Сборник : Fengqing | 风情 - Нежные шрамы / Анатомия одиночества

Фэн Синь с ужасом открыл для себя простую, но жуткую истину: новости были для Му Цина запретным плодом, ядом, поражающим его хрупкую душевную экосистему. Любое упоминание о катаклизмах, происходящих «где-то там», в том большом и жестоком мире, за стенами их уютной квартиры, могло стать спусковым крючком для внутреннего апокалипсиса. Достаточно было одного незабываемого случая в супермаркете, когда Му Цин подслушал разговор двух старушек, смакующих кровавые подробности какой-то уличной потасовки. Спустя несколько часов молчаливого, нарастающего напряжения, его накрыла такая истерика, что Фэн Синю пришлось буквально вынимать его из машины и на руках, как беспомощного ребенка, вносить в дом. Тот, уже почти обессилев, судорожно вцепился ему в плечи, прижимаясь всем телом, ища защиты в твердой мышечной стенке его спины. Даже дома он не отпускал его с целый час, сидя в немых, трясущихся объятиях, пока изможденное сознание не отключилось, погрузив его в тревожный сон. И сейчас Фэн Синь с леденящей душу ясностью чувствовал — у его котика снова сносит крышу. Виной тому был злополучный визит к Се Ляню. Хуа Чэн, словно назло, включил новостной канал, и хотя Му Цин делал вид, что поглощен чаем и беседой, всё его существо было напряжено до предела. Он сидел, застывший, лишь пальцы его бессознательно теребили рукав мягкого кашемирового свитера, превращая аккурачную вязку в комок растерзанной пряжи. Фэн Синь в ответ лишь осторожно гладил его по коленке, безмолвно транслируя единственно важное послание: «Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо». Но в голове у Му Цина не было ничего хорошего. Его внутренние кты, те самые невидимые демоны тревоги, подняли оглушительный вой. Они носились по закоулкам его сознания, опрокидывая столы спокойствия, сдирая со стен обои рациональности, выламывая двери самоконтроля. Внешне же он оставался почти невозмутим — лишь легкая бледность и застывший, устремленный в никуда взгляд выдавали бурю внутри. Он продержался до конца вечера, мужественно и молча, но едва створки лифта плавно сомкнулись, отсекая их от посторонних глаз, его пальцы мертвой хваткой впились в руку Фэн Синя. Тому не оставалось ничего иного, кроме как притянуть эту трясущуюся, напряженную сталь к себе, обвить руками его хрупкие плечи. — Ну чего ты? Всё ведь хорошо, — начал он успокаивающим голосом, но встретил взгляд, в котором плескалась настоящая, неукротимая паника. Глаза Му Цина были огромными, по-детски испуганными, полными немого ужаса перед неосязаемой угрозой. — Всё хорошо, не переживай, неужели ты мне не веришь? — Фэн Синь принялся осыпать его бледное, застывшее личико легкими, как прикосновение крыльев бабочки, поцелуями, стараясь растопить лед страха своим теплом. — Мн… верю… — выдохнул Му Цин, позволяя тому оставить короткий, успокаивающий поцелуй на своих прохладных губах. На парковке он казался уже заметно спокойнее, и Фэн Синь с облегчением выдохнул, заводя машину. Он мысленно уже строил планы на вечер: теплый чай, может быть, глупый ромком, объятия под одеялом — всё, что могло бы окончательно вернуть Му Цина в безопасную гавань настоящего. Но он даже представить не мог, что спустя час после возвращения домой, на Му Цина обрушится такой шквал отчаяния, что тот в припадке ярости и безысходности вышвырнет в открытое окно весь свой арсенал против бессонницы — и мелатонин, и сильнодействующие успокоительные. «Прощайте, шестьсот юаней… Мы будем помнить о вас…» — мелькнула в голове Фэн Синя горькая, отвлеченная мысль, пока он подхватывал на руки обезумевшего от горя котика, чье тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Он отнес его в спальню, уложил в кровать и, заключив в объятия, принялся шептать всякий успокаивающий бред — нежные, бессвязные слова, смысл которых был не важен, важен был лишь сам ритм, бархатный тембр и тепло. Но пальцы Му Цина, впившиеся в его плечи, не ослабевали, а с каждым новым надрывным всхлипом дыхание его становилось все тяжелее, прерывистее. Фэн Синь, конечно, понимал, что нервы у его возлюбленного — не стальная проволока, а тонкие, натянутые струны, которые рано или поздно могут лопнуть. Но он не думал, что в этот самый момент почувствует себя таким беспомощным. Единственным проблеском света в этой кромешной тьме было то, что Му Цин в своем отчаянии не пытался причинить себе вред — он просто плакал, изливая накопившуюся годами боль, и эти рыдания, длившиеся уже второй час, были выворачивающим наизнанку реквиемом по его душевному спокойствию. Котик уже измучился до предела. Голова раскалывалась от боли, всё тело ломило, а горло саднило и першило после первых, самых отчаянных минут, когда он еще пытался что-то стонать и кричать. Казалось, он утихал, изможденно затихая в подушке, но стоило ему на секунду перестать концентрироваться на дыхании Фэн Синя, как черные мысли снова накатывали лавиной, выжимая из его воспаленных глаз новые жгучие слезы. Фэн Синь, не прекращая своего тихого бормотания, осторожно перебрал его длинные, растрепанные волосы. Механические, знакомые движения успокаивали их обоих. Он расчел их пальцами, разделил на пряди и заплел две небрежные косички — ритуал заботы, якорь в бушующем море его эмоций. Заметив, что дыхание Му Цина наконец-то выравнивается, он потянулся к тумбочке, где лежали спасшиеся — большие, разноцветные мармеладки для сна. Спасибо небесам, они не разделили участь таблеток. Достав две штуки, он мягко поднес их к его губам. — Я знаю, ты устал, — прошептал он в его макушку, утопая носом в мягких волосах. — Но скушай хотя бы их, а то боюсь, ты снова проснешься среди ночи. Му Цин послушно, почти автоматически, принял сладкое лекарство и поднял к нему свое заплаканное лицо. Щеки его были покрыты алым румянцем от слез, ресницы слиплись, а в глазах стояла такая бездонная усталость, что сердце Фэн Синя сжалось. — Успокоился? Ты у меня молодец, смог так хорошо поплакать, — его голос был тихим и безмерно нежным. Он принялся целовать его мокрые щеки, соляные на вкус. — Теперь хоть немного легче на душе? Не переживай, всё будет хорошо. Все эти ужасы точно не коснутся нас. Ты ведь мне веришь? В ответ Му Цин лишь буркнул что-то нечленораздельное и положительное, прежде чем с глубоким, сдавленным вздохом уткнуться носом в теплый изгиб его шеи. Это был верный знак — изможденное сознание уже начинало тонуть в пучине долгожданного сна. И всё, что мог сделать Фэн Синь в этот миг, — это продолжать свой тихий, бессвязный монолог, полный любви и обещаний безопасности, нежно поглаживая волосы своего спящего котика, ставшего ему целым миром, который он поклялся защищать от всех бурь, как внешних, так и тех, что бушевали внутри.