Между учебниками и чувствами.

Последние дни перед Рождеством Хогвартс опустел с пугающей скоростью. Корпуса, ещё недавно гудящие голосами и смехом, теперь отдавались гулким эхом от редких шагов. Воздух пах елкой, мандаринами и воском от праздничных свечей, но вместе с тем и одиночеством. Большинство учеников разъехалось по домам, к семьям. Учителя тоже разбежались — кто к родне, кто в тёплые страны. Эмили осталась. Не в первый раз. Обычное письмо от родителей содержало скупые поздравления, щедрый денежный перевод и извинения: «Дипломатический кризис в регионе, понимаешь, дорогая, мы вряд ли успеем». Она давно перестала ждать другого. Хогвартс на каникулах был её домом больше, чем холодные, изысканные покои в Адисее. Она знала, что и он остался. Не видела его отъезда. Чувствовала его присутствие в замке, как тихую, постоянную вибрацию на краю восприятия. Вечер накануне Рождества был тихим и тёплым. Шёл мягкий снег, засыпая чёрные башни белым покрывалом. Эмили, одетая в мягкие тёмные джоггеры и огромный, уютный свитер (не его кардиган — тот она бережно хранила в шкафу, не решаясь носить при всех), вышла из почти пустого подземелья Слизерина и направилась к его кабинету. На этот раз без колебаний, без нервного трепета. Просто потому что хотела. Потому что могла. Дверь в основной класс была закрыта, но в щели под дверью струился свет. Она постучала. — Открыто. Она вошла. Класс был пуст и погружён в полумрак, только из-под двери его внутреннего кабинета лился тёплый, янтарный свет и доносился тихий треск камина. Она подошла и осторожно толкнула эту дверь. Он сидел в глубоком кресле у камина, в маленьком, уютном кабинете, который был больше похож на библиотеку и личное убежище. Полки до потолка, заваленные книгами, старый массивный стол, кожаный диван, и он — в простых чёрных брюках и тёмно-бордовом свитере с высоким воротом. В руках у него была книга, но он её не читал, а просто держал, глядя на огонь. На столе стоял одинокий бокал с янтарной жидкостью. Услышав её, он поднял голову. Его лицо, освещённое огнём, казалось мягче, моложе. В глазах не было привычной стальной защиты — только усталость и что-то вроде спокойного ожидания. — Я думал, ты придёшь, — сказал он просто. — Закрой дверь. Она закрыла и осталась стоять на пороге, не зная, как вписаться в эту картину домашнего уюта. — Присаживайся, — кивнул он на второе кресло, стоящее напротив, у камина. — Там холодно. Она подошла и села, скинув с плеч лёгкую куртку. От камина веяло жаром. Они сидели молча несколько минут, слушая, как потрескивают поленья. Это молчание не было неловким. Оно было общим. — Не поехала домой, — наконец произнёс он. Не вопрос. Констатация. — Некуда, — так же просто ответила она. — А ты? — Мне тоже некуда, — сказал он, и в его голосе не было ни жалости к себе, ни горечи. Просто факт. — В этом мы похожи. Оба с приветом. Он поставил книгу на стол, взял свой бокал, сделал глоток. — Хочешь? — кивнул он на графин на столе. — Глинтвейн. Своей варки. Без магии. Отлично греет. Она кивнула. Он налил ей в чистый бокал густую, ароматную жидкость, пахнущую корицей, гвоздикой и апельсином. Она взяла, сделала глоток. Тепло разлилось по всему телу. — Спасибо, Тео, — сказала она тихо, пробуя это сокращённое имя. Оно вырвалось само собой, в этой неформальной, почти домашней обстановке. Он взглянул на неё, и уголки его глаз сморщились от лёгкой, почти незаметной улыбки. — Тео? — переспросил он. — Никто так не называл. Со школы. — Не нравится? — спросила она, пригрев бокал в ладонях. — Нет, — он покачал головой. — Просто… неожиданно. Но пусть будет Тео. Только здесь. Между этими четырьмя стенами. — Договорились, — она улыбнулась и откинулась в кресле, чувствуя, как алкоголь и тепло камина делают её мягкой, расслабленной. — Что читал? — Старый трактат по защитной магии арктических народов, — он кивнул на книгу. — Скучно, но есть пара любопытных идей про щиты в условиях экстремального холода. — Ты и на каникулах не можешь без работы, — заметила она. — Привычка, — пожал он плечами. — И способ не сойти с ума от тишины. — Он посмотрел на неё. — А ты? Как проводишь дни? — Тренируюсь. Читаю. Скучаю, — честно призналась она. — Замок без людей… он другой. Как будто умер. — Зато можно ходить, где хочешь, и не бояться, что тебя заметят, — парировал он. — Есть в этом своя прелесть. Они снова замолчали, но это молчание было наполнено чем-то новым — не напряжением, а комфортом. Возможностью просто быть рядом, не играя ролей. — Я рад, что ты здесь, — неожиданно сказал он, глядя в огонь. — Что ты осталась. Эмили почувствовала, как что-то теплое и острое сжимается у нее в груди. — Я тоже, — прошептала она. Он повернулся к ней, его янтарные глаза в свете огня казались почти медовыми. — Останься, — сказал он тихо. Это не было приказом или даже просьбой. Это было предложение. — Сегодня. Не уходи. Здесь тепло, есть глинтвейн, и… нам не на кого оглядываться. Она смотрела на него, на его лицо, смягченное огнем, на его руку, лежащую на подлокотнике кресла, и поняла, что никуда больше не хочет. Весь мир сузился до этой комнаты, до треска поленьев, до его взгляда. — Да, — просто сказала она. Он кивнул, как будто это было решено давно. Потом встал, подошёл к книжной полке, что-то искал. — Что ты делаешь? — спросила она. — Ищу ту самую книгу Штрикланда, о которой говорил, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Чтобы, если вдруг Филч заглянет, у нас было железное алиби: «Профессор консультирует усердную ученицу по академическому вопросу в нерабочее время». Она рассмеялась. Даже здесь, в этой интимной близости, он думал о безопасности, о правилах игры. Это было смешно и… трогательно. Он нашёл книгу, толстый том в потёртом переплёте, и вернулся, но сел уже не в своё кресло, а на широкий подлокотник её кресла, так что его нога почти касалась её. — Вот, — сказал он, открывая книгу на закладке. — Страница, где он вводит понятие гетерогенного резонанса. Посмотри. Она взяла книгу, но почти не видела букв. Она чувствовала его тепло рядом, его бедро в сантиметре от её плеча. Он наклонился, указывая пальцем на абзац, и его волосы слегка коснулись её щеки. — Здесь видишь? Он говорит о рассогласовании частот… Он говорил о магии, но его голос был низким, тёплым, почти ласкающим. Его палец скользил по строчкам, а она смотрела не на текст, а на его руку, на изгиб запястья, на тень ресниц, падающую на скулы. — …и это приводит к дестабилизации, — закончил он объяснение и поднял на неё взгляд. Он увидел, что она не слушает, и улыбнулся — не дразнящей ухмылкой, а чем-то мягким, понимающим. — Отвлеклась? — Немного, — призналась она, отводя глаза. Он закрыл книгу и отставил её в сторону. Потом медленно, давая ей время отстраниться, положил руку ей на плечо, пальцы легли на её ключицу. Прикосновение было лёгким, вопросительным. — Тео, — прошептала она, и это имя на её языке звучало как разрешение. Он наклонился и поцеловал её. На этот раз не яростно, не в захлёб, как в тот раз в кабинете. Медленно, глубоко, смакуя каждый миг. Его губы были тёплыми от глинтвейна и пряными от специй. Его рука переместилась с плеча на её шею, пальцы запутались в её волосах. Эмили ответила на поцелуй, подняв руку и коснувшись его щеки. Кожа была гладкой, чуть шершавой от щетины. Она чувствовала, как он вздрогнул от её прикосновения, как его поцелуй стал чуть требовательнее. Когда они разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отпустил её. Он прижал её голову к своему плечу, его губы коснулись её виска. — Останься, — повторил он шёпотом, уже не как предложение, а как просьбу. — Останься со мной сегодня. До утра. Она кивнула, лицом уткнувшись в мягкую ткань его свитера, вдыхая его запах — дым, книги, пряный глинтвейн и что-то неуловимо мужское, что было просто им. Он поднял её на руки — легко, как будто она ничего не весила — и перенёс с кресла на старый кожаный диван у стены. Уложил, сам лёг рядом, притянув её к себе. Они лежали, прижавшись друг к другу, под мерцающий свет огня в камине, слушая, как за окном воет зимний ветер. — Я не хочу, чтобы это когда-нибудь кончилось, — тихо сказала она в темноту, её голос прозвучал почти как признание, вырвавшееся против воли. Он обнял её крепче, его губы коснулись её макушки. — Всё кончается, Эмили, — прошептал он, и в его голосе была не грусть, а принятие. — Но пока что не сегодня. Сегодня есть только этот камин, этот снег за окном и ты. И этого более чем достаточно. Она прижалась к нему ещё сильнее, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и сильно под её щекой. За окном выла метель, в замке царила гробовая тишина, но здесь, в этой маленькой комнате, в его объятиях, было всё, что ей было нужно. Тепло. Покой. И он. Она заснула под мерный треск огня, под его дыхание у себя над головой, и впервые за долгие годы Рождество не казалось ей холодным и одиноким праздником. Оно было здесь, в запахе его кожи и в тепле его рук.