Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

– Эти… эти неопределённые, подвешенные в воздухе отношения… я не могу больше. Я хочу… хочу просто держать тебя за руку. Целовать. Обнимать. Но я… я тебя не понимаю! Голос сорвался на полуслове, став тише, но от этого лишь острее. Тонкие, бледные, почти прозрачные пальцы вцепились в грубую ткань чёрного худи, как будто это был последний якорь в бушующем море неопределённости. Чёрные глаза Му Цина, обычно такие ясные и колючие, сейчас были затянуты влажной, блестящей пеленой, сквозь которую мир казался размытым и безнадёжным. Вся эта мучительная неопределенность, тянувшаяся неделями, медленно, но неумолимо привела их к этой точке — к холодной парковой тропинке поздним ноябрьским вечером. Му Цин, отчаявшись, ухватился за свитер Фэн Синя, и это был жест не агрессии, а последней, отчаянной попытки достучаться. А всё из-за этого чудовищного, изматывающего «качелей»: сегодня — тёплый взгляд и случайное, задерживающееся прикосновение, завтра — отстранённость и короткие, деловые ответы. Му Цин чувствовал себя растерянным путником в тумане, где единственный проводник то указывал дорогу, то сам её запутывал. – Почему так сложно просто сказать, что ты на самом деле чувствуешь? — выдохнул он, и в голосе зазвенела хрустальная, болезненная нота. — Зачем ты меня то притягиваешь, то отталкиваешь? Что я сделал не так? Что это, в конце концов, за ебаная… игра? Ты думаешь, я ничего не чувствую? Потому что я вот такой — колючий, язвительный ублюдок? Но это не значит, что у меня внутри вместо сердца кусок льда! Всё началось так обнадёживающе. Пару месяцев назад, собрав в кулак всю свою робкую смелость и пересилив привычную осторожность, он как бы невзначай, с подвохом, задал тот самый вопрос. И получил кивок. И тогда, не дав страху взять верх, прикоснулся к его губам своими — сухими, холодными от волнения. И… его не оттолкнули. Напротив, сильные руки крепче обвили его, прижали, а потом, уже отпуская, ладонь нежно провела по его волосам. Тот лёгкий, едва ощутимый поцелуй в лоб на прощание заставил его сердце бешено колотиться, а щёки гореть. Неужели это головокружение, эта сладкая, щемящая нежность в груди были только его? Только его одиноким, преувеличенным ответом на обычную вежливость? Сейчас же от той эйфории не осталось и следа. Только ледяные пальцы, цепляющиеся за ткань, и лицо, уткнувшееся в тёплое, но неподвижное плечо. Он не понимал. Он старался не язвить слишком сильно, шутил осторожно. Не лез с расспросами, не требовал времени — просто надеялся, что ему хоть немного этого времени перепадёт. Разве он просил слишком многого? Резкий порыв ноябрьского ветра рванулся между ними, поднимая вихрь сухих, мёртвых листьев. Они с шелестом, похожим на насмешливый шёпот, пронеслись мимо, задев ноги. Му Цин вздрогнул — от холода, от внезапности, от одиночества в этом жесте. Он инстинктивно прижался ближе к источнику тепла, но тело перед ним оставалось напряжённым, руки висели вдоль торса, не делая ни малейшей попытки обнять, утешить, прижать. Это молчание, эта пассивность были красноречивее любых слов. Он был отвратителен. Неудобен. Назойлив. В ответ на его сбивчивую, полную боли тираду не последовало ничего. Только тишина, густая и тяжёлая, далёкий гул города и свист ветка в голых ветвях. Эта тишина добила его окончательно. Пальцы, онемевшие от холода и отчаяния, разжались сами собой. Му Цин отстранился на шаг, и между ними возникла первая, зияющая трещина. Он поднял взгляд. Его чёрные, промокшие глаза встретились с карими, непроницаемыми. Он искал в них хоть что-то — раскаяние, растерянность, досаду, хоть искру того замешательства, что бушевало в нём самом. Но не нашёл ничего, что мог бы понять. – Ладно, — его голос прозвучал странно ровно, обманчиво спокойно. — Я понял. Это… это всё было важно только для меня. Только я во что-то верил. Только я надеялся. Хорошо. Больше я не… не буду тебя беспокоить. Как ты и хотел — обычные друзья. Ничего большего. Он резким, почти грубым движением закинул чёлку назад, отводя взгляд куда-то в сторону, в темноту между деревьями. Развернулся на каблуке — быстро, резко, чтобы не дать себе передумать, не увидеть в его глазах чего-то, что заставит остаться, — и зашагал прочь. Шаги сначала были быстрыми, почти беглыми, потом замедлились, но он не оглядывался. Фэн Синь так и остался стоять посреди тропинки, силуэт его чётко вырисовывался на фоне бледного фонаря. Что он чувствовал в тот момент? Облегчение? Досаду? Равнодушие? Му Цин никогда этого не узнает. Наверное, так всё и закончится. Фэн Синь так и останется там, островком неподвижности среди кружащих листьев. А Му Цин… Му Цин будет бежать, чувствуя, как в груди с каждой секундой расширяется ледяная, ноющая пустота. Даже сигарета, которую он с дрожащими руками попытается закурить за углом, не согреет. Горький дым не заглушит вкус потери. Пальцы ещё долго будут помнить ощущение грубой ткани под подушечками и обманчивое тепло чужого тела сквозь неё. Этот ноябрьский вечер, пропитанный запахом гниющих листьев и предчувствием зимы, окончательно убедил его: трепет надежды, это слабое, тёплое биение чего-то нового и возможного под рёбрами, испытывал только он один. И теперь с этим тоже было покончено.