Язык угроз и шепот спасения

Она разочарованно замирает, считав на лице его сомнения. — Уходи из моего дома, — Фарах яростно тычет пальцем на дверь в прихожей, — когда люди Али Галипа придут за мной, посмотри, спасет ли меня полиция. Дай мне умереть. — Собирай Керимшаха, мы уходим, — Тахир повторяет приказ, игнорируя ее слова. Он наклоняется к ней почти вплотную, нависая с высоты собственного роста, желваки начинают ходить. — Керимшах из дома не выйдет, — отрезает Фарах, упрямо смотря ему в глаза, — ты нас сейчас защищаешь или отдаешь приказы, потому что твоя собственная жизнь теперь тоже в опасности? Его спина распрямляется, он отшатывается, как от удара. Меж бровей появляются складки, он на секунду кажется разочарованным, но тут же накидывает непробиваемую ледяную маску на лицо. Вот, беда, лед-то тоже имеет свойство таять от любого тёплого прикосновения. — После всего, что я сделал тебя, — он придвигается ближе, понижая голос, — ты меня об этом спрашиваешь? — Добро, которое ты сделал для меня, стало теперь моей тяжкой ношей. Если ты уходишь, то уходи, — выплевывает она с вызовом. Ожидая благодарности, Тахир получает еще больший упрек, словно она и не осознаёт, даже не пробует осознать, на что он пошел из-за нее. Действительно, вдруг думает Лекексиз, он же монстр. Сам ей прямо на этой кухне, на этом месте напоминал ей. Зачем человеку пытаться понять монстра. — Как знаешь, — он слегка усмехается, скрывае за насмешкой обиду, — с меня хватит. Он медленно развернулся и вышел в коридор, желая незаметно еще раз мельком увидеть мальчика в комнате перед уходом. Еще раз увидеть его светлый, радостный взгляд, впитать в себя эту чистоту, давно им самим утраченную. Словно это был последний глоток воздуха для них всех. Дверь хлопнула за его спиной. Тахир ускорил шаг, почти быстро прошел по ступенькам, выходя из подъезда. Гнев клокотал в груди, мешая дышать и здраво мыслить, мешая мыслить вообще. Остановившись у машины, он обернулся на дом и, увидев в окне женскую фигуру, очевидно не собиравшуюся раскаяться в сказанном, тихо и хрипло выплюнул: — Неблагодарная. Фарах, подошедшая к окну, с силой задернула тюль и, раздраженно прошептав себе под нос "тиран", ушла вглубь квартиры за стулом, чтобы подпереть дверной замок, предотвращая визиты нежданных гостей. Тахир завел машину, вжал педаль в пол с такой силой, что впору было разломать ее. Шины взвизгнули по влажному асфальту, оставляя черные следы. Иномарка разгонялась, дворы в зеркалах сменялись одни за другим. Он выехал на шоссе и мчался по нему, не имея конечной цели назначения. Как и вся его грёбанная жизнь, которая сейчас могла в один момент закончится из-за строптивой уборщицы. Он резко дернул руль в сторону, меняя полосу и подрезая другие автомобили. Они сразу засигналили в унисон, и Тахир, довольно оскалившись, вжал педаль в пол, ускоряясь, словно его это только раззадорило. Ни одна женщина не могла вывести его из себя с такой завидной скоростью, как это делала Фарах. — Неблагодарная. Он вновь повторил, кивая головой в подтверждение. Это были совершенно пустые, жалкие слова, на которые у него и права не было. Слова обиженного ребёнка, а не солдата. Солдат не ждёт благодарности, он или выполняет приказ, или умирает, а он не выполнил и все еще жив. Впереди был крутой поворот. Он сжал руками руль, вцепившись в дорогую кожу, как в единственное, что могло удержать его на плаву. Также, как сжала его руку падающая Фарах своими тонкими аккуратными пальцами, когда он толкнул ее к краю на балконе высотки. Взгляд потемнел. Он тяжело сглотнул и резко, со скрежетом, затормозил прямо перед пешеходным переходом. — Психопат что-ли? — вскричал на него шокированный мужик, уронивший от неожиданности телефон на асфальт. — Урод. Мужчина пошел дальше, а Тахир, застанный врасплох и собственными мыслями, и происходящим, приоткрыл рот в удивлении, вскинув брови, но через миг лицо приняло привычную хмурость. — И без тебя знаю, — раздраженно кинул он вдогонку, скорее сам себе. Светофор показал зеленый. Он снялся с ручника и отъехал в сторону на обочину, останавливаясь. В этот момент его злость, ярость показались ему совершенно мелочными: мальчишеская обида на то, что его оскорбили в лучших, как ему казалось, намерениях. Еë пугала не смерть от пуль, а страдания ее ребенка в больнице от микробов, если он вновь выйдет на улицу. Тахир уронил голову на руль и закрыл глаза, переводя дыхание. Хотел, как лучше, получилось, как всегда. Он перевёл коробку передач и вывернул руль, выезжая на дорогу и разворачиваясь. Машина плавно ехала, затерявшись в общем потоке, как он потерялся в своей системе координат, куда внезапно ворвалась эта женщина со своими правилами, со своими идеалами, которые она защищала, как могла, и теперь он должен был защитить ее. Весь мир Фарах сходился в одной точке, в своём центре — в ее ребенке, невинном, не имеющем никакого отношения к тьме, тень которой попала на его мать. Позволить уничтожить её, означало дать этому мраку одержать окончательную победу над светом этой чистой любви, и Тахир, сам будучи частью этой тьмы, должен был, вопреки всему, что в нем взращивали годами в доме Акынджы, перейти на сторону света. Он вывез ее в лес, а она стояла под дулом заряженного пистолета и думала не о собственной шкуре, а о жизни своего ребенка. Это был как удар под дых, выбивающий из лёгких весь воздух. Он бы жизнь отдал, только чтобы был кто-то, кто любил его хоть на долю того, как эта женщина свое дитя. Эта была единственная неподкупная, самая чистая любовь — материнская. Он мог добить, найти, получить всё, кроме нее. Единственное чувство, которое он никогда не испытывал и не сможет, но сейчас был испытан им: выросший без матери, он сходил с ума от мысли, что чуть не оставил без нее другого ребенка. Тахир немного прибавил газу, боясь что-то упустить, и все же ехал осторожнее, потому что права опоздать или не доехать у него теперь не было. Он не мог оставить Фарах, ставшую в миг для него символом всего, что было отнято у него самого, и всего, чего он никогда и желать не вздумал даже в самых тайный мечтах. Словно вторая чаша весов, Фарах уравновешивала его, показывая, что помимо силы и страха, была другая, непостижимая для Лекесиза сила — сила любви, способной удержать на краю пропасти. Так, как он держал ее за предплечье, не позволяя сорваться вниз. Тахир вернулся в знакомый двор и, заглушив мотор, остановился напротив входа в подъезд, откуда открывался обзор на всех, кто входил и выходил из дома Фарах. Он мысленно сделал пометку: Фарах и Кошанеров. Встревоженный голос Адиля в телефонной трубке звучал как в тумане. — Давай мы приедем, где ты, Абим? — С дамой, конечно же, — как непоколебимую истину спокойно констатировал Хайдар, отдаленно звучащий на том конце провода. Тахир в этот момент почувствовал, как из головы вмиг улетучелись все мысли: брошенная фраза ощущалась ледяным водой, вылитой сверху. Как была предсказуема для всех необъяснимая для него самого его привязанность. Он отогнул кресло в удобное положение и, перезарядив пистолет, оставил его рядом на случай опасности. Тахир пытался погрузиться в мысли, но в голове было пусто: перед глазами стоял женский взгляд, колкий, как кинжал, загнанный, но гордый: Фарах больше не боялась его. Охотник стал добычей. Он ненавидел эту слабость внутри себя, но больше он ненавидел мысл, что она оказаться права, и если он не будет нести свой караул, если бросит ее на полпути, когда мосты обратно были сожжены в пыль, то её маленькая обшарпанная квартира превратиться в склеп. Подобно тому, откуда его выводила под руки полиция, обнаружившая тело убитого им дяди. Фарах, вслушивающаяся в каждый шорох, с опаской подошла к окну на шум машины, не выпуская из хватки нож. Тахир сидел на переднем сидении, сложив руки на груди, в жесте защиты от внешнего мира, от опасности, от себя самого, даже от нее. В опустевшей квартире она поняла, что брошенные ей слова пронзили его свежие раны глубже этого широкого лезвия, которое было сейчас у нее в руке. Она шумно выдохнула и зашторила окно, выпуская нож из рук и, оставив обязанности часового, занялась рутиной матери. Тогда Керимшах вновь случайно макнул ее головой в правду, напоминая, как она обошлась с человеком, пытавшимся помочь ей, несмотря на то, что помощь нужна была и ему самому. Фарах накинула жакет и, переминаясь с ноги на ногу, то ли от холода, то ли от неловкости, вышла на улицу и позвала Тахира на ужин. Первый маленький шаг к перемерию, к миру внутри войны. — Зачем ты вернулся? — тихо спросила она, не оборачиваясь от плиты. Мужчина вскинул брови, ожидая нападения, которое придётся отбивать, но Фарах будто бы не была заинтересована в перепалке настолько же, насколько в готовке, и он смягчился, видя ее усталые расслабленные плечи, слегка сгорбившиеся над плитой. — Чтобы ты не оказалась права, — ответил Тахир, оставаясь в дверях. — Чтобы тебе не пришлось проверять, придет ли полиция. Он помыл в уборной руки и вернулся на кухню, но Фарах не была намерена сдаваться. Не поворачиваясь к нему, она также негромко спокойно спросила: — Зачем ты сделал это? Почему ты дал мне шанс? — Ты попросила, — коротко ответил он, сжимая челюсти. Считать до десяти, дышать квадратом; что угодно, лишь бы сорваться опять. Второго сотрясения стены дома не выдержат, сами обрушатся на них, чтобы не ждать палачей. — Я попросила, – повторила глухо она и повернулась к нему, — я умоляла тебя. Я уговорила тебя на сделку против страданий и убийств. Не вини себя в том, что остался человеком. Тахир шумно набрал воздух в легкие и прикрыл лицо руками, потирая. Он устремил на неё глаза, призывающие остановиться. В них была такая бездна, что Фарах невольно затаила дыхание. — Ты предложила сделку, Фарах. Хочешь подчищать за мной? Пожалуйста, — кивнул он в подтверждение и развел руками в стороны. Тахир сделал несколько быстрыэ шагов к ней и перешел на разрезающий тишину вкрадчивый шепот. — Но не надо меня обелять. Я — тьма, темное пятно на твоем белом халате, грязь. Рядом со мной ты только испачкаешься. Фарах подалась вперед, её голос стал тихим и глубоким, словно она пыталась обнять его словами. — На каждую тьму однажды проливается свет, Тахир. Солнце касается лучами каждогр уголками земли. Ты можешь называть себя как угодно, но мир устроен иначе, ты не сможешь навсегда остаться в тени. Лекесиз взбешенно схватился руками за свою голову, будто Фарах несла страшный бред, от которого нужно было закрыть уши, чтобы не дать ему проникнуть глубже. Он мог не слушать, но не мог не видеть: она стояла напротив и смотрела на него своим теплым темным взглядом, медленно хлопая ресницами. Он почуствовал, как от этого почти физически сносит крышу и взял женщину за плечи, словно пытался привести в чувства. — Что ты мне рассказываешь, стоя на том же месте, где я предупреждал тебя, что я монстр? — прохрипел он, сверля ее спокойное лицо безумным взглядом. — Все мы немножко люди и немножко женщины, — стоя критически близко, она обдала его губы своим дыханием, выдохнув эти слова ему в нависающее над ней лицо. В кухне повисла оглушительная, звенящая тишина. Тахир всё еще сжимал её плечи, и его пальцы дрожали, балансируя между осторожным прикосновением к хрупкой женщине и желанием встряхнуть ее посильнее, чтобы пришла в себя — чтобы он пришел в себя, опьяненный этой глупой верой в него этой женщины. В этот момент ярость и боль смешались, став чем-то невыносимым. Тахир смотрел в её глаза, в которых, неясно, к сожалению, или, к счастью, не осталось и капли страха; вера и смирение. Покой и спокойствие, и это выбешивало его, стоящего в шаге от пропасти над бурлящим вулканом. Он не выдержал. Одной рукой он рванул её к себе за талию, а другой обхватил еë подбородок, и его губы накрыли её в яростном, требовательном поцелуе. Приговор. Падение в эту бездну и озарение еë светом одновременно. Их жизни могли оборваться в любой момент с такой высокой вероятностью, как никогда ранее, и они были прикованы друг к другу этой опасностью, как два альпиниста на одной верёвке над пропастью. Можно было злиться, что партнёр не идёт по выбранному тобой маршруту, но нельзя перерезать верёвку, и оставалось только одно: страховать и быть рядом, не командуя, а прикрывая спины. Тахир застонал, теряя остатки связи с реальностью. Одна его рука переместилась на её затылок, крепко фиксируя, не давая ни шанса отстраниться, а другая почти до боли впилась в её талию, прижимая хрупкое тело к своему каменному торсу. Фарах едва ощутимо ответила на движения его губ, но не вырывалась и не проклинала его больше. Это был его смертный приговор, он принадлежал ей больше, чем самому себе, и это и пугало, и, одновременно, было даже приятно чувствовать себя принадлежащим кому-то. Воздух закончился. Тахир оторвался, тяжело дыша, потемневший взгляд скользил по ее покрасневшим, слегка опухшим губам. Керимшах позвал маму, и Фарах, пробубнив себе под нос что-то на иранском, оставила его на месте преступления в одиночестве. Он говорил на языке угроз и приказов. Фарах презирала его угрозы и не признавала его приказы. Тахир смотрел, как она, замученная этим днём и этой жизнью, с нежностью оберегала своего ребёнка, и понимал, что это единственная правильная вещь, которую он совершил в этой жизни, — вернее не совершил, сделав Фарах и своей совестью, и погибелью. Оставалось только принять и то, и другое.