Медленно тону в снегу, залитый твоей кровью.

За окном — утро. Наверное. Или просто солнце такое, что режет глаза. Образец не покидает «полигон». Дверь закрыта на все возможные замки и щеколды, еще он приставил к ручке стул, пусть и полностью осознает, насколько наивно и глупо это выглядит. Если Эти люди придут за ним, их не остановит вообще ничто. Людей, которые делают топливо из костей ничего не останавливает. Может они и не люди вовсе. В желудке по-прежнему пусто, от еды тошнит. Он даже смотреть на неё не может. Все это на вкус как мокрая бумага. Даже жевать трудно, челюсть словно чужая. Внутри все сворачивается об одной мысли о попытках заставить себя подобающе «функционировать»: люди снаружи едят, чтобы чувствовать вкус и утолить голод, он пытается провернуть то же самое, чтобы не умереть. Тем не менее, до полного физического истощения Активу далеко. Его гораздо больше пугает дикая боль, которая возникает каждый чертов раз, когда он пытается хоть что-то человеческое есть. К боли снаружи он привык. Внутри её ощущать страшно до одури. Он не знает, что внутри кровоточит. Кровоточит ли? Он вспомнил, чем его кормили в Подвале и его тянет блевать еще сильнее. Возможно дело как раз в том, что Актив пытался насильно пихать в себя твёрдую пищу. С водой, например, не возникало настолько ужасных побочных эффектов. Солдат забился в угол стен бетонной коробки. Левая рука очень холодная — всегда холодная. Он все еще хочет отодрать ее от себя. Как же плевать, что будет больно, что будет много крови, что… Тело снова пробивает дрожь, как от озноба. Где-то на периферии сознания маячит желание просто снова отрубится и ничего не чувствовать. Он чувствует боль постоянно, сколько себя помнит. Она не прекращалась никогда, но на секунду. Ассет снова пытается уснуть. Спать страшно и холодно. Он не помнит, когда спал последний раз за пределами криостазиса и спал ли он вообще. Каждый раз он просыпается от ощущения, что привязан к столу. Он никогда не пытался открыть глаза, но он знает, что кураторов нет. Только мерзкий человек в очках, который ему просто кажется. Это фантомное давление ремней на запястьях и лодыжках настолько реальное, что Актив боится шевельнуться. Если он дернет рукой, он почувствует холодный металл скоб. Он откроет глаза и увидит лишь белые лампы, выжигающие сетчатку. Он никогда не открывает глаза сразу. Просто лежит, вжимаясь затылком в пыльную подушку на полу, и ждет, когда мозг перестанет воспроизводить весь этот кошмар, как зажеванную плёнку. Он что-то постоянно говорит, но говорит не Ассету, а Ассет хочет только одного — чтобы он перестал его трогать. Он вспомнил, что с ним делали, когда он был привязан к столу. Образец вспомнил — у человека в очках были инструменты, скальпель, которым он его резал, и записывал, как быстро они заживают. Как в комнату заходил ублюдок у униформе. Который по приказу Очкастого уебка одним методичным движением провернул его руку на 180 градусов. — Засекайте. Они ломали ему ребра. Очень много. Костей. Актив дрожит, но не открывает глаза. В горле застрял сухой ком. Никого здесь нет. Через силу он заставляет себя поднять веки. Потолок. Грязный, в трещинах, серый потолок. Никаких ламп. Никого. Только тишина, от которой звенит так ужасно в ушах. Солдат прижимается лбом к коленям. Его натурально колотит. Мир снаружи — просто полигон. К вечеру всегда поднимается температура. Это тоже побочный эффект. Солдат не знает, что и в каком количестве с ним делали. Он просто привыкает. ГИДРА никогда не объясняла, что именно они в него вкалывали, они просто ждали, пока Образец адаптируется. Или сдохнет. Он не сдох. К собственному несчастью. Иногда жар мягкий, как вата, и он просто проваливается в такое же липкое забытье. И тогда еще все обходится сравнительно… терпимо. А иногда он лежит в горячке и надеется, что сердце остановится. У него всегда болит голова, всегда, постоянно и болит очень сильно. Каждое утро после этой непрекращающиеся пытки он просыпается с ощущением, что то, что ему кажется вовсе не бред. В какой-то момент Актив действительно решает разобраться, из чего был сделан биоматериал. Из кого был сделан. Цель. Почему-то Ассет упорно пытается назвать цель иначе. Стив. У цели есть имя. Откуда его знает Образец — неизвестно. Ему не выдали рапорт. Ни отчёта, ни сводки, ни краткой информации. Иди. Убей. Всех. Человек в синей униформе ничем не уступает Солдату по телосложению. Может, он даже чуть выше его. Может, он и превосходит Солдата по ряду факторов, но скорее наоборот. Нет, Стив — маленький и худущий, который вечно лезет на рожон, будто не осознавая последствий. Он просто стоит слишком близко. Воздуха будто мало, он кажется совсем уж притворно сладким, даже терпким. Это либо тёмный коридор, либо лестничная клетка между этажами. Он помнит, что снаружи был дождь. Запах знакомый. Не дождя и сырого асфальта, а… Будто жженной корицы. Он не знает, откуда ему известно это слово. Фантомное, уже другое «воспоминание» пробирается позвоночник болью, Актив старается вдохнуть, не обращать внимание, но ощущения слишком острые, слишком реальные. В Подвале его таскали за волосы. Но тогда ладонь у него на затылке, ощущается вообще иначе. Ему сложно дышать не от страха или физического сопротивления лёгких, а от глупой эйфории. И это осознание пугает даже больше электрошока. Он знал Цель раньше. Цель его помнила. Теперь он в этом больше, чем уверен. ГИДРА ему солгала. Актив не знает, что произошло. Если он мог объяснить стол в Первом Подвале и Очкастого, то второе не смог бы никогда. Что это? Гнездо, «Приют», который ГИДРА использовала для младших, еще малопригодных подопытных? Получается, Стив смог сбежать? Он чувствовал запах дождя, значит это открытый полигон. С выходом на воздух. Где он видел небо. Он мог видеть небо, но не помнил этого. Значит, он не всегда был заперт в железной коробке. Солдат медленно отнимает лоб от колен и вымученно смотрит на открытое окно. Единственный по настоящему «живой» обитатель квартиры бесшумно спрыгивает с подоконника и совсем уж медленно идёт в его сторону. Ассет помнит. Он наблюдал вчера за людьми, которые кормили бродячую кошку. Теперь Актив часто следит за людьми снаружи, чтобы не чувствовать себя настолько изолированно-одиноким. Металл не ощущает ни шерсть, ни тепло, ничего. Он чувствует это только правой рукой. Возможно, если это существо способно мыслить, оно считает Солдата самым странным представителем «человеческого» вида. Именно внешнего «человеческого» вида. Он выглядит как человек. Ассет стоит у самого края оконного проема. Воздух с улицы чистый, слабый шум не дает сосредоточится на собственном паршивом самочувствии, дышится легче. Он давится водой, когда внизу в человеческого ребенка видит раскрашенный в цвета флага щит. Его преследуют? Нет, поганый нервоз обостряется. Вибраниумный диск, разрезающий воздух он помнит слишком хорошо. У Солдата недостаточно данных. Он знает, что это принадлежало Цели.

___________________

— Стив, ты едва стоишь, — Сэм скорее просто констатирует факт, но для Роджерса намёк будто очевиден, — На больничный не поздно еще вернуться. — Я же сказал, я в порядке. В больнице его заштопали, но внутри всё равно всё ощущается неправильно. Ребра при каждом вздохе будто-бы трутся друг о друга. — Рамлоу в паршивом состоянии, — Наташа закрывает дверь между переговорное и шумным коридором, сразу становится совсем уж искусственно тихо, — Врачи говорят, кожа еще не прижилась до конца. Тони, стоявший все это время у пульта за стеклом, поворачивается в кресле. Выглядит он, если честно, каким-то образом не лучше Роджерса. Половина столика завалена пластиковыми стаканчиками от кофе. Скорее всего, это еще надолго, да и их там может поприбавится. — Для него это как норма, — Старк кивнул на дверь, — Я просмотрел его личное дело в ЩИТе. Ну, точнее в том, что от него осталось. — Стив, ты уверен, что вообще хочешь туда? — Сэм делает пару шагов к нему, понизив голос почти до шепота, — Мы с Нат и так могли бы… В чем-то Сэм ведь и прав. Сейчас Роджерс вряд-ли в состоянии вести допрос. Стиву просто как кислород нужны хотя бы ответы на вопросы, которые он слишком боится задать другим в лицо. — Я знаю. Я уверен. Наташа коротко кивнула, все еще глядя в пол. В допросной душно. Кондиционер обреченно гонит мертвый воздух, только разнося сильнее запах гари и антисептиков. На Брока невозможно смотреть без дрожи. Врачи были правы, все настолько по настоящему хреново, что лучше бы он полежал под капельницей недельку-другую. Это выглядит страшно. Роджерс не должен испытывать к таким людям ни толики сострадания, но сердце с ребрах сжимается просто от осознания, насколько это больно. — Святая троица. Кэп, Сэмми… и ты, сука. Романофф, как спится после того, как вывалила всё грязное белье в сеть? Наташа сразу же садиться напротив, даже не дрогнув. Ей на бешенство этого ублюдка плевать больше всех, это однозначно. Будь её воля, может она тоже начала диалог с «обмена любезностями». — Уж точно получше, чем тебе. Наташа опускает тонкую папку на стол. В ней почти ничего нет, кроме того, что успел нарыть Старк за те два с половиной часа, которые он прикидывался опытным следователем, и что они успели вытащить из-под обломков Трискелиона. — Давай еще раз. По буквам, — Наташа повторяет тихо, почти вкрадчиво, — ГИДРА — это не только Пирс. Это счета в оффшорах. — Все что вам настолько, прям пиздец как интересно, можете в облаке почитать, у нас же Романофф теперь медийная личность. — Где остальные члены УДАРа? Мы знаем, они ушли через свою систему, но вы с ними связывались до обрушения по шифрованным узлам. — Ушли домой, Сэмми. К женам, к детям, — рычит сквозь зубы Брок, переводя прожигающим взгляд на Уилсона, — ГИДРА тебе не какая-то попущенная армия в лесу. Это твой сосед, который каждое утро машет тебе ручкой. Не особо разговорчивый парень с первого этажа, который продает тебе кофе. Мы уже просто везде, вы опоздали лет на тридцать, ясно? Так что иди, арестовывай каждого встречного, авось че выйдет. Допросная снова вязнет в тяжёлой и густой тишине. Стив думает о том, что скорее всего в пустую квартиру не сегодня вернётся. — А Капитан чего такой смурной? Ребра те хоть поправили? Или все еще дышать не можем? — Ты, надеюсь, в курсе своих заслуг и приговор тебе зачитывать не придется, — сдавленно фыркает Сэм, Брок только довольно скалится. — Знал бы ты, как мне похер. Стив молчит. Точнее он из себя не может выдавить и слова, но пока это и не требуется. Наташа справится и без него. Лучше бы и правда с Тони в переговорной постоял, пользы было бы больше от тебя, Роджерс. — Даже правительство уже не настолько заинтересованно в том, чтобы сохранять тебе жизнь, — холодно произносит Романофф, — Ты знаешь, что тебя ждет, а я уже начинаю всерьез сомневаться, что твои легионеры пойдут за тобой в самую гущу. — Я прямо рассыпаюсь в извинениях, может как-то сгладит градус вашего ужаса. Вы там вижу все здорово обосрались, когда наши все же подняли машины в воздух. — Зато Пирс мертв, большая часть управления тоже. А его главная шавка сейчас сидит тут и стоит из себя невесть что. — Ой, а что случилось, Кэп? Все молчишь, как воды в рот набрал, будто тебя, святошу нашу, ничего не касается. Опять по их указке побежишь всех спасать, наплевав на последние крупицы адекватности? Все не терпится, когда башку тебе прострелят? Мне вот тоже. — Где он? — Роджерс даже не узнает свой голос. Слишком хриплый, выветренный, но его даже никто не останавливает. Искать они собирались другое. Базы ГИДРы сейчас имеют колоссальное значение, пусть и только оставшиеся базы, и возможно Стив сейчас берет на себя это клеймо и ставит под угрозу всю операцию. Сэм на секунду замирает. Наташа не поворачивает головы, но Роджерс видит, как напряглись её плечи. Стив будто видит, как зрачки напротив, скрытые наполовину бинтами расширяются. — О-о-о… Так вот оно что. Базы? Списки? К черту мир, да, Роджерс? Нам нужен наш бедный малыш Баки. Сука, так и знал, так и знал! Рамлоу надорвано ржет, как раненное животное. Видимо голосовые связки тоже пострадали. По манере речи и не заметно, что говорит он как-то очень уж хрипло. — Где. Он. — Стив подается вперед, старается игнорировать, как по конечностям прокатывает дрожь. — А он тебя вспомнил. Кажется, что воздух становится слишком тяжелым. Промеж ребер сворачивается холод и сердце стучит слишком быстро. — Он вспомнил тебя, сам видел. Да-да, представляешь? — Рамлоу наклоняется над столом, металл наручников опасно звякает. Кэп только и думает, кто вообще додумался человека в таком состоянии приковывать к столу, — Сразу размяк, чуть слезу не пустил. А они его мозги снова в блендер. Может, Стив правда вообще не следил за своей реакцией. Рамлоу видел, что бил куда надо. Если не в лицо, то методично ножом в сердце. И Стив сам в этом виноват. Он виноват в стольких вещах, что кажется, исправить это уже не просто невозможно, а… Капитан чувствует, как из-под ног земля все же уходит. Внутри всколыхнулась волна страха, а затем и жгучей ненависти с этим уродам. К одному из них. Который сидел прямо перед ним. — Ну, что снова замолчали? Правда глаза режет? — Где он?! — Нервы в конечностях будто обдает огнем, злость подступает к горлу настолько отчаянная, больная, что на несколько секунд самому становится необъяснимо страшно. От себя. От того, что Стив добровольно это с собой сделает снова и снова, — Отвечай, живо. — А не то что? Убьешь меня, Капитан? Как ты там говорил, «без суда и следствия»? Или проявишь опять своё героическое милосердие только покалечишь? Рамлоу победно, сука, смотрит ему прямо в душу. Улыбается окровавленными деснами во все тридцать два. — Хватит, — Сэм дергает Капитана за плечо, это бьет сильнее пощечины, отрезвляет моментально, — Мы закончили. Тони выключил микрофон.

_____________________

Стив буравил взглядом пол уже полчаса. Сжатые ладони побелели в костяшках пальцев. Если бы Стив не строил из себя спасателя, ничего бы не случилось. Если бы Стив слушал Баки не в пол уха, ничего бы не случилось. Если бы Стив не смирился и не потратил драгоценное время, пытаясь себя наказать и одновременно утопая в поганой жалости к себе, он бы спас его. Это Роджерс обрек Джеймса Бьюкенена Барнса на самые чудовищные пытки, длиною у жизнь. Все он, он, он. Все вокруг считают его тем, кем он никогда в своей жизни не являлся. Стив чувствует, как тот он, настоящий он, не скрывающий свою посредственность за примененной сывороткой сказал бы только одно: Я тебя ненавижу. Тони был прав. Вся эта «исключительность» родом из пробирки. И с допросом, он снова всё испортил. Наташа и Сэм потратили часы, чтобы подготовить почву, чтобы прижать Рамлоу к стенке, а он просто пришел и сам скормил Рамлоу всю информацию. Потому что он эгоист. Старк вышел из переговорной, небрежно хлопнув дверью. В этом пустом, стерильном коридоре звук отозвался гулким, болезненным эхом. В голове у Роджерса в ушах все еще стоял белый шум. — Ну что, Кэп… Если ты планировал карьеру в госбезопасности или там, в допросах с пристрастием — забудь. У меня для тебя плохие новости. Ты всё запорол. Стив даже не поднял головы. Ему казалось, что спина сейчас просто треснет коридор слабо поплыл перед глазами. — Я знаю. — Не знаю, как вы там вели допросы в твои Золотые годы, но сейчас так вообще дела не делаются, — продолжал Тони. Он прислонился спиной к холодной стене рядом с Роджерсом, засунув руки в карманы. — Мы не получили половину данных по оффшорам. Мы вообще почти ничего не получили, кроме пары названий в Сибири, которые и так были под подозрением. Твою-ж, я думал, это серьезно какая-то заумная схема, но изливать этому недокуренному фаршу душу? Ты тут облажался, и очень по-крупному. — Я знаю, Тони. Прекрати. Роджерс закрыл глаза. Если его все-таки отстранят от расследования, будет всем только лучше. Ему просто до ужаса стыдно перед Наташей, которая и так под удар подставила свою репутацию, едва не прямым текстам послала Правительство, еще и вместо того, чтобы уйти под воду и залечь на дно, осталась им помочь. Она заслуживала отдых. Тони не продолжал. Может не хотел озвучить очевидное — «Пора бы тебе отсюда свалить, Капитан». — Но есть одно «но», — Старк делает пару шагов, чтобы встать прямо напротив ссутулившегося Капитана, — Но есть одна вещь. Чисто техническая. Как инженер инженеру… хотя какой ты инженер. Слушай. Стив медленно поднял покрасневшие глаза и сел ровнее. Не хотелось, чтобы выглядело так, что ему плевать. — Ты про что? — Представь. Допустим ты программист… Хотя нет, не допустим, давай без подводок. Семьдесят лет самой совершенной технологии промывки мозгов, которую знало человечество. Его обнуляли чаще, чем я обновляю софт на Марках. И всё равно… — Тони сделал паузу, подбирая слова, — Всё равно он тебя вспомнил. Стив сглотнул неприятный комок в горле, когда Тони прекратил расхаживать взад-вперед по коридору: — Ты понимаешь, что это значит с точки зрения системы? Роджерс только отрицательно мотнул головой. — Это значит, что система — дерьмо, умник. Она просто не работает. Стив замер. Сердце, которое и до этого глухо ворочалось в груди, вдруг пропустило удар. — С физической точки зрения человека запрограммировать… может и возможно. Наверное. Гипотетически. Но если даже спустя семьдесят лет это не работает, а даже если работает, то с такими ошибками, значит их программа несовершенна. А значит, ее можно обойти. — Тони, он… — совсем тихо начал Роджерс, и в его голосе впервые за день появилась твердость, — На Хеликарриере… Когда я перестал драться и… он замахнулся, — Стив смотрит в бесконечную пустоту перед собой, пытаясь снова вдохнуть, — Металлической рукой. Он мог размозжить мне череп одним ударом. Но он замер. Я был уверен, что он… он узнал меня. Тони снова оказался прав. — Я думал, мне это показалось или… Когда всё рухнуло, он вытащил меня из реки. Просто бросил и ушел, но Баки, он… не дал мне утонуть. Тони кивнул, с ухмылкой прикусив губу. — Что и требовалось доказать, — Старк почти по-братски похлопал его по плечу, — Так что вставай, Мистер Искалеченный ты наш. Сейчас подкину тебе работы. — Меня не отстраняют? — почти неверяще переспросил Стив. — Только через мой труп.

_____________________

В Мемориальном Музее слишком много людей. Актив хочет уйти. Он сжег свою униформу и маску, которая больше напоминала намордник, несколько дней назад. Теперь он не знает, чем лучше закрыть лицо. С огромных плакатов на него смотрит Стив. Ассет замирает перед стендом. Под ногами он не чувствует плитку. Масштаб личности Цели настолько огромен, что Солдат на его фоне кажется мелкой деталью, статистической погрешностью. Герой. Идеал. Символ нации. Спас батальон, остановил ГИДРу, пожертвовал собой ради мира. В конце концов от обилия людей и ощущения собственной беспомощности ему снова становится плохо. Если он для Цели он тоже — просто побочная цель, попавшая под раздачу, случайная жертва, которую «герой» не смог бросить умирать в силу того, что так «не положено», значит, его никто не ищет. Значит, он действительно один. Даже недели не прошло, как ему едва удалось наконец преодолеть желание часами сидеть, забившись в угол, ожидая неизбежного. Это вообще не складывается со всем нет, что Ассет «помнил». Это ощущение, когда начинаешь сомневаться даже в реальности этих своих «воспоминаний», действительно ужасно. Неужели он просто так хотел, чтобы они были настоящими? Дело даже не в том, что Ассет один в буквальном смысле этого слова, а в том, что другого состояния никогда не существовало. А в том, что теперь он просто вырванный элемент отработанного механизма, вырвали его даже не обратив внимания, и теперь он просто не знает, что делать дальше. В конце концов, что не стоит же так расстраиваться из-за того, что брошенную на шоссе собаку оставили наверстывать упущенное? Он был просто настолько наивен, что ожидал, что это коснётся и его тоже. Это же хорошо, разве нет? Может и ГИДРА не станет тогда его искать? Почему от этой мысли больнее, чем тогда, когда эти твари ему ломали кости? Между коридорами раздают бесплатные карточки с фотографиями Капитана Америки. У Солдата сводит челюсти. Вопреки всему, Ассет берет одну. Он ощущает себя не просто вырванным из всего контекста, а из самой этой реальности. Он ничего не понимает и от этого так дико больно. Когда его резали живьем, Образец хотя бы знал, что он существует. Его ломали не до конца, значит, он был ценен. Его чинили, значит, он был необходим. Всё вокруг — эти люди, эти карточки, этот чистый блестящий музей — кажется декорацией, в которую его забросили по ошибке. Актив не понимает всего этого. Не понимает, зачем вообще сюда пришел и что надеялся тут увидеть. Он пришел за ответами. Кто такой Стив. Он его получил. Можно уходить. Но от этого диссонанса хочется кричать, а горло словно забито ватой. Солдат пытается выйти из злосчастных коридоров, напоминающих поганый лабиринт. Следующий зал просто огромный. — Капитан Америка и Ревущие Коммандос быстро завоевали признание. Он замирает посреди зала будто бы разучившись дышать. Их задача — уничтожение ГИДРы. «Твоя работа это дар все планете. Ты изменил этот мир.» — …преступного Научного подразделения нацистов. Сердце больше не стучит. ГИДРА создала его из биоматериала. Ассет является ее частью, даже если больше не хочет этого, но кто его блядь спрашивал. Актив не может выбирать, чего хочет. Все его существование — беспрекословное подчинение. И пытки. А пытки бесконечные. Солдат медленно поворачивает голову к центральному стенду. Там, на огромном, подсвеченном панно, стоят они. Люди в униформе не похожи друг на друга ничем. Их не собирали в один Отряд кураторы. Команду подбирают по схожим признакам и назначению каждой единицы. Одна задача — одна специализация. Все подстрижены, все обезличены, все подогнаны друг к другу, как детали одного механизма. Один — огромный, с нелепыми усами, в котелке, другой — в берете. Третий… У них разное оружие, разная стойка, разный рост. Нет, их явно собирали не кураторы. Они бы никогда не допустили такого хаоса в рядах. Этих людей объединяло что-то другое, что-то, что не прописывается в протоколах эффективности. Люди в униформе, с оружием наперевес. Солдата снова как-то странно пробирает. Лица на панно кажутся знакомыми. Отдаленно, будто он сталкивался с этими людьми в бою прежде. В центре Цель… Стив. Да, наверное, Стив ими командовал. Он как центр этой странной, живой системы. Капитан Америка был заморожен в льдах Арктики. Ассет был заперт в железной коробке криостазиса. Вроде бы, его гипотеза оказалась верна. Но Солдат ошибся. Ассет больше не дышит, когда среди них видит себя. По правую руку Капитана Америки. Мир вокруг схлопывается в одну точку. Он видит своё отражение, которое не узнает больше никогда. Солдату становится физически больно вдыхать кислород, лёгкие обжигает изнутри. Он стоит так близко к Стиву, что между ними почти нет зазора. Плечо к плечу, будто это даже не боевое построение. Это нечестно. Это сука, так неправильно, что внутри всё начинает рваться с утробным криком. У него трясутся руки. Металлические пальцы с неприятным звуком впиваются в ладонь. Перед глазами картинка теряет четкость, расплывается в слишком яркое пятно. Ассет не помнит, когда именно он не выдержал. Он не помнит, как развернулся, едва не расталкивая людей и совершенно не заботясь о маскировке. Сейчас спина вдавлена в холодную плитку коридора где-то на «перепутье» между музейными залами. Здесь никого нет, вообще никого, но это не помогает. Он смотрит на свое отражение в темном стекле витрины напротив и не может его узнать. Никогда не сможет. Всё его существование — это одна огромная, чудовищная фатальная ошибка. Ему хочется кричать, но из горла рвется только сиплый, глухой звук. Они лгали. Они лгали ему так долго. Сердце бьется совсем уж страшно быстро, так неровно, кажется правда вот-вот остановится. Он сползает по стене ниже, пряча лицо в коленях. Ему хочется содрать с себя эту металлическую руку, содрать кожу, которой они касались, вырезать даже из мозга каждое воспоминание о Подвале, это так мерзко, это… Солдат задыхается, жалко скорчившись на холодной плитке. Горло снова сжимает спазмом. Глаза жжет так сильно, что он уже ничего не видит. Ассет не знает, как плакать, ни в каких протоколах этого не было, но он снова и снова находил подобный извращенный способ самоунижения. Но внутри всё разрывается на куски. Глухая, захлебывающаяся истерика бьется под ребрами. За Солдатом никто не придет. Ничего стоящего. Они забрали у него все, абсолютно все. Никто даже не знал о его существовании. Никто не заметит, если он исчезнет, на этот раз навсегда. Он так устал чувствовать эту боль, которая просто не прекращается. Нет. Стив. Стив знал. Стив его тогда знал, Стиву не плевать, Стив за ним придет, так ведь? Он ищет того человека с фотографий на его месте. Стив не может сделать вид, что все что между тем человеком и ним когда-то было, больше ничего и ни для кого не значит.