Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Статус одинокого кота закрепился за ним прочно, будто старая пыль на книгах, которую уже не стряхнёшь. Пока мир вокруг гудел, торопился, сплетался в пары и возводил хрупкие крепости семейного очага, Му Цин существовал в ином измерении — измерении тишины, растянутой, как тень от лампы в его мастерской. Его вселенная была заключена между холстом на мольберте и чашкой остывающего чая. Им не выбирали. Его обходили стороной, тихо, без сожалений, будто пропускали ненужную станцию в стремительном маршруте собственной жизни. И ему… ему не было обидно. Обида — чувство для тех, кто ждёт. Он разучился ждать. Его тихое сердце откликалось лишь лёгкой, привычной грустью, похожей на осенний туман за окном: не мешает дышать, но краски за ним тускнеют. Он давно освоил роль благодарного слушателя. За чашкой чая в его кухне друзья щедро выкладывали яркие фрагменты своей жизни: блёстки свиданий, тёплую простыню быта, мелодии детского смеха. Му Цин кивал, улыбался уголками губ, а потом, закрыв дверь, оставался наедине с тишиной, которая густела, как сумеречный воздух. Его ответом миру был скетчбук. Тонкие линии, размытые акварелью, рождали переплетённые пальцы, силуэты на фоне багряных закатов, безликие пары на скамейках. Он поселял на бумаге призраков чужих и своих несбывшихся возможностей. Иногда он думал: всё было бы проще, будь он другим. Нашёл бы милую девушку, построил бы уютный, понятный мир. Но… девушки в его вселенной оставались прекрасными, но далёкими созвездиями. Он не чувствовал к ним тяготения. Заставлять себя? Это было бы предательством — и по отношению к себе, и по отношению к той невинной, чужой жизни, которую он впустил бы в свой дом из ложной вежливости. С лёгким щелчком зажигалки он призвал к жизни маленькое пламя, поднёс его к кончику сигареты. Вдох. Едкий, тёплый дым наполнил лёгкие, как бы пытаясь выжечь изнутри того самого маленького, жалобного котёнка, что всё ещё ютился где-то в глубине души. Котёнка, который жаждал, чтобы его заметили. Чтобы кто-то разглядел за маской холодноватой отстранённости, за привычной позой «меня это не волнует», ту самую нежную, ранимую субстанцию, что так отчаянно жаждала тепла простого человеческого прикосновения. Он был живым. Он чувствовал. И вся его показная безразличность была лишь ширмой, за которой пряталась усталость от вечного ожидания. Дым клубился в ночном воздухе, медленно растворяясь, и это зрелище почему-то вызвало в памяти другой вечер. Та же кухня. Запах зелёного чая и яблочной кожуры. Се Лянь, свернувшись калачиком на стуле, смотрел на него своими спокойными глазами. «Сань Лан говорит, что человек курит, когда ему не хватает поцелуев», — произнёс он тихо, почти небрежно. Му Цин, облокотившись о прохладное стекло окна, не отрывал взгляда от пустынной улицы, залитой жёлтым светом фонарей. «В каком смысле?» — голос прозвучал глухо, сквозь дым. «В прямом. Будто заменяет одно другим. Физический контакт. Близость. Чтобы не чувствовать пустоты». Му Цин тогда медленно повернул голову, приподняв бровь. «Звучит глупо, не обижайся». Глупо? Возможно. Но в этой глупости таилась горькая, неудобная правда. Он не был заложником привычки. Он курил от случая к случаю, именно в эти моменты тишины, когда внутренний котёнок начинал слишком громко жалобно мяукать. Это был ритуал усмирения. Последние его отношения, случившиеся несколько лет назад, оставили после себя не воспоминания, а шрам. Он помнил хруст разбитой фарфоровой чашки, резкий звук ломающейся деревянной ножки стула, ослепительную вспышку боли, сменившуюся леденящим оцепенением. Помнил, как потом несколько дней не мог нормально двигаться, всё тело ныло и горело, каждый вдох отдавался острым уколом. Он лежал на диване, уставясь в потолок, и тихо, в полголоса, скулил от бессилия и стыда. Никто не пришёл. Никто не спросил. Мир воспринял его очередное исчезновение с чьей-то орбиты как естественный порядок вещей. Его бросали. Ему изменяли. Он стал перфекционистом в искусстве быть покинутым. Кому мог понравиться такой, как он? Замкнутый, саркастичный, вечно ноющий одиночка, чья душа, казалось, была выстлана колючей проволокой. Даже Фэн Синь, явившийся полгода назад с охапкой нелепо ярких гербер, был не исключением. Ему нужна была не сложная, многогранная вселенная Му Цина, а лишь симпатичная оболочка, милая картинка для временного пользования. Все они были одинаковы: взять, насладиться, выбросить. Никто не пытался разгадать его тайный язык, прочитать стихи, написанные невидимыми чернилами в его глазах. Грустно. Просто очень тихо и безнадёжно грустно. Он раздавил окурок в грузной керамической пепельнице, последний раз окинул взглядом спящий мир за окном и захлопнул створку. За спиной осталась ночь, прохладная и равнодушная. Шаркая тапочками с выцветшими мордочками котов, он побрёл обратно в спальню, в свой кокон. На столе, залитом светом настольной лампы, лежал незаконченный рисунок. Карандашный набросок: двое на берегу, пальцы сплетены, лица обращены друг к другу, а на заднем фоне — бесконечное, спокойное море. Один из силуэтов был узнаваем. Другой… другой был просто красивой тенью, мечтой. Возможно, с Фэн Синем, будь всё иначе, он мог бы быть счастлив. Но мир «возможно» был для него закрыт. Он сам захлопнул дверь, потому что твёрдо знал: кому может понравиться такой, как Му Цин? Ответ висел в тихом воздухе комнаты, густой, неоспоримой тишиной.