Между учебниками и чувствами.

Последующие дни были наполнены холодной, почти осязаемой тишиной. Встреча в коридоре повисла между ними неразрешенным аккордом, и каждый их взгляд на уроках Защиты теперь был заряжен подтекстом, тяжелее любого заклинания. Эмили перестала пытаться что-то доказать через Тобиаса — это было бы уже не просто низко, а по-настоящему жестоко. Уорренгтон, чувствуя сдвиг в её настроении, снова отступил на почтительную, но внимательную дистанцию. Сам же Теодор Нотт вёл себя так, словно ничего не произошло. Он был безупречным профессором: строгим, требовательным, беспристрастным. Но Эмили научилась читать его. Замечала, как его взгляд задерживается на ней на секунду дольше, чем нужно, когда она отрабатывает приём. Как его голос становится чуть тише, когда он задаёт ей вопрос, требующий не простого ответа, а анализа. И как тот самый, опасный огонёк в его янтарных гласах загорается, когда она даёт ответ, превосходящий ожидания. Это был новый уровень их игры — тихий, интеллектуальный, где каждое движение, каждое слово было ходом. Сегодняшний урок был посвящён психологии противника, использующего Непростительные заклятия. Тема была мрачной, класс слушал, затаив дыхание. Нотт, стоя у доски с бесстрастным лицом, разбирал кейсы, не вдаваясь в эмоции, лишь в тактику и признаки поведения. — Ваша задача, — говорил он своим низким, гипнотизирующим голосом, — не встать на его место. Не понять его «боль». Ваша задача — распознать шаблон. Сдвиг в зрачках перед применением «Круциатуса». Специфический жест пальцами, предшествующий «Империусу». Любое заклятие, даже самое тёмное, — это действие. А у любого действия есть подготовительная фаза. Найдите её — и вы получите долю секунды. Которая может спасти вам жизнь. Он вызвал к доске добровольца для демонстрации на примере обезвреживающих чар. Вызвался гриффиндорец, и Нотт, сделав несколько замечаний по его стойке, позволил ему атаковать. Заклинание было нейтрализовано с пугающей лёгкостью. Потом вызвал Эмили. — Гранде. Подойди. Покажи на примере физического контратаку после блока. Без магии. Она вышла в центр. Он встал перед ней, в роли условного противника. Их разделяло два метра, но пространство между ними казалось заряженным статическим электричеством. — Предположим, я только что попытался наложить на тебя «Империус», — сказал он, глядя прямо на неё. — Ты блокировала. Что дальше? — Дальше — закрыть дистанцию, — ответила она чётко, принимая свою, теперь безупречную стойку. — Пока противник дезориентирован провалом заклинания. Удар в солнечное сплетение или по трахее, чтобы гарантированно вывести из строя речевой аппарат и возможность кастить дальше. — Покажи, — приказал он, не меняя позы. Эмили сделала резкий выпад, её кулак со свистом прошёл по воздуху, остановившись в сантиметре от его груди. Она не дотронулась. Но они оба почувствовали порыв воздуха. — Хорошо, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Но ты оставила правый бок открытым. Если бы у меня был нож или другой противник… — он сделал едва заметное движение рукой, имитируя укол снизу вверх в её незащищённый бок. Его пальцы не коснулись её, но прошли так близко, что она почувствовала тепло. — Ты бы была ранена. Всегда держи локоть прикрывающим ребра. Даже в атаке. Он поправил её локоть легким движением своей руки. Прикосновение было профессиональным, быстрым, но от него по её коже побежали мурашки. — Спасибо, профессор, — сказала она, отступая на шаг, её голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Возвращайся на место, — кивнул он и продолжил урок, как ни в чем не бывало. Когда прозвенел звонок, студенты, привыкшие к его пунктуальности, начали спешно собираться. Эмили тоже сложила вещи в сумку, но не торопилась. Она чувствовала его взгляд на себе. Он не отпускал её так просто. Не сегодня. — Гранде, задержитесь, — раздался его голос, когда большая часть класса уже высыпала в коридор. — По поводу вашего последнего эссе. Есть замечания. Пенелопа и Алисия бросили на неё сочувствующие взгляды и выскользнули за дверь. В кабинете остались они вдвоём. Дверь прикрылась, поглотив последние звуки из коридора. Эмили подошла к его столу. Он сидел, откинувшись в кресле, перебирая стопку пергаментов. Его лицо было усталым, но сосредоточенным. — Какие замечания, профессор? — спросила она, стараясь звучать нейтрально. Он нашёл её работу, протянул ей. Она взяла. На полях его размашистым, резким почерком были пометки. Не просто «неверно» или «раскрыть подробнее». Это были вопросы, уточнения, отсылки к другим источникам. Работа профессионала. — На странице три, — начал он, не глядя на неё, — вы утверждаете, что основной слабостью длительных оборонительных барьеров является энергетическая стагнация в узловых точках. Вы основываетесь на теории ван Дейка. Но вы упускаете работу Штрикланда о резонансном дисбалансе в гетерогенных магических полях. Это меняет вывод. Ваше решение будет работать только в идеальных условиях. В бою условий идеальных не бывает. Он говорил сухо, по делу. Но в каждом слове чувствовалась та самая требовательность, которая заставляла её быть лучше. — Я ознакомлюсь с работой Штрикланда, — кивнула она, просматривая пометки. — И внесу корректировки. — Сделайте, — сказал он. Потом отложил остальные бумаги и поднял на неё взгляд. — И, пока мы одни… насчёт вашего выбора литературы для самостоятельного изучения. Она нахмурилась. — Что с ним не так? — «Боевая тактика адисейских рейнджеров», том четвёртый, глава о подавлении воли противника через магический резонанс, — он перечислил без запинки. Он знал, что она читает. Следил. — Это… продвинутый материал. Опасный. Там описаны техники, граничащие с Тёмными искусствами. По крайней мере, с точки зрения наших, британских, законов. В его голосе не было осуждения. Было предостережение. И любопытство. — В Адисеи это считается допустимой практикой в крайних случаях, — парировала она, поднимая подбородок. — Речь идёт о выживании, а не о чистоте методов. — Я в курсе, — сказал он тихо. — Я читал. И знаю, что в главе восемь есть упражнения по частичному подавлению моторных функций противника через воздействие на его периферическую нервную систему. Ты пробовала? Вопрос был прямым и острым, как игла. Он спрашивал не как профессор. Он спрашивал как коллега, который сам, возможно, знал толк в подобных вещах. — Теоретически изучала, — осторожно ответила она. — Практиковать на ком-то… нет. — И не стоит, — сказал он, вставая и обходя стол. Он остановился перед ней, слишком близко для формального разговора. — Потому что это оставляет след. И не только магический. Моральный. Однажды переступив эту черту… назад пути нет. Он смотрел на неё, и в его глазах была не просто лекция о морали. Была тьма, с которой он был знаком лично. — Вы говорите из личного опыта, профессор? — рискнула она спросить, глядя ему прямо в глаза. Его лицо на мгновение стало каменным. Затем он усмехнулся — беззвучно, безрадостно. — Ты задаёшь опасные вопросы, Гранде. — Вы даёте опасные задания, — парировала она, не отступая. — И читаете опасные книги за мной. Это была правда, высказанная вслух. Их игра, их взаимное наблюдение, их тяга к опасным знаниям — всё это было на столе. Он медленно кивнул, как бы принимая этот факт. — Что ж, — сказал он, и его голос приобрёл тот самый, знакомый, дразнящий оттенок. — Похоже, мы оба не блещем примерным поведением. Ты штудируешь пограничные мануалы, а я… позволяю себе излишнее любопытство к учебным материалам своей ученицы. — Может, пора перестать притворяться, что мы просто профессор и ученица? — выпалила она, и слова прозвучали громче и резче, чем она планировала. Её терпение лопнуло. — Может, хватит этих намёков, этих «замечаний» и полуночных разговоров у окна? Если у вас ко мне есть что-то… скажите прямо. Он замер. Его улыбка исчезла. Янтарные глаза стали ледяными и пронзительными. Он изучал её, будто видел впервые. — Прямо? — повторил он тихо. — Ты уверена, что готова к «прямо», Эмили? Потому что «прямо» — это не игривые угрозы отшлёпать за сигареты. «Прямо» — это когда стираются все границы. Когда я перестаю быть твоим профессором. А ты перестаёшь быть моей ученицей. И остаёмся только мужчина и женщина, которых тянет друг к другу чем-то, что гораздо сложнее простого влечения. Ты готова к этому? К последствиям? Он говорил без прикрас, и каждое слово било точно в цель. Он предлагал не роман. Он предлагал бурю, в которой можно было сгореть. Эмили стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это был тот самый выбор, который он поставил перед ней в коридоре. И теперь он требовал ответа. Её горло пересохло. Страх и азарт боролись в ней, сплетаясь в один тугой узел. Она вспомнила Тобиаса, его безопасную улыбку. И поняла, что уже не может выбрать этот путь. Он казался пресным, блеклым по сравнению с тем накалом, что стоял перед ней сейчас. Но сказать «да» было страшно. Страшно до дрожи. Она собрала всю свою дерзость, всю свою привычку отвечать ударом на удар, и, вместо того чтобы дать прямой ответ, съязвила. Это был её щит, её последняя линия защиты. — Последствия? — произнесла она, и в её голосе прозвучала язвительная нотка. — Боюсь, профессор, вы пугаете меня не меньше, чем те адисейские мануалы. Может, для начала вы просто поставите мне «отлично» за эссе, а уж потом будем обсуждать стирание границ? Как-то так, знаете ли, по нарастающей. Она сказала это с вызовом, с поднятым подбородком, но внутри всё сжалось в комок. Она отвергла его серьёзность шуткой. Прямо как он часто делал с ней. На его лице что-то дрогнуло. Не гнев. Что-то вроде… разочарования? Или понимания? Он видел её отступление, её страх, замаскированный под наглость. Он медленно отступил на шаг, и его лицо снова стало маской профессора. — Как пожелаешь, мисс Гранде, — сказал он ледяным тоном, в котором не было уже ни дразнящего огонька, ни опасной теплоты. — «Отлично» ты получишь, когда перепишешь эссе с учётом Штрикланда. А что касается всего остального… — он повернулся к столу, демонстративно показывая, что разговор окончен, — видимо, ты ещё не готова к серьёзным разговорам. Можешь идти. Это было отторжение. Холодное, безжалостное. Он отступил, потому что она отступила первой. Игра, в которую он приглашал, требовала смелости, а она выбрала сарказм. Эмили стояла секунду, чувствуя, как стыд и досада заливают её с головы до ног. Она облажалась. Совершенно. Она выставила себя трусливой дурочкой, которая не может выдержать давления. — Да, профессор, — пробормотала она, хватаясь за остатки достоинства. Она развернулась и почти выбежала из кабинета. В пустом коридоре она прислонилась к стене, закрыв глаза. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Она сама всё испортила. Он предложил ей что-то настоящее, а она, испугавшись, отшутилась. И теперь он, скорее всего, потерял к ней всякий интерес. Зачем ему ученица, которая не может выдержать напряжения взрослой игры? Она медленно поплелась в подземелья, чувствуя себя опустошённой и невероятно глупой. Но под всем этим, глубоко внутри, тлела искра злости. На себя. На него. На эту невозможную ситуацию. Она хотела и боялась одновременно. И это раздирало её на части. Теперь он отступил. Оставил её одну разбираться с этим хаосом. И она не знала, что делать дальше. Исправлять эссе? Да, конечно. Но что потом? Просить прощения? Настаивать? Она не знала. Впервые за долгое время её острый ум не мог найти решения. Потому что это была не задача по магии. Это было что-то живое, тёплое и опасное. И она только что упустила свой шанс приблизиться к этому. Или, возможно, наоборот, избежала катастрофы. Одно было ясно: прежние, дразнящие полутона между ними были разрушены. Теперь был либо холод, либо огонь. И ей предстояло решить, чего она хочет на самом деле. И хватит ли у неё духу попытаться снова.