рожденные под одной луной

Anno Domini MDXXV, mense Septembri

В четырнадцатый день того месяца, в час двадцать третий ночной, родися младенец мужеска пола. И был рождён он при свете единой луны, когда звёзды пребывали в ясности и ночь держала свой покой.

И в ту же стражу ночи, но уже в пятнадцатый день месяца, на двадцатой минуте первого часа, другой младенец явися миру. И хотя число дней изменилось, но светило небесное, луна та же, хранила его.

Так вышло, что два младенца рождены под единым небесным взором, в лоне одной ночи, под единым сиянием луны, дабы судьбы их были отмечены не разлучением, но общим светом.

***

Тем утром на правом берегу Тибра, по ту сторону реки, в небольшом, но древнем районе Трастевере, вовсю кипела жизнь. По узким улочкам, вымощенным камнем, носились люди: крестьяне, рабочие и множество рыбаков, закупающихся в только-только открывшихся лавочках, стремящиеся успеть и на торжище, дабы набрать провизии перед отплытием. В воздухе витал аромат свежеиспеченного хлеба, терпкого вина и древесного дыма, слышны были громкие разговоры прохожих, да детский смех.  В мастерской же Лио Фелициуса, в дружеских устах нарекаемого просто Феликсом, было удивительно тихо.  Просторная зала освещалась небесным светочем. Лучи, пока еще не так ярко как днём, падали из широкого окна на эскизы и наброски учеников, оставленные вдоль стен. Задевали гипсовые слепки статуй, еще не завершенные, не доведенные до идеала. Пахло краской, маслом и смолой, — всем тем, что любили использовать в работе молодые творцы, которые должны были явиться через час.  Сам Феликс из мастерской и не уходил. Рисовал до поздней ночи, сгорбившись над фресковым сводом, при свете лишь одинокой свечи, да так и уснул, когда та уже догорела и усталые глаза перестали хоть что-то различать. И сейчас, рассматривая свой ночной труд, мог лишь гордо улыбнуться. Не зря его считали одним из самых талантливых сыновей божьих. Юноша бросил взгляд в сторону окна, вдоволь наглядевшись на свое творение и принялся изучать суетливый район. Он любил это место. К Трастевере всегда тянуло. Остановившись здесь пару зим назад, Лио был покорен узенькими улочками, древними постройками и, в особенности, людьми. Свободными, счастливыми, живущими для себя. И когда давно знакомый пастор пригласил его для консультации по восстановлению древней церкви Санта-Мария-ин-Трастевере, что как раз находилась в этом восхитительном месте, он согласился не раздумывая. Чувствовал, что должен. Сердце велело. Ныло и звало в сие место, будто здесь, в живом воплощении Рима, кто-то о знаменитом художнике денно и нощно грезил. Феликс просто не смог противиться чужому зову, отчего уже сам прогуливался меж каменных зданий и архитектурных памятников, стремясь разыскать того, по кому так изнемогло собственное сердце.  Зов голодного живота в моменте отогнал все думы. Юноша поправил на себе полотняную рубаху, встряхивая с нее красильный прах и, прихватив с собой кошель, где тут же зазвенели золотые монеты, ударяясь друг о дружку, отправился на торжище, закупиться съестным.  На улицах его встретил людской гомон, напевы бродячих музыкантов, заседающих на площади, да топот копытный, раздающийся с мостовой. Феликс шел не спеша. Разглядывал улочки, спокойные лица прохожих, здоровался с теми, кто узнавал молодого творца, перекидываясь с ними парой слов. Таким размеренным ходом он и добрался до лавки пекаря. Открыл скрипучую деревянную дверь, уже готовый здороваться с господином Хан Суном, но замер, увидев за стойкой молодого юношу, вместо давнего пожилого знакомого.  — Добро пожаловать, мессере. Чего ищет ваше сердце? — звучит урчащий голос, обладатель которого покоряет художника напрочь в то же мгновение. На белоснежной полотняной рубахе поверх туго повязан фартук, выделяя стройный стан и могучие плечи. Шоколадные кудри собраны в низкий хвост, пару прядей из которого обрамляют божественной красоты лик. Его светлые очи с любопытством глядят на застывшего посетителя, а меж алых уст пробегает юркий язык, заставляя огонь в груди художника немыслимо разгореться. Руки начинают дрожать от желания схватиться за кисть и каждое полотно в собственной мастерской украсить столь величественным и потрясающим образом.  — О, господин Лио, рад встрече с вами. Давно вы не одаривали мою скромную лавку своим присутствием, — разрушая странную атмосферу между двумя юношами, в помещение заходит хозяин, протягивая раскрытые для объятий руки к парнише. Тот, проявив вежливость, отвечает на жест, сумев наконец оторвать взор от румяных щек и чувственных губ. — Увлекся работой над фреской, мой дорогой друг, — худое лицо пекаря озаряется улыбкой и он понятливо кивает. Молодой творец смотрит на собеседника, но не может перестать бросать быстрые взгляды на ангела, не понимая, отчего же сердце готово выпрыгнуть из груди.  — Ох, я совсем забыл вас представить, — осекается старик, — это мой прямой наследник, Хан Маттео Джисон.  Названный коротко кивает, выходя из-за прилавка, вытирая руки о фартук, висящий на тонкой талии, и делает несколько шагов, протягивая ладонь вперёд.  — А это — наша гордость, Лио Феликсис, художник, одаренный самим Богом.  Он пожимает протянутую руку и чувствует искру, пробежавшую по телу. И, судя по испуганному взору шоколадных омутов, его новоявленный знакомый ощущает те же эмоции.  — Рад… встрече с вами, — тихо звучит мелодичным голосом, заставляя внутри все сжаться и вывернуться наружу.  — Словами не описать как рад я, — хрипло выдыхает Феликс, с превеликим трудом отпуская нежную ладонь.  — Вы теперь будете много видеться. Мое дело переходит к сыну. Ухожу на заслуженный отдых, — старик с гордостью оглядывает лавку, свое творение, над которым трудился многие годы.  — Отцу льстит, что я способен его заменить, — тихо отвечает Хан, трепеща ресницами под горячим взором художника, — но я лишь учусь.  — Мой сын слишком скромен, — перебивает мужчина, — его изделия ничем не хуже моих. На вкус даже лучше, я бы сказал.  — Тогда, — мягко усмехается Феликс, — мне стоит наведываться сюда чаще.  Юный пекарь краснеет, но коротко кивает, одобряя эту мысль.  Мужчина что-то продолжает говорить, но завороженные друг другом юноши не способны услышать ни слова. Их сердца словно бы стучат в едином ритме, заглушая шум остального мира.  Старик, вспомнив о бродящемся хлебе в кладовой, что-то фырчит себе под нос и уходит, оставив их наедине.  Атмосфера в помещении тут же сменяется. К витающей в воздухе неловкости примешивается что-то иное. Искрящееся, словно звезды на ночном римском небосклоне, тянущее снова дотронуться, обнять, прижаться. Сделать хоть что-нибудь.  — Вы… правда будете приходить? — почти шепотом. Тихим, неверящим, но удивительно нежным голосом.  — Если не буду… сердце, боюсь, зачахнет от тоски, — говорит как есть. Впервые настолько честно и открыто.  И губы Хана медленно растягиваются в улыбку, заставляя внутренне задрожать и возжелать лишь одного — видеть ее каждый день на протяжении вечности.  Они глядят глаза в глаза, каждый с ощущением, что знакомы множество десятилетий, не меньше. Будто бы их разлучили когда-то давно из-за неправильности чувств и лишь теперь позволили воссоединиться вновь. Словно Боги устали наблюдать за страданиями и смиловались. — Вы рисуете? — интересуется мягко, проникновенно. Сияя глазами и будто бы в душу ими же заглядывая.  — Пытаюсь. Говорят, что получается неплохо, — его нарекали лучшим художником эпохи Возрождения, но Лио не хотел бахвалиться. Он считал, что человека красит скромность. А перед молодым красавцем хотелось выставить себя в лучшем свете.  — Никогда не видел, как люди рисуют. Только готовые картины, — мечтательно и немного грустно выдыхает, заставляя сжаться сердце.  — А желаете?  — Конечно.  — Тогда приходите в мою мастерскую. В любой день. Тихий кашель старого пекаря, раздающийся за стенкой, прерывает момент. Сын того растеряно моргает, восхитительно краснея и отводя взгляд.  — Мне, к великому сожалению, уже пора, — грустно выдыхает художник. Он ловит взор печальных очей и жалеет, что не может остаться здесь навечно.  Феликс бросает последний короткий взгляд на свое воплощение идеала и медленно разворачивается, выходя за дверь. Забыв напрочь о том, что хотел закупиться хлебом, в мыслях сохранив лишь мягкий образ сына пекаря.  

***

Феликс тихонько выдыхает, раскрывая двери в момент полюбившуюся ему лавку, да тут же чувствует как сжимается сердце, замечая за прилавком того самого, о ком не мог перестать думать ни мгновения. — Добро… пожаловать, — с энтузиазмом начинает пекарь, тут же тушуясь, когда замечает, кого именно занесло к нему теплым римским ветерком. — мессере Лио… я боялся, что вы не придете.  Говорит честно, не тая. И смотрит так, что все внутри переворачивается от чувств верх ногами. Феликс даже не представлял, как за эти несколько дней успел соскучиться по юноше.  — Я ведь обещал. А свои обещания всегда держу.  Снова глаза в глаза. Воздух искрит между ними, требуя подойти ближе, соприкоснуться, прижаться. Художник не понимает, почему этот юноша так волнует его сердце и давно одинокую душу, но уйдя из пекарни в прошлый раз он не сумел найти в себе сил перестать думать о нем ни на мгновение.  — Как… как ваша работа над фреской? — опускает взгляд, принимаясь протирать стойку, блеск которой и так видно издалека.  — Плохо, — признает, двигаясь вперед, повинуясь голосу чувств, что мечтают оказаться ближе к человеку, к которому нестерпимо тянет. — Не могу думать ни о чем. Перед глазами стоял лишь ваш образ.  — Ох, — замирает юноша, очаровательно краснея крохотным носиком. Русая прядь падает ему на глаз, переливается золотом и очаровывает Феликса все сильнее. — Я… я не знаю, что сказать.  — Скажите мне, — начинает художник, парой широких шагов добираясь до деревянной стойки, опираясь на нее руками. Вдыхает запах жареного хлеба и солнца, исходящий от юноши, и придвигается близко-близко. Пекарь не отходит. Напротив, наклоняется. — Пойдете ли во со мной на прогулку, Джисон? Обрадуете меня своим присутствием? Сердце творца трепещет, боясь отказа, а глаза не способны оторваться от созерцания пухлых губ, что терзаемы зубами в волнении.  — Пойду, господин Лио. 

***

Закатные лучи освещают главную достопримечательность Трастевере — большой фонтан, вокруг которого толпятся жители, пришедшие кто посудачить, кто набрать воды. На оранжевом свету переливается цветная мозаика, коей обделан  фасад, а в воздухе слышен аромат рыбы и спелого винограда.  Джисон в свете спускающегося солнца напоминает ангела, сколь грешны не были бы подобные мысли. У Феликса снова дрожат руки от желания юношу зарисовать. Такая красота не может пропасть почем зря. Ее нужно сохранить, чтобы любовались веками.  — Отец говорил, что вы очень талантливы, — бросает короткий взгляд, хлопая невообразимо пушистыми ресницами.  — Всего-то простой держатель кисти, не более.  — Не преуменьшайте своих трудов. Уверен, что ваши руки создают шедевры, — хмыкает с долей дерзости, которую Феликс находит просто очаровательной. Они доходят до одинокой узкой улочки, через которую редко пролегает путь жителей, и замедляют шаг, медленно прогуливаясь. Идут так близко, что Лио чувствует жар, исходящий от чужого плеча сквозь хлопковую рубаху.  Из-за близости Тибра отчетливо слышится шум воды, смешивающийся с мелодией уличных музыкантов, что создает невероятную атмосферу.  Огонь в груди с каждым взглядом, с брошенным словом, движением, разгорается сильнее. Феликс не понимает, почему так тянет к юноше, которого он знает лишь пару мгновений, но ответный позволяет понять, что чувствует он это не один. — Такие слова из ваших уст могут заставить меня загордиться.  — Имеете на это полное право.  — Но ведь вы не видели моих работ. Может я бесталанный маляр, коих тысячи, — на его слова отрицательно машут головой, заставлял подпрыгивать русые кудри.  Зарыться бы в них носом, да вдохнуть полной грудью запах шелковых волос.  — Ни одного из этой тысячи не нарекали одаренным самим Богом, — коротко и понятно изрекает юноша, улыбаясь художнику.  Они прохаживаются пару мгновений в молчании, бросая друг на друга короткие волнующие взгляды, думая каждый о том, как прекрасен другой.  — Давно хотел спросить у вашего отца, но никак не находил возможности, — начинает Лио, заставляя Хана любопытно вскинуть голову, — как вы оказались здесь, в Риме? Не сочтите за грубость, но ведь крайне редко встретишь кого-то азиатской крови в наших местах.  — Ох, за это надо благодарить нашего дедушку, — улыбается Джисон, проводя пальцами по красному кирпичу, коим был облицован старый красный дом, мимо которого они ступали, — он продавал украшения, сделанные своими руками и был знаменит на весь Чосон. Жил безбедно, но тосковал из-за однообразия и одиночества. Матери с отцом давно не было на этом свете, любимого сердцу человека он не имел, и привязан к дому не был. И когда до Ханяна, где он засел, добрались слухи об арабских караванщиках, торгующих на рынке Нинбо, отправился туда не медля. Неведомым мне образом сдружился с ребятами оттуда, да уговорил их взять его с собой. Отплыл с новыми знакомыми, побывал на индийских землях, в Каире, и добрался до Александрии, где познакомился с венецианскими купцами, покорил их своими изделиями, сдружился и отправился в дальнейший путь уже с ними. — Джисон сосредоточенно хмурится, видимо пытаясь вспомнить детали истории, а Феликс находит это очаровательным. Как, в целом, и все остальное в этом парнише. — Так оказался в Венеции. Жил пару месяцев в небольшой деревушке, где познакомился с молодой итальянкой, моей бабушкой, что пришла навести свою матерь. Они влюбились в друг друга. И дедушка с ней отправился в Рим, не желая разлучаться. Папа рассказывал, что он любил говорить, что семь лет добирался до нее, но был готов пройти весь этот путь заново без секунды на раздумия, если в конце его снова ждала бы встреча с бабулей, — на этом моменте лицо Хана озаряется такой нежной улыбкой, что Лио замирает даже не дыша, глядя на него и не в силах насмотреться. — Спустя несколько лет родился мой отец, а потом уже и я, которого и назвали в честь дедушки. Вот такая история.  — Вас назвали в его честь? — удивляется художник.  — Да. Я, как и он, родился ночью четырнадцатого сентября, но на пятьдесят пять годов позже.  — Четырнадцатого сентября…. Какого года, Джисон? — замирает, пытаясь осознать происходящее, не в силах поверить в сказанное, заставляя опешившего юношу сделать тоже застыть. Сердце норовит выскочить из груди, а тело все пылает в ожидании услышать ответ.  — Тысяча четыреста восемьдесят третьего. А что? Что-то не так? — он заламывает свои красивые густые брови и придвигается к художнику, осторожно протягивая к нему руку, но замирая на полпути в сомнении. Не понимая, имеет ли право на столь откровенное прикосновение. — Все так, мой прекрасный, — выдыхает Феликс, сам хватая чужую горячую ладонь и сжимая в своей, заставляя пекаря покраснеть с головы до пят. — Наша встреча — судьба. Теперь-то я в этом уверен.  — Я не понимаю… — Вы родились четырнадцатого? — тот кивает, все еще недоумевая, — а я, свет очей моих, пришел на этот свет пятнадцатого сентября тысяча четыреста восемьдесят третьего. — Ох, боже, — дрожит Джисон, широко раскрывая большие глаза, сжимая чужую ладонь в своей сильнее, — не может быть… неужели бывают такие совпадения? — Я не верю в совпадения, родной, я верю в судьбу, — выдыхает Феликс, улыбаясь. И, наконец позволив себе вольность, пальцем свободной руки заправляет русую кучерявую прядь за маленькое ушко. Так и стоят. Рука в руке, глаза в глаза. Не веря, что жизнь так нелепо и глупо их свела, но теперь понимая природу своей незримой тяги друг к другу. 

***

В очередной раз за неделю Феликс отворяет двери полюбившейся пекарни, сразу улыбаясь, когда замечает знакомого юношу у прилавка, что с сосредоточенным лицом возится со своим рабочим фартуком.  — Добро пожаловать, мессере. Чего ищет ваше… сердце…?— звонко щебечет Джисон, лишь на конце фразы поднимая голову, чтобы разглядеть своего гостя и спотыкаясь на, казалось бы, давно выученном наизусть приветствии. Тут же чувствует, как сердце начинает стучать, норовя сбежать из груди прямо в талантливые руки художника.  — Вас. Мое сердце ищет вас, дорогой мой пекарь, — признает с улыбкой, делая шаг вперед.  — Осторожно, господин. Заговорите меня и весь Трастевере на ужин получит сожженный хлеб, — смеётся, неловко отводя глаза в сторону, все также по-глупому держа в руках ремешки фартука.   — Бросьте, — усмехается Лио, проходя вперед, но не останавливаясь у стойки, а идя дальше, к самому пекарю, удивляя. Перехватывает осторожно лямки из его рук и осторожно завязывает, заставляя перехватить дыхание и замереть. — Сомневаюсь, что даже с большим желанием с вашим талантом к готовке можно испортить хоть что-то.  Феликс затягивает узелок, мягко проводя рукой по тонкой талии, не желая прерывать момент, но вынужденный из-за правил приличия.  Отходит обратно к другой стороне стойки, продолжая смотреть своими большими глазами, а Хан чувствует как неумолимо тонет в этом юноше, которого сама луна послала для него, уже, кажется, без шанса на то, чтобы всплыть. — Я пришел не просто так, Джисон. И даже не за хлебом, как можно было бы подумать, — усмехается, поправляя отросшие русые пряди, что уже доходили до плеч, гипнотизируя пекаря этим жестом. И, не задумываясь ни на секунду, тут же выдает цель визита. — Хотел бы запечатлеть ваш образ на одной из своих картин.  — Я… — Хан теряется, не зная, что говорить. Чувствует, как печет уши, понимает, что и они, и лицо точно покраснели. — Станьте моей музой, Джисон. Молю. — говорит с придыханием, опираясь на преграду между ними, выглядя настоящим безумцем в этот момент. Но Хан не боится, нет. Он трепещет. Дрожит всем тело, представляется как останется с художником наедине и сможет увидеть то, как он работает.  — Но я ведь совсем не умею… не знаю как, — звучит неуверенно, кусает губы и перебирает собственные пальцы.  — Не надо ничего уметь, Джисон. Просто сидите и будьте собой, а я все буду делать сам. Но, прошу, соглашайтесь, — уже буквально умоляет, заламывая брови и чуть ли не подпрыгивая на месте от напряжения, — я не могу уже. В голове который день лишь ваш образ, ничего более. Пытаюсь нарисовать ваше красивое лицо по памяти, но не могу, отчего разрываю уже который холст. Я скоро свихнусь, Джисон. Свихнусь без вас, мой божественный.  Слова заставляют начать гореть заживо. Чужие чувства слишком похожи на то, что испытывает он сам, ибо образ молодого художника точно так же отказывался покидать его мысли, поселившись там, видимо, на долгие годы вперёд.  Поэтому, он не мучает долго бедного юношу и, цепляясь взглядом за веснушки на крохотном носу, выдыхает:  — Хорошо. Я буду. Буду вашей музой.

***

Феликс думает, что все еще спит, дрожащей рукой вырисовывая на белоснежном холсте уже столь знакомые черты юноши, что с горящими глазами оглядывает все вокруг, сидя на мягком стуле.  Джисон в его мастерской смотрится до жути правильно. Будто здесь и должно было быть его место все это время.  Он приходит ранним утром, до открытия пекарни. Неловко заходит внутрь, тихо здороваясь, а затем нежно улыбается, ловя взгляд художника. Не перестает затапливать комплиментами, видя несколько незавершенных работ и ту самую фреску, которую Лио был вынужден забросить из-за помешательства на юношеском образе, что преследовал его даже во сне. И слова Джисона, в отличии от тысячи и тысячи людей до этого, убеждают, что он действительно талантлив.  И сейчас, перенося образ на холст, он пытается вложить в работу весь свой талант и мастерство, с трудом заставляя себя не трястись от переполняющих чувств.  Прорисовывает кудрявую прядь, упавшую на лоб, когда замечает, что Хан, явно устав сидеть в одном положении, совсем незаметно морщится.  — Вы можете немного разомнуться, если устали, — откладывает в сторону кисть, мягко улыбаясь, когда юноша кивает на его слова и встает с тихим вздохом, делая пару шагов на месте, чтобы разогнать кровь в ногах.  — А можно посмотреть? — немного неуверенно спрашивает, кусая губу и смотря исподтишка.  — Конечно. Подходите.  Феликс немного отодвигается на своем стуле, тоже вставая и приглашает пекаря к мольберту, с наслаждением вдыхая запах красок, перемешавшийся природным ароматом, когда тот подходит ближе. Неужели это она, страсть, о которой любят говорить пьяные солдаты в трактирах? Ведь ни одного человека до этого творцу не хотелось залюбить и заласкать до сорванного голоса. А Джисона хотелось. И до ужаса сильно. — Господь всемогущий, неужели это я? Такой красивый? Не может быть… — не веря вопрошает Хан, видя настоящее произведение искусства, но явно не себя. Не мог быть этот большеглазый юноша, походящий на принца, им. Обычным пекарским сынком из маленького райончика на западном берегу Тибра. Невозможно. — Не может, — подтверждает художник, — потому что вы — намного, намного прекраснее. Но никакие краски не способны передать это, к моему огромному сожалению, — мягко улыбается, заглядывая в краснеющее лицо.  — Феликс…  — Вы, Джисон, мое личное наваждение. Дар свыше, если можно так сказать. Я видел много юношей, много дев, но никто не покорял меня так сильно. Никто не был даже на толику красив как вы, — переходит на шепот, будто боится, что кто-то их услышит и прервет очарование момента. Нельзя. Эти слова и чувства принадлежат только им. Феликс отказывается делить их с кем-то другим. — Вы… как вы можете так говорит, господин. Будучи таким… таким… волшебным? Сами ведь выглядите так, будто с небес к нам снизошли и просто по пути потеряли крылья, — он, смелея, подходит ближе, оставляя между ними жалкие крохи расстояния. Чувствует жаркое дыхание художника на своих губах, видит его глаза, два глубоких омута, и звездное небо, раскиданное на медовых щеках и маленьком носике. И чувствует немыслимое притяжение, что с первого дня их встречи становится лишь сильнее. Будто рождение в общую ночь было действительно не простым совпадением, а событием, определившим их судьбу. — О боги, Джисон, — сердце Феликса горит в груди, отбивая громкий и четкий ритм. В голове нет ни единой мысли, о том, что происходящее здесь и сейчас может быть неправильным, что скоро придут ученики и могут их застать в столь интимной обстановке, нет. Один лишь пекарский сын захватил все. И голову, и сновидения, и сердце. По телу разливается сладкая нега, а изо рта до ужаса смело вылетают слова, которые так долго он держал при себе, — разрешите вас поцеловать. Пожалуйста — Целуйте, — отвечает тут же, сам уверено делая еще один шаг ближе.  Они сталкиваются носами. Чувствуют искрящий между ними воздух и почти одновременно решаются сделать то, о чем грезили ночами.  Непонятно, кто первым наклоняется, но уста обоих юношей встречаются. Едва-едва, будто бы они сами не верят, что могут быть к друг другу так близко. Поцелуй длится мгновение, он легкий, будто дуновение летнего ветерка, идущего с Тибра, но откровенности в этом коротком действии больше, чем во всех признаниях, сказанных словами.  

***

Джисон смущенно ежится под внимательным взором карих очей и не понимает, какие силы заставили его в очередной раз согласиться на феликсову авантюру.  Ох, врет. Нельзя было отказать этой белозубой улыбке и очаровательным бровкам, изогнутым домиком. Бог не одарил его подобной силой. Вот и сидел теперь в очередной раз пекарский сын в удобном кресле, освещаемый лучами закатного светила, падающих из большого окна и вслушивался в движение кисти по холсту.  Он бродил глазами по помещению, ни за что не цепляясь надолго, уже успев изучить все вдоль и поперек. Ибо заходил в это место за последние пару недель даже чаще, чем в отчий дом. Стены мастерской юного творца хранили в себе множество часов разговора, общие эмоции, горячий шепот, жаркие объятия и трепетные поцелуи, что разливались по телу сладкой негой.  Улыбается фреске, которой не переставал восхищаться с тех пор, как увидел, заставив покрыться румянцем Феликса, которого подобные оды уже давно не должны были удивлять, но из уст важного сердцу человека имели слишком большое значение.  Обращает внимание на переполненную банку с кистями и отмечает мысленно принести в следующий раз собой одну, чтобы сделать работу юноши чуть удобнее. Думает, что надо вытереть пыль с его рабочего стола, да постирать диванный плед. Интересуется всем, лишь бы не смотреть на самого художника, ибо сосредоточенный Феликс вызывал чуть ниже живота слишком странные ощущения, подобные тем, что Хан испытывал, когда во время переплетений их языков руки творца опускались чуть ниже спины.  — Скажите честно, Джисон, вы — ангел? — вопрошает с придыханием, откладывая в сторону краски с кистью, заставляя неожидавшего юношу покрыться румянцем. — Простые смертные не могут быть столь красивы.  Встает и не отрывая взгляда идет к своей музе, чтобы встать напротив и трепетным движением пальцев заправить кудрявую прядь за ухо. Ладони он не убирает, гладит нежную щеку и улыбается, глядя в глубокие глаза.  — Вы же можете, мессере. Глядят очи в очи. Джисон прижимается к теплой немного мозолистой ладони, и делается ему ужасно хорошо от подобной близости жаркого тела. Сам восхищается тому, как близок стал ему молодой художник, что в их райончике был на устах у всех старушек. Завидный жених, дружелюбный и вежливый со всеми, готовый помочь каждому нуждающемуся. Не человек, нет. Чудо в людском воплощении. Посланный свыше, предназначенный самими небесами. Не зря они родились под одной луной. Джисон в одиннадцатом часу четырнадцатого сентября, а Феликс в половине первого уже пятнадцатого, когда сутки уже успели смениться, но ночь еще нет. Что это было, если не судьба? Они и ощущали себя так, будто были созданы друг для друга. Понимали с полуслова то, что до конца изо рта вылететь не успело, чувствовали умиротворение просто молча прогуливаясь рука об руку, и тосковали каждую секунду, пока не виделись.  Лио любил романтично смотреть на звезды, держа его за ладонь, и шептать о том, что Хан — его муза. Главное вдохновение, стимул работать. Ведь после появления Джисона в его жизни, он не выпустил кисти из рук. Картину за картиной рисовал, и на каждой был запечатлен образ пекарского сына. Потому что не мог иначе. Эта немыслимая красота заслуживала быть на каждом листе бумаги, холсте и стене, говорил художник.  Феликс смаргивает наваждение, да медленно наклоняется к замершему юноше, прижимается горячими устами к устам напротив, заставляя слегка вздрогнуть, да тут же расслабиться всем телом. Для Джисона, выросшего в отцовской лавке, в строгости и контроле, в отличии от свободного нравами художника, что исколесил всю Италию, были чужды такие интимные и свободные жесты, но он не мог сопротивляться собственным чувствам, которые взывали к уму и требовали ответить на чужие мягкие касания. Приподнимается с кресла, чтобы Лио не приходилось изгибаться в три погибели, и осторожно притягивает юношу к себе за шею, медленно двигая губами, будучи неопытным и просто повторяя движения за раскрепощенным художником. Жар любовный окутывает все тело, а ноги подкашивает, когда горячие ладони творца ложатся ниже спины, поглаживая через хлопковую ткань.  Воздуха не хватает. Чужие действия кружат голову, а язык, вдруг неожиданно проникающий внутрь, заставляет всхлипнуть и сжать на худых плечах руки сильнее.  — Любовь моя, — шепчет Феликс разрывая сладостное действо, прижимаясь к горячему лбу своим, деля дыхание с юношей,— позвольте сделать вам хорошо. Позвольте показать как велики мои чувства. Хан, с трудом стоящий на ногах, лишь молча кивает на все слова, понимая, что в этот момент готов позволить Лио абсолютно все. Коль даже в гиену огненную забрать захочет, он согласится. Отчего и ступает следом за художником к маленькой дверце в углу мастерской, оказываясь в крохотной спальной комнате юноши, где они уже множество раз лежали в объятиях, размышляя о будущем, а в эту грешную ночь станут только ближе.  Феликс с трепетом и легким дрожанием рук тянет его к заправленной кровати. Укладывает, ложась сверху и внимательно смотрит, большим пальцем оглаживая все лицо.  Смотрит и тонет. В волшебный глубоких глазах, покрасневших губах и бордовом румянце на щеках, что сам любит помечать жаркими прикосновениями. Не может насмотреться на кудри, раскиданные по постели, просто не верит, что подобное благословение снизошло до него. Хочет залюбить, обнять и укрыть в собственной мастерской, чтобы только они вдвоем остались, а весь остальной мир, чужеродный и шумный, был в стороне. Ловит ответный взор, а в нем — те же чувства и мысли. И в этот момент просто не может удержаться и приникает вновь. Гладит тонкий юношеский стан и трепещет, чувствуя ловкие пальцы в своих волосах. Снова языком проникает, медленно изучая. Ласкает нёбо, кромку зубов, заставляя Хана прижиматься к нему и тихонько издавать такие звуки, подобных которым не способны выдавать ни одни музыкальные инструменты. Слышит биение собственного сердца и второго, звучащего ему в такт.  С трудом отрывается от ласки, лишь потому, что кислорода перестает хватать. Но не может оторваться от чудесного тела, лежащего на его ложе. Оттого и переходит с поцелуями на шею, касаясь со всей нежностью, что в нем хранится, вдыхая уникальный запах медовой кожи, от которого стал зависимым ужасно быстро.  Опускается к ключицам, открытым благодаря широкому вороту рубахи. Облизывает, кусает, и на каждое свое действие получает отклик в виде звонкого короткого стона, да нетерпеливых ерзаний по постели.  — Феликс… — зовет тихо пекарский сын, откидываясь на подушки, со стыдом прикрывая лицо ладонью, заставляя художника прервать все действа.  — Да, свет моих очей. Что случилось? Я сделал больно? — волнуется, нависая сверху, стараясь заглянуть в глаза. Получает в ответ быстрые махи головой из стороны в сторону, да смущенный писк.  — Я… так жарко. Там.. так жарко, — тянет плаксиво, свободной рукой коротко взмахивая в сторону льняных штанов, в области паха сильно выступающих вперед. А Феликс выдыхает, облизывая губы, чувствуя как сам дрожит всем телом от совершенно такой же проблемы.  — Знаю, дорогой. Сейчас помогу нам обоим, — с придыханием шепчет в алое ушко, прижимаясь к распухшим устам, руками пробирается под рубаху, оглаживая крепкие мышцы, а затем спускается ниже. Развязывает шнурок, приспуская нижнюю часть одежды вниз вместе с бельем, да проделывает тоже самое и со своими вещами, одновременно с этим проникая языком дальше, чем когда-либо во время их поцелуев, заставляя Джисона снова впиться в плечи. Обхватывает рукой оба их возбуждения, ужасно жалея, что не может разглядеть сей прекрасной картины из-за недостатка лунного света, падающего из мелкого окна, да громко стонет в губы напротив, когда по всему телу прокатывается волна удовольствия из-за соприкосновения органов. Юношу под ним выгибает дугой от сладостной муки и ощущения чужого естества на своем. Ему кажется, что он делает что-то греховное, чудовищное, но не может не опустить свою руку к чужой, помогая доставить им удовольствие. Они целуются ужасно грязно, пачкают лица слюной и двигают ладонями в рваном темпе, постанывая и вздрагивая от каждого соприкосновения текущих головок и шлепков яиц друг об друга.  Феликс не выдерживает первым. Напрягается как струна, громко вскрикивает прямо с хановым языком во рту, и сделав резкий толчок им в кулак, изливается, дрожа всем телом.  Джисон видит в свете успевшей выйти луны его распахнутые, заволоченные страстью, совершенное лицо, с прилипшими от пота прядями на лбу, и заканчивает следом, не в силах сдержаться от такой красоты перед собой. Чувствует в этот момент такое наслаждение, заполняющее каждую клеточку тела, что кажется, будто он на мгновение вознесся на небеса и вернулся обратно. Дышат тяжело, пытаясь прийти в себя. Феликс валится сверху, придавливая, опаляя горячим дыханием ключицу, на которой тут же оставляет короткое прикосновение губ.  Хан гладит мерно поднимающуюся спину и разливается в блаженной улыбке, вдыхая запах масляной краски, пропитавший чужие волосы.  — Стань моим, Джисон, — шепчет Феликс, вслушиваясь в стук юношеского сердца. — Только моим, ангел. Не смогу без тебя. Признается под лунным светом, весь пропотевший, с липкой от последствий их чувств ладонью. Признается, считая этот момент самым подходящим и правильным.  — Стал давно, — в миг шепчет ответно, поглаживая затылок. — В тот самый момент, когда ты раскрыл дверь в пекарню. Одновременно с этим отворив ее для себя и в мое сердце. Поворачивает лицо замершего художника к себе, да мягко целует, вкладывая всю свою любовь в это действо.  А свою Лио Фелициус, в дружеских устах нарекаемый просто Феликсом, вложит в картины, на каждой из которых будет рисовать лишь одно лицо.