Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

До какой же степени отчаяния должен дойти человек, чтобы возненавидеть само свое существование? Возможно ли, всматриваясь в бледное отражение в зеркале, всем существом своим жаждать небытия? Тихой, безболезненной кончины в полном одиночестве, где о твоем уходе узнают разве что подкроватные монстры — единственные, кому было до тебя какое-то дело. Ведь это они все эти ночи тихо поскрипывали и шуршали в темноте, составляя тебе призрачную компанию. Никто на потрепанных фотографиях не вспомнит о твоем существовании. Никто не пошлет весточки, даже в этих чёртовых социальных сетях — люди, кажется, так и не научились говорить по-настоящему. Невероятно сложно протянуть ниточку общения, когда знаешь, что ты — лишь помеха, назойливый фон в чужой, яркой жизни. Каких бы вершин ты ни достиг, ты останешься никому не нужным. Ты — всего лишь пустая, бледная оболочка, что откололась от общей массы и затерялась в тихом углу. Массы, что лишь притворяется полноценной, но на деле не способна заполнить зияющую пустоту внутри, не в силах заткнуть ту самую дыру, что беззвучно кричит в тишине. Проведя бледными пальцами по запотевшему стеклу, ты видишь лишь собственный пустой взгляд. Искорка жизни, что когда-то теплилась в его глубине, давно угасла. Сложно сказать, в какой именно миг это случилось. Возможно, тогда, когда тебя втоптали лицом в пол и безжалостно надругались над твоим телом, презрев все твои отчаянные потуги к бегству. Или, быть может, в тот день, когда на тебя выплеснули чашку горячего кофе — лишь за то, что ты, узнав о предательстве, не сумел смолчать, не смог притвориться, будто ничего не произошло. А может, душа отлетела окончательно в тот миг, когда холтер издал свой тихий, роковой писк, и все, что тебе оставалось, — это сжимать в ладони навеки остывающие пальцы. Пустые, безжизненные глаза медленно скользят по отражению и замирают на едва заметных шрамах на запястьях. Следы почти исчезли, но ты всегда помнишь, где они прячутся. Эти белесые полосы — немые свидетельства твоей слабости, отметины, подтверждающие, что ты не в силах вынести того, что уготовила тебе жизнь. И теперь выбор невелик: тихо уйти или влачить свое никчемное существование дальше. Увы, большинство способов самоубийства мучительны и отталкивающи. Потому единственным выходом остается медленно травить собственный организм. Зажав между пальцев сигарету, ты вдыхаешь в легкие порцию никотина, и на мгновение становится легче дышать. Голова пустеет, тяжесть спадает. Все, что терзало душу, будто растворяется в дыму, даруя краткую, обманчивую передышку. Но миг проходит — и яд уже не приносит былого успокоения. А возвращаться к приему лекарств не хочется: это вновь означало бы выходить в мир и выдавливать из себя подобие жизни, снова вспоминать все то, что ты так отчаянно пытался похоронить под толщей кожи. Наверное, Му Цин молчал слишком долго. Настолько, что, кажется, перешел некую точку невозврата. Люди, когда-то его окружавшие, давно отвернулись, на прощание назвав предателем. Человек, которому он рискнул открыться, одним небрежным словом растоптал его хрупкое душевное равновесие. Что ж, он не умеет говорить, как другие, не владеет искусством легких слов и притворных улыбок. Он и так изо всех сил пытался донести свое состояние до Фэн Синя, но в итоге лишь утомил его. Тот обвинил его в «тотальном контроле». Но с какого момента обычные, житейские вопросы — «ты поел?», «как спалось?», «как прошел день?» — стали означать посягательство на свободу? Когда это случилось? Может, он чего-то не понимает в этой жизни? По мнению Му Цина, тотальный контроль — это удел Се Ляня и Хуа Чэна, но уж никак не их с Фэн Синем отношения. А между ними... не было ничего по-настоящему светлого. Да и началось все спонтанно и нелепо. Возможно, виной тому его собственная, эгоистичная натура: он так устал от одиночества, что вцепился в первую же возможность от него избавиться, ухватился за призрак тепла. Самое ироничное, что ничего не вышло. У него абсолютно ничего не получилось. Он по-прежнему одинок, в своей маленькой серой квартирке, он по-прежнему взирает на собственное отражение и ненавидит его всей душой. Ненавидит настолько, что жаждет просто исчезнуть... Или... не жаждет? Может, на самом деле он хочет жить? А эти мысли — всего лишь навязчивый шепот больной души? Может, в глубине сердца Му Цин все еще лелеет надежду, что его спасут? Вырвут из этой кромешной тьмы, прижмут к груди, обнимут покрепче? Окружат такой заботой и чувством безопасности, чтобы забыть обо всех страхах? Вряд ли... Кто захочет подобрать на улице побитого, грязного черного кота? Вся шерстка его в крови и пыли, одно ухо разодрано, на лапках — старые, затянувшиеся шрамы. Кто возьмет в свой дом такое жалкое существо? Вот именно... Никто. Если разобраться, жизнь Му Цина — весьма забавный и занятный фарс. Он будто бы получает странное, извращенное удовольствие от того, что его все ненавидят, унижают, пытаются сломать и уничтожить. Особенно те, кто был когда-то близок. Ему почти нравится это одиночество, эти мысли о самоуничтожении. Он извлекает из них какое-то горькое, perverse наслаждение, которое не передать словами. И чтобы хоть как-то прочувствовать эти эмоции, чтобы сделать их осязаемыми, Му Цин берет в дрожащие пальцы ножницы и с решимостью отчаяния отрезает свои длинные, смоляные волосы. Может быть... теперь... хоть кто-нибудь... заметит, как ему плохо?.. Пожалуйста... Пожалуйста... Пожалуйста... Так больно... Пожалуйста, хоть кто-нибудь... Помогите... Тихие слезы, подчиняясь гравитации, медленно скатились по бледным, восковым щекам и упали на пол, усыпанный черными шелковистыми прядями. Его тихий крик так никто и не услышал.