Извольте в палату

Она мечтает, то ли

Покорить хотя бы метр земли

С каждой кочкой энтузиазма становилось все меньше. Всю дорогу от города до села Андрей только и развлекался тем, что мысленно прощался с косточками человеческого — своего — скелета, перечисляя их на латыни. Os coxae — таз в целом, но включает в себя os ilium, os ischii, os pubis… Он то засыпал, то снова просыпался, подскакивая на очередной выбоине. Заедали мошки, заедала тоска. Возница в ответ на все Андреевы муки сказал только: это еще цветочки, батенька. А вот с Федором Андреичем ужиться — это уже ягодки. А малина или волчьи, так все от тебя зависит, студент. — Я не студент, — мрачно поправил мужчину Андрей, на что тот только рассмеялся. Телегу снова тряхнуло. Femur, patella… К концу поездки Федор Андреич начал представляться ему эдаким монстром, исполинских размеров спрутом, терроризирующим село со звучным названием Венцы. «Творения, безбрачия или эволюции?» — в шутку спросил Андрей, когда приказ с его распределением лег на стол козырной картой. Никто не посмеялся. Сказали собирать вещи в чемодан побольше и гордо влачить свой крест врача на выселках. Андрея не предупреждали, что Венцы находятся почти в двух сутках езды от города. Как в детстве, когда говорили: не выбраться тебе из капкана провинциальной жизни, не выбраться — ногу откусит. Всего-то полгода в городской больнице дали нормально пожить, и вот, поняли: достоин. Поняли, что не жалко такого кадра, лето на дворе — поезжай воздухом дышать. Полезно. И людям пользу принесешь. К середине второго дня не перечисленных костей у Андрея в теле не осталось. Да еще и бабка с беззубой улыбкой на въезде в село поприветствовала как-то гаденько: «здравствуйте, молодой человек», от чего у Андрея по коже пошли мурашки. Понял он, что в Венцах его не ждали, и сослали сюда как на каторгу. Но что делать — таков долг и данное самому себе обещание; а в болезни, как в бане — все равны. — Федор Андреич как мать схоронили, так одни тут и зашиваются, — продолжал возница, остановив лошадей возле крепких дубовых ворот. — Два года уж. Семейное дело у них было. Андрей кивал, и кивал, и кивал. Что за человек здешний лекарь, что и говорили о нем с уважительным придыханием. Сам ничего к разговору не добавлял, потому что спать хотелось — жуть просто, и он готов был растянуться прямо здесь, возле колеса. — Так вот, повариха Машка-то, что тиф по селу разнесла… — мужика было, кажется, уже не унять. — А ты, как я посмотрю, все сплетни разносишь. От строго-насмешливого, слишком молодого голоса Андрей приосанился, выглядывая за плечом возницы идущий против садящегося солнца силуэт. — Да чегой-то я… — мужчина пристыженно сник и снова взялся за поводья, чтобы чем-то занять руки. — Я-то ничего. Андрея удостоили единственного кивка. — Это больной? — Так это, Федор Андреич… студент вам в помощь, — пробормотал возница. — Из городу прибыли-с. — Так я и говорю — больной, — подытожил собственной персоной подошедший к ним — да неужели — Федор Андреич. Сухой врачебный юмор Андрей уважал и сам, но от надобности звать почти своего ровесника — на вид ему казалось чуть за двадцать; и когда успел все село в ежовые рукавицы взять — по имени-отчеству его передернуло. — Я не студент. Его ремарку проигнорировали. — Просил же: кого-нибудь из наших сюда, — Федор — Андреич, прости господи — с прищуром посмотрел на Андрея. Глаза у него были темные и какие-то по-грустному оленьи. Андрей вдруг подумал о раскидистых рогах и против воли улыбнулся. «Из наших», поди ж ты; еще на порог ступить не успел, а врачишка этот уже на кумовство намекает. Молодой ведь и сам, правда, а со студентом никто не путает. Приятной, даже немного невинной наружности, но за этой невинностью угадывалось что-то мученическое; как и говорили — «зашивается» тут. За невинностью и молодостью Андрея крылись лишь проблемы и неудобные вопросы относительно его образования и квалификации, и вот тут можно было начинать завидовать Федору, удостоенному быть Андреичем уже сейчас. Высокий, худощавый, но жилистый; с черными волосами на сторону и в расстегнутой у ворота льняной рубашке. Встречать гостя вышел, надеялся на крепкое плечо будущего помощника, а тут — это. Андрею форменным образом стало стыдно, что он приехал. Они еще несколько секунд сверлили друг друга взглядами, и от взгляда Федора-обойдется-и-без-отчества Андрея продирало до самого копчика. Врач первым протянул руку. Стерильно чистую, но куда более мозолистую, чем можно было ожидать. Видно было, что место это ему далось тяжким трудом. — Федя, — кивком отрекомендовался он. — Спину не напрягай, — сказал Андрею как отрезал, когда он наклонился поднять чемодан. Он был тяжелым из-за всей литературы, но на пару с Федей тащить было удобнее. Андрей выдохнул. С Федей — отчества не требовалось. Это только для пациентов, Андрей и себя собирался при них представлять не иначе как Андрей Игоревич, чтоб неповадно было панибратствовать. Здание больницы было деревянное и двухэтажное, к забору которого его и привезли; с палатой на пару десятков человек, просторной операционной, библиотекой и жилыми комнатами, как показал краткий экскурс. Федя определил Андрея в бывшую комнату матери, сказав просто: «чемодан — сюда», а что это покои усопшей добавил уже таким скорбным тоном, что Андрею стало неловко. За оконную раму со стороны улицы было заткнуто воронье перо, уже изрядно покрытое пылью. Прав был старик Эдгар — никогда уже. — Соболезную? — попытался Андрей. — Ты меня спрашиваешь? — Федя посмотрел на него как на умалишенного и вышел. Возница уже отогнал лошадей на конюшню; бежать было некуда.

***

О покойнице ничего не напоминало. Комната вообще была маленькой и безликой, с серо-зелеными обоями в мелкий красный цветочек, похожий на кровавую сыпь. Андрей невольно весь зачесался; вечером надеялся на баню, если больных не будет. А если вдруг «если», то и спать придется раз в двое суток. К этому Андрей был готов, или же ему так казалось. Но он не был готов к нелюдимому и отрешенному Феде, который у всех находился на особом счету. Тот сразу же удалился к себе в кабинет, почему-то решив, что Андрею текущие дела в Венцах не интересны. Решив все за него; такой вот он человек, с обидой подумал Андрей. Он быстро разложил свои вещи, уделив особое внимание книгам по медицине и анатомическим атласам, и направился к коллеге поневоле. Тот сидел за столом и что-то писал прыгающей рукой в толстой тетради. Андрей постучал костяшками пальцев по дверному косяку, привлекая внимание. — Так и будем? — сходу спросил он. Федя вздрогнул, но записи не прекратил. — Так и будем что? — вопросом на вопрос ответил он. — Собачиться. — А кто собачится? — Федя оторвался от тетради и посмотрел на Андрея этим своим продирающим — «а мы еще и не начинали» — взглядом. Андрей вздохнул и сел на стул. Рядом с Фединым столом стоял еще один стол — чуть поменьше, но обставленный аналогично. Как раз для второго врача. На первенство Андрей и не претендовал. — Я ведь не конкурировать приехал, а дела делать, — начал он. Обратил внимание, что почерк у Феди был узкий и размашистый, резкий, как и он сам. У Андрея он был мелкий, округлый и какой-то детский. Легко будет различать записи. — Я, если хочешь уж начистоту, вообще сюда ехать не хотел, — он доверительно наклонился поближе. — Но ты не думай, что я совсем уж глупый, хоть и опыта у меня не так много. Я в городе работал, на операциях помогал, даже на родах был, между прочим, — впечатления остались, конечно, яркие. Андрей задумался. — Придется нам терпеть друг друга. Федя слушал его внимательно, смотрел так же пристально. На его лице будто проскользнуло мимолетное желание пойти на мировую, хоть войны ему никто и не объявлял. — Тяжело тебе будет, — уклончиво сказал он. — Очень. Если сбежать решишь, то я пойму, наверное, — Федя сделал недвусмысленный акцент на слове «наверное», где читалось: пойму, но не прощу. — Участок тут непростой. Вот и возница говорил: место нехорошее, ох не примут Венцы тебя, студент. А Андрей говорил: да не студент я, сколько ж можно повторять. Но его, конечно же, не слушали. А потом груженый чемодан, подпрыгнув на колдобине с четырехзначным номером, бил его по ногам, а комары размером с поросенка жрали его взмокшую шею. Так что «тяжело» началось еще тогда. — Хорошо там, где нас нет, — философски изрек Андрей. — И где нас не будет. — Интересное у тебя видение. — Жизнь такая. И пожал плечами. Все, что за двадцать три года нажито непосильным трудом и придавлено гранитом науки — вот и весь багаж. Они ведь с Федей на одном рубеже, и к гадалке не ходи. Федя покрутил в пальцах перо и махнул им в сторону свободного стола. — Прием веду я, — тут же осадил он. Андрей, уже стоя к нему спиной, закатил глаза; ну сколько же в этом Феде было самомнения — на семерых хватит. — И не возражай. Сиди пока… записи разбирай. По годам. В Андрее все клокотало от несправедливости, но он пока решил не спорить. Работать с архивом и документацией — дело тоже нужное, хоть из уст Феди это звучало как унизительная дедовщина. Прислуги он пока не встречал, но в комнатах и в кабинете было убрано; значит, хозяйство кто-то вел. Значит, его не отправят убирать конюшню вместо — или вдобавок к — основной работы. И можно было действительно заняться бумагами. Андрей взял первую попавшуюся тетрадь и наугад пролистал, чтобы ознакомиться, чем болеют в Венцах. На первой странице было все то же, что и в городе, разве что в бóльших количествах — к Феде и его матери ездили и из соседних сел; возле некоторых имен стояли странные примечания: оборот., леш., уп., и прочие, которым Андрей расшифровки придумать не смог. Помечено было грифельным карандашом, чтобы если что, можно было затереть. Но зачем?.. Крепче задуматься ему не дали, потому что в ворота постучали: так, как стучат только пациенты в крайней нужде; они с Федей быстро переглянулись и бросились вниз. Увидев двух мужчин, держащих за концы окровавленную простыню, Андрей было решил — все. Не успели, не донесли. С белой ткани прямо возле самых ворот капал багрянец. — На границе между Нижней Пустошью и Венцами подобрали, — отдуваясь, сказал один. — Девка молодая совсем еще, — он с краю заглянул в свернутую коконом простыню. — Вродь жива еще. — Наверх, наверх ее, — Федя жестом поманил за собой. — Андрей, двери! Андрей кивнул и метнулся отворять операционную, чтобы носильщики могли затащить пострадавшую и положить ее на стол; нужно было приходить в себя, иначе делу было не помочь. А дела были плохи. Под простыней обнаружилась молодая совсем — как и говорили мужики — девушка, очень бледная и почти нагая, за исключением прикрывающей ее рыболовной сети. Федя мельком только взглянул на нее, что-то прошептал под нос и кинулся мыть и обрабатывать руки; Андрей последовал его примеру, попутно выгнав посторонних из помещения. Те и сами были в глубочайшем шоке, бормоча что-то вроде: «блудница, поди, упокой господь ее душу». — Рано про господа-то, — пробурчал Андрей. — Еще ничего не известно, а эти уже отпевать лезут. Ему показалось, что Федя посмотрел на него с долей уважения. Крови было очень много; она все еще вытекала толчками из дыры между зубчатыми осколками костей. От левой ноги, казалось, осталось только безобразное месиво, но Федя сказал уверенно: — Соберем. И Андрей поверил: соберут. Девчонка бегать будет, словно и не ломала ничего. — Капкан? — предположил он. Федя покачал головой. От колена до стопы по внутренней стороне ноги зияла длинная и глубокая рана, которую требовалось немедленно зашивать, но до этого нужно было вправить сломанные кости. Девушка металась в бреду, полубессознательно и с болезненными стонами бормоча что-то о рыбах и женщинах; «вот и поймем, где ты баба, а где рыбина» — передала она будто чьи-то слова и снова впала в забытье. А потом, будто узнав Федю, посмотрела прямо на него и вымолвила: — Парнишка-то твой… не из наших, — и криво улыбнулась. — Береги. И вот снова эти «наши — не наши», Андрей невольно поморщился. Даже пациенты в критическом состоянии этим ткнуть норовят. Это «береги» Андрей намеревался Феде потом припомнить, если все обойдется. — Горячка, — неохотно пояснил Федя. — Ты ассистируешь. Понял? Андрей быстро кивнул. Как тут не понять, когда человеческая жизнь на кону. Капельная маска с наркозом подействовала быстро, и девушка замолчала. Дальше все было как в тумане и для Андрея, будто он и сам надышался парáми хлороформа, но откуда-то знал и мог делать все, что говорил ему Федя. Мозг будто выдавил из себя все знания в мышечную память. Зажим, придержать, обеззаразить; прижать плечи девушки к операционному столу, пока ее ногу тянут с поворотом стопы. Кости сошлись со щелчком, как вставленный в замóк ключ. Зажим, иглы — на марле в стальной кювете рядком лежали окровавленные инструменты. У Андрея по спине стекал пот, но он понял, как нестерпимо хочется открыть окно только тогда, когда Федя наложил последний шов. Ногу зафиксировали меж металлических пластин — открытый перелом, под гипсовой повязкой слишком высокий риск инфекции. — Бедная, — Андрей окинул девушку сочувствующим взглядом. — Как бы от боли с ума не сошла, когда очнется. — У меня не сойдет, — то ли успокоил то ли отшил его Федя. Работал он и правда феноменально быстро: Андрей такого не видел ни на занятиях в институте, ни на своей скудной пока еще практике. Казалось, его руки действовали сами по себе, и он знал, что и как нужно делать, хоть и было ясно — с такими сложными случаями к нему обращались далеко не каждый день. Будто он и был рожден для того, чтобы стать врачом. Самое страшное было позади, но только первый этап. Андрей готов был поклясться что рана начала затягиваться прямо под хирургической иглой, опережая стежки. Да и сама операционная выглядела весьма необычно; в ней было много приборов и инструментов, названия и назначения которым Андрей не знал. Собранная как лоскутное одеяло нога девушки уже не выглядела так страшно. — В палату можно, — определился Федя. Андрей взялся за ручку каталки. Федю лучше слушать, усек он — вон, какое дело осилил. — Ты ее знаешь? — спросил Андрей, когда они катили спящую девушку по коридору. — Дина, — коротко ответил Федя. — Наговоритесь еще, — пообещал вдруг он. И добавил: — Хорошо работаешь, студент. — Я не студент. И Андрей уставился в пол, надеясь, что Федя не заметит его вспыхнувших румянцем щек.

***

Дина и вправду оказалась очень разговорчивой. Андрея подрядили к ней в помощники «по всем вопросам», и он не понимал, как такое возможно. Такая рана, такая травма, но на третий день ей сняли швы, а на четвертый — железные пластины, лишь замотав ногу марлей на манер компрессионного чулка. Ходила она пока что на костылях — это за четыре дня-то! — но, тем не менее, Дина ходила. И смеялась над Андреем, ничего ему не поясняя. — Воздух у вас тут в Венцах целебный. И руки Федькины. О пережитом только не рассказывала, как Андрей ни пытался элегантно вызнать. То ли элегантно не получалось, то ли именно здесь у Дины был предел. Сказала только: рыбаки. Андрею это ничего не дало. Тревога за нее только усилилась. — Воздух, скажешь тоже, — вздыхал он. — Как приехал — все как пьяный. — Привыкнешь, привыкнешь, студент. Федьку слушай, он ерунды не посоветует. Андрей уже начал смиряться с тем, что «за старшего» его тут пока не принимали. И как будто постоянно что-то не договаривали, как тоненькая лучинка, затухающая в последний момент перед тем, как разгореться. Федя на все расспросы Андрея только отмалчивался, но тот решил, что не сдастся, пока не разгадает секрет Венцов. А под вечер они так сильно уставали, что валились с ног в любую удобную минуту — прием велся круглосуточно. Помимо случая Дины работа не стояла — пациенты шли все так же; с обыденными случаями, от нарывов до переломов, но не таких сложных, как у нее. Человек по десять-пятнадцать в день — самая малая норма для села. Приемы вел Федя, как и договаривались, но Андрей присутствовал в кабинете «на подхват», вызывая вопросы одним своим присутствием. Один раз его и вовсе попросили выйти — видимо, дело было слишком уж деликатное, и он не стал спорить. Молча вышел курить во двор. Была у него пагубная привычка, одна из, подхваченная еще в мальчишестве. К концу его первой недели в Венцах пришла пора выписывать Дину из палаты. Так и лежала она там одна-одинешенька, потому что пока больше не требовалось госпитализаций — чудо, не иначе. И чудом, конечно же, была и сама выписка Дины. Андрей в здравом уме и не назвал бы это «выпиской»; он дремал у себя в комнате, когда услышал шаги в коридоре и весь взлохмаченный со сна вышел посмотреть, в чем дело. — А… э-э-э… Чего не спишь? — Федя, не ожидав увидеть его посреди ночи, распластался по стенке как таракан. Рядом замерла Дина. Ходила она теперь уж очень уверенно. Соберем. Бегать будет. Так и срослось — аномально быстро. — Так вы шумите. Топаете тут, — Андрей прищурился. Зрение подводило, но тут он ошибиться не мог — Федя собирался вывести Дину из здания больницы. — Куда? Обратил внимание, что бинта у нее на ноге больше не было, как не было и раны — только едва заметный белый шрам. И это из кровавого-то месива!.. Андрей весь похолодел. Творилось что-то… неясное совсем. — На озеро, — Дина замерла и посмотрела на Федю. Тот стоял с нечитаемым выражением лица; ночь, озеро — может быть… Да нет. На романтичные дела не походило. Ее ведь обнаженной почти принесли, да еще и рыбаки… Как бы не утворили чего, она ведь молчала. А тут к воде вдруг потянуло — не топиться бы. Андрей готов был помочь, чем мог — хоть словом, хоть делом. — Да что… — начал было он. — Лошади готовы уже, — сухо сказал Федя. — Пойдем с нами. Андрей напросился и поехал бы, да и бегом бы побежал следом за повозкой, если б запретили. А так — почувствовал, что вскоре случится что-то важное; внутри все затрепетало от нетерпения. Они вышли на ночной летний воздух, липнущий к коже. На Дине была надета только белая ночная сорочка с завязками на груди и рюшами, которую ей дал Федя — материнская, догадался Андрей; ее она и носила в палате — взять с собой побольше сменного она отказалась. Сказала: все есть. Странная это была девушка. Уверенная в своей, какой бы то ни было, правоте, прямо как Федя в тот день, когда сказал, что они с Андреем смогут собрать ей ногу из ошметков. До озера ехали почти молча; Федя пустил лошадей неторопливым шагом, управляясь с ними весьма ловко — Андрею так никогда не удавалось, и он их, вообще-то, побаивался. Городской, уже успела пошутить Дина. Андрей сказал, что родился и вырос в деревне, но «не прижился», и судьба пихнула ему в руки второй шанс. — Вот тут, — махнула рукой Дина, как только показался берег. Федя остановил лошадей, но те будто и не решились бы подойти ближе. — С делами разберусь и в Потемкино отправлюсь. После Пустоши только путешествовать и хочется. Ночью озеро казалось глубоким и совсем уж необъятным. В траве стрекотали кузнечики, а в чаще леса неподалеку шныряли ночные жители; в звездах на небе угадывались чарующие узоры, ниспадающие в водяную гладь. — Ты чего? — начал было Андрей, когда Дина направилась к краю берега; Федя одернул его за рукав и приложил палец к губам: не время болтать. — Получится ли? — она тронула пальцами босой ноги воду. — Каждый раз боязно. И, не дав Андрею и Феде даже шанса сказать что-нибудь в напутствие, шагнула в озеро. Андрей охнул и кинулся следом, но волны уже сомкнулись; Федя тянул его за ворот, оттаскивая от воды и повторяя «так надо, так надо, вот увидишь», и Андрей не понимал, что он должен увидеть помимо того, что на их глазах только что утопилась несчастная, помешанная разумом девушка. А потом по воде плеснуло что-то большое, плоское, так похожее на — — Хвост! Дина вынырнула, и в ее влажных, чуть вьющихся волосах путались упавшие звезды; они же переливались и на чешуе, чуть видной из-под подола сорочки. — «На портмоне пустим», — передразнила она, подражая мужскому голосу. — Каторга им светит, а не портмоне! Она подплыла обратно к берегу и выбралась, сев на камень и спустив хвост в воду — в родную стихию. Жестом поманила к себе Андрея, пока Федя, которого она знала и так, в срочном порядке решил проверить лошадей. Их было видно и так, но Андрей был до странного ему благодарен. — Ундина, — сказал он. Камень под ним был мокрый и скользкий, но он не обращал внимания. — А я думал, что только в сказках такое бывает. — А сказки, по-твоему, с чего пишут? — Дина уверенным жестом выудила из-под камня нож и начала резать на себе сорочку. — С нас ведь. Ее сорочка теперь напоминала завязанный на талии лиф, и Андрей не знал, вежливо ли разглядывать ее хвост, длинный и темно-зеленый, с голубоватого отлива плавниками. По левой стороне шла тонкая белесая полоска шрама, но если не знать, то можно и не заметить. — Да не стесняйся ты, вижу ведь, что интересно, — Дина сама взяла его руку и положила себе на обтянутое чешуей колено. — Хвост у нас что юбка, ничего крамольного. Медицинское… исследование. Хвост был упругим и теплым, как и ее рука. Чешуя ощущалась дорогим, плотным текстилем и блестела как парча, только чуть более матово. Исследование, действительно, кому скажи — у виска покрутят, мол, извольте в палату, голубчик. А ундина — Дина — вот она, в Венцах, с пряничным полумесяцем вместо гребня в прическе. И этот ее полупризрачный образ был самым прекрасным, что он когда-либо видел. Андрей мог бы сказать, что до него начали доходить секреты села, но что-то подсказывало: это самая-самая малость, хоть и мнилось, что Венцы начали его принимать. Всасывать в себя, как трясина. Отпустят ли?.. Вдалеке каркнул ворон. Андрей вздрогнул. — Спасибо, что показалась, — он кивнул на ее хвост. Дина улыбнулась. — Федька-то все страдал, что один да один, как без матери остался. Вот бы, говорит, кого толкового распределили на участок. А ты, я вижу, толковый, раз под руку не лез. Таким образом Андрея еще не хвалили. Он, наверное, даже покраснел, но в темноте не было видно. — Я… э-э… рад помочь, — выдавил он. Со своим уставом в чужой монастырь не ездят, вот и тут — стоило осмотреться, пока место осматривает тебя. Они посидели так еще немного, глядя в небесную черноту озера. — Пора мне, — сказала наконец Дина. — Остальное ты и сам поймешь. Давно не плавала, а хвост без воды — как костер без искр. Бывай, — она по-дружески толкнула Андрея в плечо и скользнула в зеркальную поверхность. — И спаси-и-и-бо! — крикнула она уже с середины озера, а после что есть сил плеснула треугольным плавником. До Андрея долетело несколько брызг. — Федь, — полушепотом позвал он. Поднялся, и пошел к лошадям. Федя сидел на земле рядом с повозкой и жевал травинку; увидев Андрея, он тяжко вздохнул. — Тут вопросы задавать — только портить. А я вечно все порчу, так что... Ты знал ведь, да? И стало понятно вдруг, как из ниоткуда: таинственные карандашные приписки в тетради со списком больных. Оборот. — оборотень, леш. — леший, уп. — упырь. Как и здесь — на суше девушка, а по определению — русалка. — Конечно, — небрежно ответил Федя. — Я ж местный. И сел на место возницы, а Андрей забрался в повозку. Лошади тронулись мягко, стуча копытами о крепко сбитую землю. Федина напряженная спина к разговорам не располагала, но молчать было совсем уж невтерпеж. — Так тут значит… — Андрей помедлил, подбирая слова, — нечисть водится? — Нечисть, — Федя кивнул. — Чертовщина, нежить, хтонь — как хочешь назови. Только вот зачастую она куда человечнее людей. Дину ранили именно люди, тут Андрею было крыть нечем. Он мог только хотя бы частично искупить вину своего — человеческого — рода, как это делал Федя. В эту ночь он мысленно решился посвятить себя Венцам.

***

Наутро в толстой тетради со списком пациентов появилась надпись, сделанная уже округлым почерком Андрея: Дина (фамилия неизвестна) — fractura aperta, а рядом стояла карандашная приписка «унд.», означающая «ундина».