Модная пьеса

— Ну посмотри, ведь я же потолстела… А Пьеро вот глядел на Мальвину и в упор не видел, где это она потолстела. Она была такая… вернее, казалась такой… воздушной, неземной, недосягаемой. Пьеро-то знал, что на самом деле она была самой нежной и самой земной из всех них; знал, какими ласковыми были ее руки, какими добрыми — слова. И вообще она была самая-самая, самая красивая и чудесная девочка на свете… А она, оказывается, совсем не так это видела. Она, оказывается, смотрела на себя в зеркало и видела там не белокожую небесную куклу, а обычную заурядную девчонку, в чем-то даже — уж этому Пьеро и поверить было трудно — не красивую и не идеальную. На голове у нее, оказывается, был синий веник, а лицо, оказывается, было как у бледной поганки (или еще как у бледной моли, так она тоже любила говорить), и губы на этом лице были, оказывается, почти не видны, а глаза были слишком маленькие, а руки слишком толстые, а ноги кривые, а… — Мальвина… Вот когда ее было не остановить — так это когда она стояла перед зеркалом. Особенно перед самым выступлением или репетицией. А сегодня репетиция была важная: сеньор Карабас написал новую, модную пьесу про любовь — и кому, как ни Пьеро с Мальвиной в ней участвовать. Любовь в этой пьесе не была несчастной, как всегда бывало у Пьеро, а просто — сложной. Там были и долгая дорога, и романтические песни — на этот раз не про малину и не про ангину, а про то, как он сделал бы для Мальвины все что угодно и пошел бы куда угодно, что в равной степени было правдой, однако… что-то в этом было не его. Если бы его попросили написать пьесу про любовь, то он бы написал, как они с Мальвиной живут в маленьком домике рядом с театром и любят друг друга тихо, молчаливо; про то, как она гладит его вымытое от белой краски лицо, а он — поет ей тихую-тихую серенаду про луну и небо, едва дергая за струны. Но его, конечно, никто об этом не просил. На первой репетиции этой пьесы они не успели дойти до конца — Пьеро забыл свои слова на середине, и сеньор Карабас этому, конечно, не обрадовался. Разозлился сильно, очень сильно. Пару подзатыльников Пьеро еще смог вытерпеть, а вот с тумаками было тяжелее — и тогда он заплакал. А сеньор Карабас терпеть не мог плач и нытье! Но сегодня была вторая репетиция, к которой Пьеро подготовился лучше, чем ко вчерашней. Все-все слова выучил, хоть и не представлял, как сможет сказать их Мальвине ‐ самой доброй и самой чудесной девочке на свете — в лицо. А еще в пьесе, конечно, участвовал Арлекин. Он был соперником Пьеро, пылко влюбленным в Мальвину. И Артемон там был — он был ее верным псом, охранником, который обоих влюбленных мальчишек не подпускал к ней ни на шаг. В общем, пьеса была, можно сказать, по последнему писку моды написана — такая вот красивая история, в которой любовь побеждает все. Как оказалось, любовь побеждала еще и способность Пьеро к связной речи. Он уже знал, что плохо отыграл свою роль, знал, что это никуда не годится и что таланта его не хватает для того, чтобы сыграть героя-любовника, но сеньор Карабас ожидал от него большего. Лучшего. Пьеро же не мог… подвести его. Поэтому он, несмотря на чувство неправильности и холод в груди, говорил все реплики и делал все положенные действия, а еще — смотрел Мальвине в лицо, как велел сеньор Карабас, хотя это и было страшно порой. А в самом конце он должен был взять ее за руки и поцеловать. Так, как целовали друг друга совсем взрослые мальчики и девочки. И когда они дошли до этого момента, он вдруг понял, что… не может. Он вывел ее на центр сцены, взял за обе руки, заглянул ей в глаза… и застыл. Он не мог, он просто не мог. — Ну чего ты копаешься? — зарычал сеньор Карабас со своего места. — Давай, это последняя сцена! — Сеньор Карабас, я… — начал было Пьеро, однако, заметив умоляющий взгляд Мальвины, замолчал. Нет, нельзя было рисковать, ведь и ей могло достаться из-за него. И тогда он снова повернулся к ней, и взял за руки, и посмотрел ей в глаза… и обнял так сильно, что затрещал корсет. — Да что ты делаешь, идиот! — Карабас вскочил со своего места и схватился за трость. Пьеро поспешно отпустил Мальвину и воскликнул: — Я не могу, сеньор Карабас! Мальвина мой самый дорогой друг, и я не могу… не могу… — Ах не можешь, да? Значит, не можешь? — Карабас в два шага преодолел расстояние между своим местом и сценой и схватил Пьеро за руку. — Не надо, сеньор! Он все сделает, ему просто надо было собраться! — закричала Мальвина, закрывая его собой. Сеньор Карабас взглянул на них исподлобья, поглаживая бороду. Потом глянул на Дуремара, стоящего позади с банкой в руках. Потом на свою трость… — Может, мне найти тебе замену, а? Другого актера на твою роль? Ведь это же театр, мальчик мой! Это же… жизнь! Нельзя жить в театре так, чтобы роль у тебя не получалась. И уж тем более нельзя «не мочь». Для театра можно все. — А что, вы бы и сеньора Дуремара для театра поцеловали? — вдруг раздался из-за кулисы голос Арлекина, а потом показался и он сам. — Он ведь тоже ваш самый дорогой друг, не? Карабас снова оглянулся на Дуремара. Тот сжался и поставил банку пиявок на лавку рядом с собой, а потом, кажется, попятился немного… — Я бы для театра и не такое сделал, — наконец хмуро ответил Карабас. — Так что давайте. Играем, дети мои. Живем! И Арлекин снова вернулся за кулису. Со своего места он мог видеть только белую спину Пьеро, однако понятно было, что через какое-то время после слов Карабаса тот наклонялся к Мальвине — и наклонялся долго, все ниже, ниже… — Я вот не понимаю, что в этом такого особенного, — сказал он, глядя, как его друзья на сцене обнимаются. Артемон, стоявший позади него, пожал плечами. — В этом — ничего. Ведь надо целовать девушку, которая тебе правда нравится, а не просто так. И даже не для сцены, — ответил он. — Ну а почему именно девушку? — вопросил Арлекин и огляделся. Заметив висящий без дела канат, он тут же попытался на нем повиснуть. — И именно целовать? И именно ту, которая нравится? — А что, бывает как-то по-другому? — пробурчал Артемон и сдул с лица белую прядь, глядя на друга. — Не знаю, не видел, — весело ответил Арлекин и все-таки смог забраться на канат и перевернуться вниз головой, благодаря чему занавес закрылся ровно в тот момент, когда Пьеро с Мальвиной расцепились. — Может, бывает. — Ну и где ж это бывает? — фыркнул Артемон. Друг хотел было что-то ему ответить, однако за кулису зашли остальные, и Мальвина тут же кинулась Артемону на шею. — Ты чего…? Она подняла на него свои красные усталые глаза, посмотрела прямо в душу, а потом зарыдала так, что за нее больно стало. Артемон несмело положил руки ей на спину и похлопал, стараясь утешить. В театре было тихо, выключился свет. Звучали только горькие, надрывные рыдания Мальвины. — Вот дурость, а, — прокомментировал Арлекин, спрыгивая на пол и руша хрупкую и без того тишину. — Что он в следующий раз придумает? Разве так можно? — Нет, Арлекин, ты не понял… — залепетала Мальвина, подняв голову с груди друга, а потом посмотрела на Пьеро. — Мы ведь… я ведь… если бы это было не для сцены, то я бы тогда… но ведь мы это людям будем показывать! А я не хочу все это на публику играть, не хочу! И, утирая глаза рукой, она побежала за сцену. Пьеро понесся за ней. Арлекин вразвалку подошел к Артемону и встал с ним плечом к плечу, расставив ноги. Он что-то жевал, причем не закрывая рта, и это придавало ему какой-то странной развязности, совершенно не уместной сейчас. Впрочем, он всегда таким был. Его иногда даже сеньор Карабас сторонился. — Не-а, не понимаю, — покачал головой он. — То есть, я могу понять, чего она плачет, но… да почему люди вообще ходят такое смотреть? Что, им самим недостаточно? — Да тебе-то какое дело, почему они ходят, — бессильно огрызнулся Артемон, однако тут же потупил взгляд. Раздалось цоканье когтей по деревянному полу, и в руку ему ткнулся мокрый нос Симона. — Главное, что мы собираем полный зал. А если бы не собирали, то вообще… — Да ладно, не вешай нос, — Арлекин хлопнул его рукой по плечу. Он какое-то время молча смотрел на друга, а потом покачал головой и повторил: — И все-таки не понимаю… Артемон скосил на него взгляд. — А как мы можем это понять…? — начал он, и в голове у него сложился какой-то паззл. — Мы же ничего, кроме этого театра, не знаем. Это, наверное, только обычные люди все знают и понимают. А мы… у нас тут только Мальвина. Она, конечно, очень хорошая, но мы же не можем все втроем ее любить. Арлекин закинул руку ему на плечи и почесал оказавшееся рядом ухо. Где-то в груди у Артемона зародилось совершенно собачье желание заскулить и прижаться ближе. — Друг мой хвостатый, — Арлекин сделал широкий жест свободной рукой, а потом опустил ее и потрепал по голове путающегося у них под ногами Симона. — А кто тебе сказал, что любить можно только Мальвину? — А кого еще? — непонимающие выдавил Артемон. — Пиявок, что ли? — Да вот хотя бы тебя! — Меня-я? Артемон повернул голову и встретился взглядом с другом. Тот, оказывается, тоже голову повернутой держал. И за ухом его чесал… ага, вот так… Что-то в голове совсем не то делалось. — Да-а, — протянул в ответ Арлекин. — Я бы тебя вот… и поцеловать бы мог. Не пиявок же мне целовать! — Да ты что, одурел, что ли? Кто ж на такое смотреть будет? — Ну-у, я думаю, на то, как я целую пиявок, много кто бы хотел посмотреть… — и Арлекин весело наклонил голову сначала к одному, а потом ко второму плечу. — Да не пиявок! Меня! — воскликнул Артемон и, только услышав собственные слова, понял, что был, возможно, недостаточно тих… ведь сеньор Карабас не любил, когда тревожили его отдых… — А тебя я бы не стал на сцене целовать, — вдруг куда тише сказал Арлекин и снова повернулся к нему. — Вот в этом я Мальвину понимаю. Нельзя это на людях показывать. Артемон заглянул ему в глаза, прорываясь сквозь завесу грима и сценического образа. Он ожидал увидеть там веселье, обличающее всю арлекинову шутку, однако… В глазах Арлекина была только серьезность и какое-то светлое, пугающее смирение. — Ну, — Артемон сглотнул, решаясь. Святая Мария, да если бы Арлекин не прекращал чесать его за ухом, он бы все, все для него сделал… — Ну, а если бы ты меня сейчас поцеловал? — А ты бы не оттолкнул? — поинтересовался тот, поворачиваясь к нему всем телом. — Не-а, — покачал головой Артемон. — Не оттолкнул бы. И тогда он вдруг взял друга за обе руки, как Пьеро на сцене свою возлюбленную, и почувствовал, как тело само наклоняется к нему, тянется, медленно и долго, и увидел, как Арлекин смотрит на него в упор, а потом — как закрывает глаза и делает глубокий вдох, а потом… А потом Артемон едва-едва коснулся его губ своими — промазал немного, попал в самый уголок, но все равно — внутри как будто сад цветов зацвел, щекоча кожу изнутри листиками и лепестками, и ладони вдруг вспотели за считанные секунды, и сердце забилось быстро-быстро… И вдруг Арлекин вырвал одну свою руку из его ладони, и Артемон уже было испугался, что сделал что-то не так, однако тот лишь положил эту руку ему на щеку, а потом — взял ею под челюстью и принялся чесать и гладить, и Артемон с тихим вздохом оторвался от его губ — так это было хорошо-о… Однако Арлекин не позволил ему отстраниться и второй рукой, высвобожденной и мертвой хватки друга, взял его за затылок и прижал к себе, а потом сам нашел его губы и поцеловал — только теперь правильно, не как Артемон, а потом еще и еще раз, все это время не прекращая чесать его за ухом и под челюстью, и вот они уже разменивали свою пятый, шестой, десятый поцелуй… А потом где-то за сценой что-то с грохотом упало, и они мгновенно оторвались друг от друга, заполошно оглядываясь. Артемону было трудно дышать. Не только от испуга — в грузи пузырилось что-то такое хорошее, розовое, что пережимало ему гортань и давило на легкие, но от этого было только лучше; голова немного кружилась, как если бы он резко прокрутился на месте несколько раз, а ухо все еще горело прикосновениями Арлекина. Оказалось, где-то в темноте закулисья просто рухнула какая-то часть реквизита — это Симон так попытался привлечь к себе внимание хозяина. Артемон глубоко вдохнул и тут же выпустил воздух обратно единым толчком. Святые, как же он испугался, что их кто-то увидел… — Ну что? — спросил его Арлекин. — Мне кажется, я понял, — кивнув, ответил Артемон. А потом подумал немного и продолжил: — Хотя, знаешь, я еще не совсем осознал все… это так сложно, я не до конца понимаю… Арлекин звонко рассмеялся и, поймав его рукой под подбородок, так же звонко чмокнул в губы. Артемон был готов заскулить и без всякой команды дать ему лапу, да хоть обе, только бы… только бы… — Для продолжения занятий по психологии я рекомендую пройти в вагончик, — посмеиваясь, но все же стараясь сохранить хоть какое-то подобие серьезного тона, сказал Арлекин. — Ну пойдем-пойдем, ребята сейчас, наверное, в гримерке, не будем им мешать.