Fourth Of July

Никогда не было хорошо - чистая попытка солгать. Я никогда не был достоин - самовнушение, оглушающее всё внутри него. Спину юноши отягощали чернила - чёрточки, счёт для ста шестидесяти семи смертей, которые окрасили его руки в алый невыводимый цвет. В ушах стояла мягкая и ласковая тишина, впервые за столь долгое время он не слышал неведомо откуда взявшийся звон. Босые ступни ещё прикасались к бетонному полу, холод которого не скрыть за ламинатом, собственно, как и отчаяние Гнезда. Спрятанные под одеждой шрамы на внутренних сторонах его бёдер, оставленные острым лезвием, покоящимся в столь же резких прикосновениях навечно запачканых пальцев, испещрённых шрамами. Именно они шептали о том, что его тело оскверняли не один десяток раз, выстраиваясь в плотную шеренгу. "Боюсь папаша и правда умел обучать игре на фортепиано" - усмехнулся парень в своих приятно глухих мыслях. Последний из "детей" и близких ему людей наконец обрели свободу, в которой нуждались, словно в глотке воздуха. А он? Он остался, хотя мог уйти вместе с...не важно. Столь грязный грешник не имеет шанса надежды на искупление. Не важно и какие причины привели его к этим убийствам. Парень никогда не будет достаточно богоподобен, дабы вершить судьбы людей и определять достойны ли они открыть глаза, приветствуя новый день. Поэтому прямо сейчас перед ним стоит столь хлипкая табуретка. Поэтому его глаза представляли собой лишь пустое, прозрачное, ничего не стоящее стекло. Выбрав отложить судный день и взять ответственность за благополучие въевшихся в душу (или ту крошечную частичку, что от неё осталась) друзей, он сдерживал столь сильные порывы отвращения к своему существу. Сейчас все они в безопасности, там где их утешат, стирая солёные слёзы со щёк. Ему не стоит о них беспокоиться. Потому он легко ступает на табуретку, одевая на шею пока не затянутую удавку. И вот ноги выполняют свою последнюю миссию отталкивая единственную опору... Четвёртого июля Эмили опоздала, застав лишь посиневшие губы и сомкнутые на веки глаза. Оплакивая охолодевшее тело она лишь ласково, подобно тишине шептала, мягко похлопывая и покачивая, словно младенца: - Спи мой маленький птенчик, спи моя маленькая звёздочка, ты достоин отдыха, которого так терпеливо дожидался. Теперь всё будет хорошо... Зло, оно распространилось как лихорадка, погрузив в себя всё на своём пути. Это была ночь, когда ты умер, мой дорогой спаситель, ведь все мы когда нибудь умираем.