Someone I am made for

      Шейн всегда ждал и боялся возвращения отца с рейда. Едва драконьи носы грозных драккаров показывались из-за тумана, как сердце, казалось, пристывало к рёбрам. В его четырнадцать Шейна, сына местного ярла, вполне могли бы взять в морской поход — брали и ребят младше. Но альф. Шейну же «посчастливилось» быть единственным сыном своего отца, сыном-омегой. А значит, всё, что он мог сделать для своего рода, — это вступить в удачный брак, когда придёт для этого время. А вернее, когда его отец подберёт для него подходящего кандидата. — Опять без фалдона убежал. Простынешь, здоровьем и так слаб.       Шейн оборачивается, пока его плечи укрывают отороченной мехом накидкой.       Юна.       Его мать когда-то рабыней привезли в подарок его отцу. Но необычная, диковинная для местных светловолосых и голубоглазых красавиц внешность так пленила Дэвида Холландера, что он сделал ее единственной законной женой. — Матушка… — Выше нос, — Юна поднимает его подбородок кончиками тонких и длинных пальцев, — корабли твоего отца уже на горизонте. Мы должны быть веселы и рады его возвращению.       Они вместе остаются ждать его на скалистом утёсе.

***

      Обычно из рейдов привозили золото и серебро, пушнину, провиант и… людей. Тех, кто станет рабами.       Женщин и мужчин-омег разберут обслуживать хозяйство и постель господ, детей, что посильнее, и мужчин-альф отправят на верфи — помогать строить корабли для новых походов.       Вот и сегодня из трюмов, связанными, выводят несколько измученных и напуганных неизвестностью людей, среди которых Шейн замечает мальчика-подростка.       Даже сквозь грязь на лице можно разглядеть большую родинку на левой щеке. Кудри — из кольца в кольцо — слиплись, но всё равно на солнце отливают спелой пшеницей. Рубаха разорвана, как и штаны. При каждом шаге на груди подпрыгивает крест — Шейн видел, как его отец лично срывал такие с шеи рабов с Гардарики.       Значит, ты тоже оттуда?..       Вдруг мальчишка — нет сомнений, что альфа, — резко поворачивает голову и своими яркими, как летнее небо, голубыми глазами впивается в Шейна. Подросток-омега вздрагивает. Юный раб… что?! — скалится на него и брезгливо морщит нос.       Что он себе позволяет?       Шейн не понимает. Он, сын ярла, в дорогой одежде и украшениях в своих заплетенных в аккуратную косу на затылке волосах, стоит перед безродным грязным рабом с Гардарики, а тот скалится и рожи ему корчит?       Ну подожди у меня. Отправит тебя отец с рассвета до заката брёвна дубовые таскать — узнаешь, как дерзить сыну своего господина.       Шейн никогда не был высокомерен и по-человечески, конечно же, втайне от отца, даже жалел людей, обречённых на рабство. Но этого мальчишку однозначно хочется проучить.

***

      В следующий раз Шейн видит юного раба, когда отец берёт его с собой на верфи. Не то чтобы от Шейна там был какой-то прок, но это дело его семьи и он не смеет пренебрегать им. — Эй ты! — Дэвид окликает кудрявого мальчишку, который сидит, прислонившись к высокому бревну. Сейчас на лице нет толстого слоя грязи, так что Шейн может разглядеть его черты. Глаза выглядят ещё выразительнее. Высокие, резко очерченные скулы, и крупный нос. Кудри треплет ветер. В чистой одежде, подчёркивающий стройное юное тело, альфа выглядит, — нет, Шейн не хочет даже мысленно произносить это слово, но произносит, — он выглядит красивым. Какой-то необузданной и дикой красотой. — Солнце ещё высоко, что расселся тут?! — Дэвид подходит к нему и пинает мальчишку по бедру, — пошёл работать!       Юный альфа поднимает ясный взор на хозяина и, взявшись за свой крестик, прячет его под рубаху, но не двигается. Шейну любопытно: до скольки придется сосчитать, как отец сорвёт крестик с его груди и выволочет в центр верфи, чтобы выпороть до кровавых соплей.       До трёх.       Крест мальчишка намертво зажал зубами, не отдаёт. Вот уже и кровь багрянит спину, а тот только кряхтит и дёргается под ударами, но не разжимает челюстей. Шейн смотрит на эту показательную порку — чтоб другим было неповадно перечить господину — с присущей ему отрешённостью. В какой-то момент в груди вспыхивает не то жалость, не то восхищение стойкостью этого, в сущности, дурачка. Сам себя на смерть обрёк. Спина — сплошные кровавые ошмётки из ткани и плоти. И до вечера не протянет. А ведь мог просто подчиниться и жить.       Когда Шейн с отцом покидают верфь, юный раб остаётся лежать в луже собственной крови, с торчащим меж окровавленных губ крестиком.

***

      Шейну не спится. Уже вечером он видел, как того юного бунтаря волокли по земле к его привычному месту — грубо сколоченной постройке, что примыкает сзади к длинному дому ярла. Он даже не понял, жив ли тот.       Даже если был жив — уже умер. Столько крови вылилось из тебя.       Шейн не понимает себя: какое ему дело до всего лишь раба? Но, может быть, дело как раз в том, что они ровесники, или в том, как смело — да глупо, — но всё-таки смело тот мальчишка терпел удары, берегя свой крест.       Шейн поднимается, одевается и тайком покидает дом. В поясном кожаном мешке лежат хлеб и вода на травах. А ещё несколько лоскутов ткани и баночка с мазью от ушибов — это его маму научила варить её бабушка, ещё в той прежней жизни. Шейн знает, что если попадётся, самому не сдобровать, но какая-то сила сама ведёт его туда.       Темно. Шейн поджигает лучину. Юный альфа лежит на животе в углу, солома под ним в крови и воняет. — Эй… ты жив?       Ох. Он же не знает нашего языка…       Хотя Шейн догадывается, что за то время, что он провёл здесь, кое-какие слова всё-таки понимать научился.       Мальчишка не шевелится. Но Шейн слышит слабое дыхание. Жив ещё. Надолго ли? — Здесь немного еды и мазь для спины, — Шейн отвязывает мешок от пояса и бросает альфе. — Если не поесть и не перевязать спину — к утру испустишь дух.       По-прежнему никакой реакции. Здесь так воняет кровью, что Шейн не различается запаха альфы и свой тоже перестает ощущать.       Тогда Шейн медленными шагами подходит к нему и трогает носом сапога: — Очнись.       Шейн уже хочет плюнуть на это гиблое дело, как его крепко хватают за ногу и валят на солому. Вмиг юный альфа оказывается на нём, придавив его своим телом. Лицо совсем близко, глаза смотрят с яростью, потрескавшиеся губы кривятся в усмешке. На совершенно понятном Шейну языке он говорит. Нет, выплёвывает ему в лицо: — Мало того, что у такого ярла сын — никчёмный омега, так ещё и дурак-дураком. Кто ж среди ночи к врагу пробирается? Я с тобой что захочу могу сделать, а ты и пискнуть не успеешь!       Правая рука обхватывает шею, омега чувствует нехватку воздуха, его вот-вот задушат. Он дёргается, бьётся под альфой изо всех сил, но даже будучи больным, тот сильнее его. Ещё немного... и всё. Шейн задохнётся.       Вдруг он больше не чувствует удушья. Альфа отпускает его, в сумраке сверкает его оскал. Он смеётся в бледное лицо Шейна, который изо всех сил пытается глотать ртом воздух: — Ха-ха. Нет. Убить тебя совсем невесело. Награжу тебя по-другому.       Пронзительная боль и слезы отчаяния. Альфа впивается зубами в мягкое местечко между плечом и шеей. Против воли Шейна, из злобы и мести его отцу, его метит альфа, с которым ему никогда не суждено быть вместе. Это было бы против всех законов здравомыслия.       И пока Шейн лежит там, на чужой крови, глотая слёзы и проклиная свою несчастную судьбу, мальчишка, пошатываясь, встаёт, хватает принесенный Шейном мешок и даёт дёру.       Шейн уверен: его поймают. Но ему уже всё равно. Что скажет отец? Как он всё это объяснит ему и матери?

***

      Шейн смотрит на своё отражение в зеркальной глади озера. Тёмные, как у мамы, спокойные и ясные глаза. Аккуратный нос на приятного овала лице. Оно чуть смуглее, чем у его отца. Полная нижняя губа и красивый свежий румянец на щеках. Длинные чёрные волосы присобраны на затылке. Чем не пара любому альфе?       Но…       Шесть лет тому назад его судьбу решил тот неизвестный кудрявый мальчишка, которого — Шейн уверен — давно нет среди живых. Он даже имени его не знал. Что ж…       Сегодня отец зовёт его к себе, чтобы объявить что-то важное. Шейн как всегда стоит перед ним, опустив взгляд в пол. Он подвёл свою семью. Он — пятно на их роду, грязное и несмываемое. Потому-то что перед отцом, что перед матерью он всегда стоит, склонов голову. — Князь Любомир из Гардарики пожелал взять тебя в мужья.       У Шейна падает сердце. Когда-то его отец ходил на рейды, грабя берега Гардарики. Но затем политическая ситуация изменилась. Теперь они союзники, торгуют между собой, и отцу, очевидно, понадобилось заключить новые торговые и военные соглашения. — Разве… разве ему не сказали, что я… — Шейн все ещё с трудом называет так себя, — что я испорчен.       Дэвид вздыхает и отвечает: — Он знает. Но это политика, Шейн. Нам нужна торговля с русами, и если их князь пожелал сделать мужем моего сына — мы не станем упускать такой возможности.       Судьба снова сводит его с Гардарикой. Шейну придётся подчиниться ей и воле отца.