сломана ключица. Через пару секунд он присылает еще одно сообщение: нужна операция, минимум два месяца на восстановление, но с ним все будет ок.               Жан снова откидывается на спинку и прикрывает глаза. Господи. Тугой узел в груди чуть ослабевает.              Сейчас, когда адреналин в крови потихоньку падает, Жан думает: это довольно забавно, что он целый час так переживал. Конечно же, он в порядке. Нил Джостен небось и ядерную зиму пережил бы. Он как одно из тех древних созданий, которые могут жить на самом дне океана без света и кислорода.               Кевин наклоняется вперед и прячет лицо в ладонях. Его всего трясет.               – Хей, – говорит Жан и неуверенно кладет ладонь ему между лопаток. – Все хорошо.               Кевин издает тихий несчастный звук, и поворачивается, слепо следуя за прикосновениями Жана, и прижимается щекой к его груди.               – Все хорошо, – беспомощно повторяет Жан. Он чувствует, как вдох за вдохом расширяется и опадает грудная клетка Кевина.               Какое-то время только и слышно, что его дыхание.               – Он бы действительно это сделал, да? – наконец шепчет Кевин Жану в футболку. Голос у него дрожит. – Если бы Нил не умел играть. Если он не умеет играть, значит, он бесполезен, к тому же знает слишком много, а мы с тобой просто балласт, и…              – Тш-ш-ш, – выдыхает Жан.               – Я до сих пор не могу поверить… – Кевин запускает пальцы в свои волосы и тянет их с такой силой, что это должно быть больно. – Не могу поверить, что мы…              – Хорошо, – говорит Жан и гладит Кевина по спине. – Все хорошо.              Кевин поднимает голову. Зрачки у него расширены, на лице застыло дикое, загнанное выражение.              – Господи, – выдыхает Кевин и тянется рукой к лицу Жана.               Жан позволяет притянуть себя ближе. Позволяет цепляться за себя, беспорядочно шарить руками по своему телу – настолько отчаянно, будто Кевину жизненно необходимо чувствовать его присутствие каждой клеточкой тела. Сердце Жана колотится как сумасшедшее, ощущения путаются – беспокойство, паника, Кевин, его горячее тело, вжатое в тело Жана. Наконец он оказывается у Кевина на коленях, и его словно бьют под дых: здесь и сейчас он нужен Кевину так же сильно, как Кевин нужен ему самому. Здесь и сейчас у него есть неопровержимое доказательство, что Кевин рядом, Кевин все еще хочет его, хочет с таким внезапным, но при этом давно знакомым отчаянием, что Жану почти страшно.              Жан чувствует себя опьяненным этими мыслями и ощущениями, запахом Кевина, его кожей под пальцами, его горячим влажным ртом, его руками. Всем, что с ним связано. Жан ерзает у Кевина на коленях, придвигаясь к нему вплотную.              – Да, да, вот так, – заполошно шепчет Кевин. Одна его рука лежит у Жана на бедре и чуть сжимается, понукая снова начать двигаться. Второй он держит Жана за подбородок, большой палец касается его губ, и Жан без раздумий приоткрывает рот и втягивает его внутрь, тут же прикусывая. Кевин глухо стонет и подкидывает бедра.               Вот как бы все было, понимает Жан, если бы случилось еще тогда, давно. Вот какими были бы они с Кевином – отчаянными, перепуганными до полусмерти, ненасытными.              Он снова двигается у Кевина на бедрах, вжимается в него всем телом и чувствует, как в горле зарождается жалобный требовательный скулеж. Интересно, если Жан попросит, Кевин ударит его?              Но, может, Жану этого и не нужно сейчас. Может, ему хватит…              – Выеби меня, – шепчет он Кевину в рот, и Кевин вдруг замирает.               Жан замирает вместе с ним. Его словно окатили ледяной водой: вся жажда вмиг испарилась и осталась только неловкая напряженная тишина. Кевин немного отстраняется и смотрит на Жана широко открытыми глазами.               У Жана стоит так, что это почти больно. И он чувствует, что Кевин тоже возбужден. Нет ощущения, что он просто… перехотел Жана.               Но вот он говорит, тихо и почти… испуганно:              – Я… Я не могу.              Сердцебиение замедляется. На лбу скапливаются крошечные капельки холодного пота. Жан все еще на коленях Кевина, сидит абсолютно неподвижно, и единственное, что спасает его от того, чтобы прямо сейчас развалиться на части от стыда и унижения, это то, как на него смотрит Кевин. В его взгляде нет скуки или незаинтересованности – только что-то сложное, почти болезненное.              – Ладно, – медленно говорит Жан и тоже немного отстраняется. По лицу Кевина невозможно ничего прочитать кроме того, что он взволнован, все еще хочет Жана и борется с чем-то внутри себя. – Почему нет?              – Ты… – Кевин отводит взгляд и упирает его в кофейный столик, сжимая челюсти. Выражение его лица все еще сложное, но между ними как будто вырастает пропасть. Кевин уже не здесь. И видит перед собой что-то совсем другое.              И Жан с болезненной ясностью понимает, о чем он думает.               Жан слезает с колен Кевина. На этот раз его все же догоняет стыдом и кидает то в жар, то в холод.               – Точно, – говорит он, и голос его натянут как тетива. Кожа покрывается мурашками везде, где Кевин его касался. – Я понял.               – Я просто…              – Я понимаю, правда, – Жан просто не выдержит, если он закончит это предложение.               Кевин смотрит на него. Жан видит это краем глаза – губы Кевина кривятся, как будто его подташнивает, глаза сузились, будто он вот-вот разревется.               Как им только в голову это пришло? Ну конечно, они говорили о Мориямах, Мориямы разве что в комнате не стоят – как Жан вообще мог предположить, что заняться сегодня сексом будет хорошей идеей. Прикосновения Кевина существуют в каком-то совершенно отдельном, иллюзорном мире, не имеющим ничего общего с их реальными жизнями.               – Это часто случалось? – спрашивает Кевин, и Жан смотрит на него, и слишком поздно осознает, как много, должно быть, отражается сейчас на его лице. Он чувствует себя преданным. Наверное, это тоже отражается, потому что Кевин шумно втягивает воздух. – Прости, прости, я… Прости меня.               Жана до костей пробирает холодом от отсутствия горячего тела Кевина в контакте с его собственным. Свет внезапно кажется слишком ярким. Какое-то незнакомое, чужое место. Жан оглядывается, слегка дезориентированный. Он не знает, как здесь оказался. Он не знает, зачем он здесь оказался. И о чем, черт возьми, они оба думали. Недоверие ко всему происходящему лопается крошечными пузырьками истерики где-то за ребрами.              Он встает с дивана.              – Я пойду, мне… мне надо идти.               Кевин резко поднимает голову и смотрит на него.              – Жан, не надо, – говорит он и встает, тянется к Жану. – Я не… – он качает головой, на секунду прикрывает глаза. – Я не хотел, чтобы все так вышло. Я только… хотел поговорить с тобой.               Разве не об этом думал Жан пару часов назад? О неизбежности? О том, что он все это заслужил? Он не может представить, что ему нужно было сделать, чтобы морально подготовиться к разговору, который Кевин запланировал.               Он отступает прочь от Кевина и отворачивается.              – У нас все равно комендантский час. Тренер велел вовремя вернуться в отель.               – Жан…              – Поговорим в другой раз.               Кевин делает шаг, словно хочет последовать за ним, но тут звонит лежащий на журнальном столике телефон. Жан мельком видит имя на экране, и он рассмеялся бы, если бы не чувствовал себя настолько опустошенным.               Он не хочет знать, потянулся Кевин за телефоном, чтобы ответить или чтобы сбросить звонок. Он просто уходит, буквально на полминуты задерживаясь в прихожей, чтобы одеться и захватить свои вещи. Квартира Кевина располагается в доме на центральной улице, так что нужно всего лишь повернуть за угол и поймать такси.              Он садится назад, упирает локти в колени и падает лбом в ладони, пытаясь справиться с дрожью во всем теле.               Ему чудится, что он физически ощущает, как его жизнь утекает сквозь его же пальцы.               Раньше он всегда делил ее на отрезки. Так было проще. И не было ничего страшного в переменах, в том, что отрезки сменяли друг друга. Вот он совсем маленький мальчик в холодном пустом доме, а вот он уже играет в экси в Соединенных Штатах. Вот он напуганный ребенок, а вот – разделочная доска для Рико, а совсем скоро он станет чем-то еще, он не знает чем, но хуже уже не будет, правда?              А вот та самая ночь – пальцы Рико скользят по его лицу, касаются губ, проталкиваются в рот, пальцы Ричера проталкиваются в его тело, и Рико смеется над каким-то комментарием Джонсона и отвечает ему: о, да, мы еще так многому можем научить нашего милого Жана. И Жан подумал тогда: вот он, новый отрезок его жизни.              Холодная отстраненная уверенность в собственной глупости опускается на него, как осенние листья опускаются на безмятежную поверхность пруда. А за ней волнами накатывает удушающий стыд.              Всегда может быть хуже.              Он научился играть в экси, и думал, что и этому тоже научится. Не так уж и плохо. Не надо разводить панику, Жан. Но потом он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и с отчаянным, все нарастающим ужасом думал: только не это, только не это, только не это.              Кевин не был человеком, с которым могло бы случиться нечто подобное. А Жан был. И Рико позаботился, чтобы Кевин об этом знал.               Жан ведь не мог всерьез надеяться, что Кевин просто… забудет.               Он думает о Джостене, которого со всей дури впечатывают в ограждение, и испытывает короткий укол сожаления: почему такого никогда не происходило с ним, когда он так истово этого жаждал – просто, почти мгновенно, ты едва ли успеешь понять, что произошло.               Жан приезжает в отель и сразу идет в бар. Может, пришло время попробовать методику Кевина Дэя? Может, она поможет и ему, и наутро он не вспомнит ни сегодняшний вечер, ни всю свою жизнь?              Жан пьет уже третий коктейль, когда к нему присоединяется Дюпюи.              – Что, разрыв в одно очко уже не считается победой? – спрашивает он, тон у него как всегда легкий и чуть насмешливой, а вот в глазах читается проницательность, которой Жану пора бы уже перестать удивляться.               Жан отводит глаза и болтает стаканом, сталкивая друг с дружкой подтаявшие кубики льда.               – Тебя на поле я что-то не видел.              – Ты зловредная пьянь, – смеется Дюпюа, – и почему я не удивлен?              Он подзывает бармена и заказывает себе выпивку. Опьянение обрушивается на Жана мощным потоком; он никогда не берет больше двух напитков – такое бывало только раз или два, пока он играл за Троянцев. Все его тело ощущается восхитительно легким и пустым, и это идет вразрез с тянущей тоской, угнездившейся где-то внизу живота.              – Мне плохо, – мямлит Жан и тупо смотрит в барную стойку.               Дюпюи хмыкает.              – Выглядишь соответствующе.              – Я думал, все будет по-другому.               Дюпюи смотрит на него, и поднять глаза и посмотреть на него в ответ кажется Жану самой сложной вещью на свете. Но он справляется. И замирает от того, что видит.              – Почему ты такой грустный?              Дюпюи ему улыбается, немного печально, но искренне.              – Лучше беспокойся о своих проблемах, мой друг.              Жан качает головой.              – Ты вообще запомнишь, если я расскажу тебе? – задумчиво спрашивает Дюпюи и закатывает глаза, а потом одним глотком осушает свой стакан. – Я все.               – Так закажи еще, – бормочет Жан.               Дюпюи снова закатывает глаза.              – Нет. Я все, Жан, – он приподнимает свое травмированное плечо. – Ухожу на пенсию.               Жан пристально смотрит на него, а затем роняет голову на лежащие на барной стойке руки.              – Сегодня худший день в моей жизни, – говорит он, и ему даже не стыдно, что голос дрожит.               Дюпюи проявляет сострадание и вызывается отвести его в номер. В лифте Жана немного покачивает, и он прислоняется к Дюпюи, чтобы не упасть.               – Мне жаль, – говорит он. Теперь, когда они одни, можно так сказать.              Дюпюи снова пожимает плечами.              – Не хочу, чтобы хирурги снова в нем копались. Пора и честь знать.               Он говорит это искренне – в голосе слышится разочарование и смирение с этим разочарованием. Жан не может себе представить, как для кого-то это может быть настолько легко.              – И чем ты будешь заниматься? – интересуется он.               Дюпюи смеется, и его смех оседает приятным теплом у Жана на щеке.              – Ух-ты! Спасибо, что спросил.               Двери лифта разъезжаются в стороны, и Дюпюи помогает Жану выйти из него, аккуратно придерживая за талию.              – Если бы я не смог играть, я бы умер, – говорит Жан, и это признание звучит слишком громко в тихом отельном коридоре. Интересно, как там дела у Джостена.               – Ты не только зловредная, ты еще и дохера драматичная пьянь.              Дюпюи доводит его до номера, и Жан послушно достает из кармана ключ-карту, открывает дверь и позволяет завести себя внутрь. У Дюпюи очень теплые и уверенные руки. Одна из них все еще на талии Жана.               Жан будет по нему скучать. Сильно. Это так несправедливо. Все вокруг постоянно меняется.              Жан садится на кровать, когда Дюпюи толкает его в плечо, а потом падает на спину.               – Ну все, – говорит Дюпюи. – Утром тебе полегчает.              – Сомневаюсь, – бормочет Жан. Дюпюи мягко улыбается ему сверху вниз, и Жан чувствует, как эта улыбка отзывается теплом у него в груди.               Когда Дюпюи подходит к прикроватному столику, чтобы выключить стоящую на нем лампу, Жан бездумно тянет к нему руку и обхватывает его запястье.              Только слегка. Недостаточно, чтобы удержать, но достаточно, чтобы предложить задержаться.               Жан ловит взгляд Дюпюи и говорит:              – Ты можешь остаться.               Приятно видеть, что его слова достигают цели. Дюпюи безбожно флиртовал с ним весь этот год. Совсем скоро они перестанут быть товарищами по команде, но разве это имеет значение? Неужели что-то в принципе имеет сейчас значение? Дюпюи высокомерный и любит грязно пошутить, и Жану вдруг становится невыносимо от мысли, что он никогда не узнает, как ощущалось бы, если бы он двигался внутри него.               – Ох, божечки, – бормочет Дюпюи, и его взгляд такой дразнящий и теплый, что Жан хочет его себе еще сильнее, чем минуту назад. – Вы, новички, все поголовно маленькие шлюшки.               Он делает шаг к кровати, встает между ней и лампой, и свет в комнате сразу становится более приглушенным. Дюпюи касается щеки Жана, его взгляд сосредоточен на лице Жана, а большой палец невесомо скользит по нижней губе.              – Я знаю, что ты хочешь этого, – говорит Жан.               Дюпюи улыбается и не думает это отрицать.              – Ты очень пьян.              Не может быть, что именно сегодня Дюпюи вдруг решил играть по правилам.               – Я разрешу тебе все, что захочешь, – говорит Жан, сильнее стискивая его запястье. Взгляд Дюпюи темнеет. Да, вот так. – Можешь делать со мной все, что захочешь.               Какое-то время они просто смотрят друг на друга в приглушенном свете лампы.              – Договорились, – говорит Дюпюи и опускается на колени перед кроватью.               Жан закрывает глаза. Дюпюи аккуратно развязывает ему шнурки, а потом по очереди снимает ботинки. А еще потом он обхватывает лодыжки Жана и закидывает его ноги на кровать. Жан пытается помочь, но у него напрочь нарушена координация движений. Хотя коленки все равно разъезжаются в стороны, словно приглашая.              Из-под Жана бесцеремонно выдергивают тяжелое отельное одеяло и набрасывают сверху. Жан открывает глаза, когда Дюпюи снова касается его лица. Он все еще стоит рядом с кроватью.              – Ты очень красивый, – говорит Дюпюи, проводя костяшками по скуле Жана. – Добрых снов.               А потом он уходит, и дверь в номер закрывается за ним с тихим щелчком. И Жан остается совсем один. Потолок кружится.               Жан отворачивается от него, прижимаясь лицом к подушке. Слезы жгут глаза, срываются с ресниц, прокладывают влажные горячие дорожки по щекам.                            Проснувшись утром, Жан долго лежит в кровати, скованный по рукам и ногам неверием. События вчерашнего дня всплывают в памяти с разной степенью отчетливости, и дело даже не в выпитом накануне алкоголе – просто, чтобы всплыть, сначала им нужно продраться через плотную завесу из страха, стыда и усталости.               Хотя лицо Дюпюи, подсвеченное ночником, и его прикосновение к своему лицу Жан помнит отлично. Он на мгновение закрывает глаза, чтобы не сделать какую-нибудь глупость, например, снова не разреветься.               Потом он тянется к телефону, думая, что мог бы позвонить Джулии и Рене, но там светится сообщение от Кевина, пришедшее восемнадцать минут назад.               В каком отеле вы остановились?              Жан возвращает телефон на тумбочку экраном вниз. Передумывает и снова берет его в руки. Краткий импульс саморазрушения проходит, и Жан не хочет уезжать, так и не поговорив с Кевином и не зная, когда они в принципе в следующий раз увидятся.               Он отправляет Кевину адрес и номер своей комнаты. Потом принимает душ, чтобы почувствовать себя хоть капельку лучше, садится на кровать и ждет.              Громкий стук раздается примерно полчаса спустя. Когда Жан открывает дверь, стоящий за ней Кевин выглядит довольно потрепанным, словно не спал всю ночь. И он все еще ощутимо нервничает. Жан делает шаг назад, пропуская Кевина в номер.               – Разве у тебя нет тренировки? – спрашивает он.              – Она через час.               Это хорошо. Четко очерченные временные рамки это очень хорошо. Кевин доходит до середины комнаты, поворачивается к Жану лицом и взволнованно прикусывает щеку. И ничего не говорит.               Жан подумывает о том, не спросить ли, как дела у Джостена – это будет вежливо, ну или, по крайней мере, заполнит неловкую паузу, но Жан сам по себе не сказать, чтобы очень приятный в общении человек, так что он прислоняется к стене и просто ждет.               Кевин делает глубокий вдох и неловко потирает заднюю сторону своей шеи.               – Так, ладно, – говорит он. – Эм. Я хотел сделать это… как-то по-другому. Но, очевидно, я облажался, и я… Прости меня. За вчерашнюю ночь.               Жан сосредоточенно рассматривает свои ноги.               – Не за что извиняться.              – Ну, конечно, – смеется Кевин. – Конечно, извиняться не за что.               Жан резко вскидывает на него взгляд, но Кевин выглядит очень… смиренно. Он делает еще один глубокий вдох, и Жан нервничает, не зная, что сейчас услышит и как к этому подготовиться.               – Я просто скажу это, – говорит Кевин, – и если ты будешь злиться на меня, то я больше никогда не подниму этот вопрос, клянусь. Я не… я хочу, чтобы ты был счастлив.               Господи Боже. Жан никогда не видел Кевина в таком раздрае. Жан нетерпеливо вскидывает руки, неуверенный, что выдержит еще хоть секунду этой неизвестности.               – Кевин, что, черт возьми, происходит?              Кевин прочищает горло.              – После новостей о драфте я начал вести переговоры с моим агентом. Он знает, что мне… не нравится здесь. И он думает, что это отличная возможность, – Кевин делает паузу, а потом продолжает с таким видом, будто каждое слово ему приходится тянуть из себя клещами: – Они ведут переговоры с Сиренами об обмене.               – Обмене, – эхом повторяет Жан. О чем еще хотел поговорить Кевин, если не о своем любимом экси? Как будто Жану есть хоть какое-то дело до всех этих командных перетасовок.               – Да, я имею в виду… – продолжает Кевин, не глядя Жану в глаза. – Вратарь Героям нужен куда больше чем я. Тем более такой вратарь, как Эндрю. И вряд ли будет еще хоть один игрок, на которого они согласятся меня обменять, по крайней мере, не в обозримом будущем. Эндрю понимает, что перед драфтом он в любом случае бессилен. И он предпочтет остаться рядом с Пальметто, в Атланте, а не переезжать в Нью-Йорк. Это мой единственный шанс, и… Потом они меня не отпустят. И я подумал, что, если ты хочешь… Но только если ты хочешь.               Кевин распрямляет плечи, словно готовясь к удару. Жан смотрит на него.              – Отдать тебя, – произносит он очень медленно. – Сиренам. В обмен на право первого выбора в драфте.              Взгляд Кевина на секунду задерживается на лице Жана, а потом соскальзывает.              – Ага.               Звучит как какая-то шутка. Может быть именно из-за этого Жану хочется рассмеяться.               – Ага, – безэмоционально говорит он. – Ну разумеется.               – Я просто подумал… Если ты… Сирены – отличная команда.               Жан все же смеется и закрывает лицо руками. Дурацкое тело снова перестает его слушаться, глаза начинают слезиться.               Кевин делает неуверенный шаг вперед.              – Я знаю, что должен был сразу тебе рассказать. Мне не стоило позволять им вести переговоры, не обсудив это с тобой. Ты имеешь полное право злиться.               Жан просто стоит там как истукан, не зная, что сказать. Он беспомощно обводит взглядом отельный номер, как будто кто-то или что-то может вдруг в нем материализоваться и объяснить, что происходит.               – Герои не отдадут тебя, – говорит он, потому что ему нужно хоть за что-то зацепиться. Озвучить какую-нибудь непреложную истину, которая сможет стать точкой отсчета.               – Отдадут, – говорит Кевин, и Жану чудится, что он прикладывает недюжинные усилия, чтобы это прозвучало максимально нейтрально. – Но только сейчас и только в обмен на Эндрю, – губы Кевина кривятся, как будто он готовится произнести что-то очень неприятное. – Я думаю, он может быть… лучше меня.               Это звучит настолько в духе Кевина, что Жан наконец находит в себе силы поверить: да, это действительно происходит, да Кевин стоит перед ним, да, он говорит именно то, что говорит.              – Ты хочешь, чтобы тебя обменяли в Сирен. Потому что Сирены – отличная команда, – собственный голос кажется Жану ужасно неестественным, каким-то деревянным. Но ему нужно произнести это вслух, чтобы убедиться, что в его устах эти слова звучат так же неправдоподобно, как и в устах Кевина.              Кевин хмурит лоб и поджимает губы.              – Я знаю, что… испортил все вчера ночью. Я просто… – он делает глубокий вдох. – Это то, чего я хочу, – короткая пауза, а потом Кевин добавляет уже тише: – Что скажешь?              Жан медленно моргает. Он не понимает, как эти предложения связаны друг с другом. Он даже не понимает, какое отношение все сказанное имеет к нему.               – А что на этот счет думает твой агент?               Кевин вздыхает, подходит ближе и наконец ловит взгляд Жана.              – Жан. Я спрашиваю тебя. Я не буду этого делать, если ты не захочешь.               Мозг Жана все еще работает с задержками, но это…               – Правда?              – Да, – твердо отвечает Кевин, – это только твое решение.               Жан снова смеется – получается такой тихий, немного истерический звук – а потом подходит к кровати и опускается на самый ее край.               – Но почему? – спрашивает он, и почему-то… почему-то оно звучит почти умоляюще.               – Я имею в виду… – немного смущенно говорит Кевин. – Я смотрел все ваши игры, Жан. Я вроде как… верю в вас, ребята.               Не то объяснение, которое Жану хотелось бы услышать. Этот тон Кевина он в жизни ни с чем бы не перепутал – чистое благоговение перед игрой.               Жан встряхивает головой, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.               – Почему ты не… Я думал, что… Почему ты не сказал мне?               Вот чем занимался Кевин все те недели, что Жан пытался понять, как быть дальше, и уже прощался со всем, что ему дорого в Нью-Йорке?               Кевин выглядит немного сбитым с толку, словно не может понять, хорошая это реакция или плохая.              – Я боялся сглазить, – объясняет он и неловко переминается с пятки на носок. – И хотел обсудить это лично.               Это выше его сил. Он просто не может находиться здесь, на расстоянии вытянутой руки от человека, которого любил самым первым из всех, к которому он посмел прикоснуться, который предлагает ему совместное будущее, как какой-нибудь продавец – без лишних сантиментов. Он не может дать ответ, не узнав наверняка, что все-таки за этим стоит.               – Так дело… исключительно в логистике? В том, что мы хорошая команда и другого шанса у тебя не будет?               Кевин смотрит на него с тем самым выражением, которое Жан слишком давно и хорошо знает: жалость вперемешку с нежностью.               Он говорит так искренне, как только он один и умеет:              – Я хочу, чтобы мы снова играли вместе. Ты и я.               Жан знает, что это максимум, который Кевин может ему предложить. Самое ценное, самое важное, что у него есть – желание выходить с Жаном на корт и твердо знать, что он примет любую передачу, какую Кевин бы ему ни отдал.              Жан никогда не сможет увидеть это так, как видит Кевин. Он чувствует, как это осознание проходит сквозь него и застревает в горле.               Жан давно научился ни на что не надеяться. Возможно, это единственное, чему он по-настоящему научился за всю свою жизнь. Ему и сейчас не стоит надеяться – что угодно может пойти не так, и все закончится очень плохо, и переход Кевина в его команду обернется катастрофой, но… Но Жан жаждет этого так сильно, как никогда ничего не жаждал.               И он понятия не имеет, как быть с этой жаждой.               Только не теперь, когда Кевин протягивает ему желаемое на блюдечке с голубой каемочкой – максимально нейтральный тон против плещущейся в глазах потребности услышать "да".              Жан смотрит на Кевина. Такое знакомое, родное лицо. Я не понимаю тебя, сказал ему Кевин в Западной Вирджинии, и, что ж, теперь они в одной лодке, и Жан понятия не имеет, что с этим делать. Как это вообще возможно – хотеть его, нуждаться в нем, любить его и никогда не понять, жить практически такой же жизнью, что и он, и не знать, как он выкарабкался, как вырос в настолько прекрасного, упрямого, невозможного человека, знать, что он бросил Жана и никогда не собирался за ним возвращаться, но хотел вернуться ради экси, видеть, как он строит свое будущее, нервничать неделями напролет, пока он планирует сделать Жана частью этого будущего и волнуется, что Жан откажет ему.              Жан рад, что у него есть, что предложить Кевину: отличная команда, которой после ухода Дюбюи все равно понадобится стартовый нападающий. И Жан уже наловчился в том, чтобы по-разному желать людей и отдавать им разные кусочки себя, и несмотря на теснящиеся в груди страх и недоверие, он твердо уверен, что отвергнуть предложение Кевина – только потому, что он отвел бы Кевину совершенно другое место в своей жизни, нежели то, которое хочет занять сам Кевин, – было бы верхом глупости.              И все же… Что сейчас происходит? На мгновение Жану хочется сказать "нет" и проверить, а действительно ли Кевин отступится, если он не захочет с ним играть, но сразу за этим мгновением следует другое – наполненное непоколебимой уверенностью, что Кевин не лжет ему.              Он стоит здесь и он так… осторожен. С тем, что говорит, с тем, как держит себя, с тем, как смотрит на Жана.              А Кевин никогда не умел быть осторожным.               И он никогда не ставил ничего превыше экси.              До этого момента. Здесь и сейчас, позволяя Жану сделать этот выбор за них обоих, он ставит его превыше экси.               Жан чувствует что-то, и это не счастье, потому что счастье не может быть таким острым и колким, но что-то даже большее. Всеобъемлющее. Вроде облегчения. Давняя скорбь отступает, отпускает. Что-то заканчивается. Что-то начинается.              Жан не знает, что именно. Он никогда не знал.               Он так устал быть связанным с Кевином крепче чем кровными узами и при этом не иметь возможности присвоить его себе насовсем.              – Ты правда этого хочешь? – спрашивает он тихо, и Кевин без малейшего колебания отвечает:              – Да.               Жан вымотан, как после долгой, изнурительной дороги. На то, чтобы добраться в эту точку его жизни, и в самом деле ушло слишком много сил.               Он протягивает руки и одновременно наклоняется вперед, Кевин шагает навстречу, и Жан упирается лбом ему в живот и обнимает за бедра. Кевин рвано выдыхает. Жан чувствует запах его дезодоранта, стирального порошка, кожи, притягивает Кевина ближе и просто слушает, как бьется его сердце.              Кевин мягко кладет ему руку на плечо.              – Это значит "да"?              Жан прячет лицо в складках его футболки, он слишком не доверяет собственному голосу и поэтому только кивает.               Кевин слишком высокий, чтобы ему было удобно обнимать сидящего на краю кровати Жана, но он все не пытается отстраниться. Вместо этого он запускает пальцы одной руки Жану в волосы и притягивает его еще ближе, прижимает к себе.               – Правда?              Он звучит так… неуверенно.              Как он вообще мог сомневаться, что Жан согласится?               Жан прикусывает кончик языка, чтобы не сказать какую-нибудь унизительную глупость. А потом все же шепчет:              – Я хочу этого.               Голос звучит приглушенно из-за футболки Кевина, но Жан уверен в своих словах. На долгую минуту они просто замирают, держа друг друга в руках и дыша в унисон.               Удивительно, как сильно он жаждет этого. Удивительно, что он сможет это получить.               Он даже представить себе не может, как все будет. Экси есть экси, и Жан знает Кевина от и до, он смог бы играть с ним даже с закрытыми глазами, он играл с ним покрытый синяками, истекающий кровью и умирающий от голода, и даже тогда они были лучшими из лучших, и никто даже близко не был так хорош, как они.               Но что насчет остального? Жан мог бы притвориться, поверить в несбыточную мечту, но он не хочет себе врать. Он хочет чего-то настоящего, но их настоящее слишком сильно завязано на прошлом.               Кевин, должно быть, чувствует, как Жан напрягается в его руках, и мягко спрашивает:              – Что такое?              Жан понятия не имеет, как это сформулировать, чтобы это не прозвучало как вопрос, ответ на который он не хочет знать.               Он опускает голову, упираясь макушкой Кевину в живот и смотрит в пол.               – Ты ведь понимаешь, что я не стану… кем-то другим, да?              Кевин немного отстраняется и смотрит на Жана сверху вниз. Жан всего на мгновение поднимает голову, ловит его взгляд, а потом снова его отводит, смотрит Кевину куда-то в бедро. Кевин тихонько вздыхает.              – Я не должен был… так реагировать, – говорит он, совершенно верно истолковав слова Жана. Его голос звучит немного напряженно, как будто каждое слово дается ему с ощутимым трудом, хотя то, что они не смотрят друг на друга, должно бы облегчать ситуацию. – Я просто до сих пор не могу поверить, что ты вообще… хочешь меня.              Жан прикрывает глаза.              – Всегда хотел.               Кевин вздрагивает, и Жан чувствует это каждой клеточкой, которой соприкасается с ним. Жан чувствует мурашки, пробегающие по телу Кевина, и эти мурашки – как доказательство того, что Кевин попросту не может вместить в себе, удержать в себе все, что чувствует и хочет сказать.              – Господи, – выдыхает он.               И Жан знает, что всегда будет ощущать скрытую угрозу от того, что сейчас они делают что-то, за что тогда неминуемо последовало бы наказание. Что-то запретное и неправильное в глазах людей, которые уже давно на них не смотрят.              – Я не думаю, что хоть раз задумывался о… – начинает Кевин, но замолкает и пробует снова: – Когда Нил вернулся тогда из Эвермора порезанный на лоскуты. Рико никогда не делал со мной ничего подобного, до… – Кевин приподнимает левую руку, а потом возвращает ее обратно Жану на плечо. – Но даже когда он сделал это, я все равно не мог до конца поверить и осознать, что случилось. А Нил сразу знал, на что идет. И ты всегда знал. Я не могу себе представить, как ты выжил, в каком страхе ты выживал. Хотел бы я понимать это, когда это было важно.               Теперь очередь Жана пропускать через себя его слова и вздрагивать.              – Все еще важно, – говорит он, и, едва сорвавшись с его языка, эти слова становятся правдой.               Это важно. Все это. Последние полгода важны. Гнездо не должно остаться единственной и основополагающей вещью, которая с ними случилась.              Кевин бережно пропускает его волосы сквозь пальцы.               – Знаешь, я ведь сказал Нилу, что ты поможешь ему, если он поможет тебе.               Жан тихонько смеется.              – Он был ужасен. Пропащий случай. Но да, я подлатал его пару-тройку раз.              – Знаю.               Одно-единственное слово, но сколько оно значит. Успокаивало ли Кевина знание, что Джостен будет не один? Что рядом с ним будет кто-то, кто станет безмолвным и беспристрастным свидетелем происходящего.               – Ты и сам частенько меня латал.              – Это правда, – говорит Кевин, и Жан чувствует, как он черпает силы в его словах.              Правда, да. Большая часть ран на теле Жана затянулась благодаря заботливым рукам Кевина. И это тоже важно, несмотря на то, какие жестокие вещи Кевин ему говорил, пока зашивал и обклеивал пластырями. Просто больше его не зли.              Тогда это задевало. Сейчас Жан благодарен Кевину за то, каким черствым он был, как не понимал истинного положения вещей, не понимал страданий Жана, не понимал, какие усилия Жан прикладывал, чтобы выжить, и что говорил сам себе.              Может быть, если я действительно не буду его злить, этого больше не повторится.              Даже сейчас он не может представить себе, что Кевин мог бы сделать, чтобы хоть что-то изменить. Потому что некоторые вещи просто нельзя изменить. И Жан не собирается провести остаток своих дней, сожалея об этих вещах, не сейчас, когда он может просто… жить дальше.               В ту ужасную ночь Жан держал изуродованную руку Кевина в своих. И он сказал ему: ты больше никогда не будешь играть, и это было жестоко. Это было самым жестоким из всего, что он в принципе мог сказать.               Как же Жан ошибался. Как же сильно Жан ошибался во многих вещах.               Они всегда будут частью самых худших воспоминаний друг друга, и это уже никак не исправить. Но так ли это плохо? Так же, как Жан благодарен Джулии и Бену за то, что они никогда не узнают ту версию его, что навсегда осталась в Эверморе, он благодарен Кевину за то, что он – знал. Знает. И он все еще здесь.               Они никогда не делали ничего, чтобы облегчить жизнь друг другу, но даже это кажется сейчас благословением, потому что… Жан может жить без Кевина. Жан жил без Кевина несколько лет. Ему просто нравится, что сейчас в этом нет необходимости.               И он знает, откуда-то он точно знает, что Кевину тоже это нравится. Он хочет быть с Жаном не потому, что нет кого-то другого, с кем он мог бы разделить горе и радости, не потому, что он привык к Жану, не потому что Жан все еще здесь и хочет его.               А потому что они лучшие. Величайшие. И вместе они станут еще сильнее. Созданные для одной-единственной цели людьми, которые никогда не узнают, что еще они нашли в этой страшной непроглядной темноте.               Крошечный огонек на пути, который Жан никогда не выбрал бы для себя, если бы мог выбирать. Этого невероятного, невозможного человека, которого он держит сейчас в своих руках.              Кажется, Кевин тоже думает о чем-то таком. Когда он подает голос, тот звучит очень мягко, будто Кевин боится разрушить магию момента:              – Не могу поверить, что наша жизнь вот так повернулась.               Жан слегка приподнимает уголки губ.              – Я знаю.              – Мне все еще кажется, что в любой момент что-то может пойти не так.              – Может, – говорит Жан. Кевин опускает одну руку, аккуратно берет его за подбородок и тянет на себя, вынуждая поднять голову. Жану нравится смотреть на него с этого ракурса – у Кевина такие выразительные, такие внимательные глаза.               Кевин смотрит на него долго-долго и совсем ничего не говорит.              – О чем ты думаешь? – вырывается у Жана против воли. Сейчас, хоть раз в жизни, ему нужно знать наверняка.               Кевин качает головой. Он все еще изучает лицо Жана, между бровей залегла глубокая морщинка.               – Ты лучший в мире защитник, – говорит он наконец, – а тебе это даже не нужно, – сердце Жана сжимается. Кевин продолжает: – Я так отчаянно этого хотел, даже когда… Я всегда знал, кем стану. Всегда видел смысл. Вопрос был лишь в цене, – у Кевина просто невозможно зеленые глаза. – Ты тоже ее заплатил. За вещь, которая тебе даже не нужна. И ты оказался там же, где оказался я. Я не знаю, как мне стать достойным тебя. Не знаю, что я могу тебе предложить, чтобы это было равноценно тому, что ты готов отдать мне.               Тугой узел в груди Жана распускается в одно мгновение. Кевин смотрит на него, как на что-то невероятно ценное, невозможное по своей сути, и Жан узнает этот взгляд, потому что именно так он сам смотрит на Кевина.               – У нас все будет хорошо, – обещает Кевин. – Мы войдем в национальную сборную. Ты, я, Нил, Эндрю и… – он склоняет голову чуть набок. – Если честно, я не уверен насчет Джереми…              Жан качает головой и улыбается.              – Засранец.               – …и я бы не оказался в этой точке, если бы не вы. Я так сильно этого хотел. И я уже делал это раньше, Жан, я целый год тащил брыкающегося и вопящего Эндрю на себе, и я сделаю это снова, и если этого не будет достаточно, я придумаю что-то еще. Но ты будешь счастлив, я обещаю. И мы будем играть до самой пенсии, и никто, блядь, не разлучит и не обменяет нас.              Кевин слегка задыхается, когда заканчивает свою тираду, и Жан смеется и чувствует, как в груди лопаются восторженные пузырьки.              – Я уже счастлив, – говорит он и вдруг понимает, что да, это действительно так. – В моей жизни есть важные вещи помимо экси.               – Хорошо, – говорит Кевин и пожимает плечами, как будто и в самом деле признает, что нет ничего ужасного в том, что Жан живет не только игрой. – Хорошо. Тогда давай просто… сделаем это.              – Кевин, мы уже делаем это, – смеется Жан. – Отныне и во веки веков, аминь. Тебе не нужно меня убеждать.               – Я хочу, чтобы ты хотел этого, – мягко настаивает Кевин. – Играть со мной.               Легкотня. Это было правдой, еще когда они были детьми и Жану ничто не приносило такого спокойствия и удовольствия, как укрыться в тени уверенности Кевина.               – Я хочу, – говорит Жан, и то, насколько правильно, важно и правдиво оно звучит, ошеломляет его.               – Да?              – Да.               – Тогда ладно, – говорит Кевин и застенчиво улыбается.               Какой же ты красивый. В какого же невероятного человека ты вырос, думает Жан, и как я мог это проморгать? Он был с Кевином на протяжении большей части пути – когда Кевин вымахал за одно лето на три дюйма, когда сломался его голос, когда его подбородок покрылся прыщами, когда они сошли, уступив место красивому ровному загару, когда Кевин бился над домашкой по математике, когда учился водить на парковке у кампуса, когда потерял девственность под надзором Рико, когда плакал в день рождение матери – и все равно проморгал. Он знает Кевина почти всю жизнь, за исключением тех лет, которые были до и которые имели бы значение только в том случае, если бы однажды не закончились. И, может, еще тех лет посерединке, окрашенных в оранжево-черный и оранжево-красно-золотой.               Он целует Кевина просто потому, что имеет теперь на это полное право. Он не может перестать думать о бесконечных часах, которые казались такими пустыми и одинокими прошлой осенью, о том, чем они наполнятся в новом сезоне – команда, Джулия, Бен, Джереми.               Кевин.               У него будет жизнь, которая ему понравится. Он будет жить ее, не потому, что нет другого выхода, а потому что она будет замечательная.               Кевин отвечает на поцелуй, и они долго-долго тонут друг в друге, пока Кевин не отстраняется с выражением откровенного сожаления на лице.               – Так, ладно, – прерывисто бормочет он, поправляя одежду. – У меня тренировка скоро.              А потом наклоняется и целует Жана еще раз, словно не может удержаться. Жан смеется ему в губы.               – Ладно, – повторяет Кевин. – Мне нужно связаться с моим агентом. И со всеми остальными. Кстати, ты переезжаешь. Я дам твой контакт своем риелтору.              – Да нормальная у меня квартира! – возмущается Жан чисто из духа противоречия. Кевин качает головой.              – У нас будет все самое лучшее, Жан. Все, что мы захотим. И я прослежу, чтобы ты наслаждался каждой гребанной секундой.              А, ну если вопрос стоит таким образом…              – Вот и славно, – говорит Кевин, уже видя, что Жан готов сдаться. Он весь сейчас – нежность, уверенность и что-то, чему Жан пока не может дать определение. – Я дам тебе знать, как все пройдет.              Кевин уходит, и Жан смотрит ему вслед. Совсем скоро им больше не придется расставаться.              Жан все никак не может отвести взгляд от закрытой двери и вдруг понимает, что это должно быть за определение.              Надежда.               На языке Жана Моро Кевин Дэй означает надежду. Пока неуверенную, но вместе с тем – нерушимую.