my body's made of crush little stars (as i open up my rotten heart for you)

      Чишия всегда был пустым.       Для него это не было чем-то странным – он прожил двадцать с лишним лет, понимая, что пустое пространство за его рёбрами – это просто часть структуры, которая его создала. В одних людях есть комнаты, тёплые и гостеприимные, а другие, как он, состоят из коридоров, которые никуда не ведут, из бесконечных проходов, которые никогда не приводят к чему-то значимому. Он смирился с этим, как смиряются с тем, что у тебя карие глаза или ты правша. Это факт. Факты не требуют сожалений.       Всё изменилось, когда в начале этих коридоров появился Арису. Он бродил в пустоте в поисках его, и внезапно возникла проблема, требующая решения, разумного или нет.       Особенность пустоты в том, что ты можешь научиться нести её в себе, если никогда не ожидаешь, что она заполнится. Именно так и поступил Чишия – он годами распределял этот груз, продолжая двигаться по этому миру с дырой от пончика там, где должна быть его душа, и никогда не позволял этому замедлять себя или заставлять колебаться, когда он вскрывал кого-то, чтобы посмотреть, что у него внутри.       Но Арису всё равно решил зайти дальше – что, на самом деле, было большой ошибкой, которую ни один из них не мог себе позволить.

⋅•⋅⊰∙∘☽ ☆ ☾∘∙⊱⋅•⋅

      В том, как Арису относился к жизни, было что-то завораживающее – как будто он верил, что где-то в глубине этого прогнившего мира всё ещё есть искренность, как будто честность – это валюта, которой все обладают в равной степени. Он смотрел на людей как на головоломки, которые нужно решить, а не как на ловушки, которых нужно избегать, и каким-то образом, несмотря ни на что, эта наивность его ещё не погубила.       Это должно было раздражать. Это должно было быть слабостью, которую Чишия мог бы использовать, внести в каталог и отложить в папку «полезная информация на потом». Но вместо этого это стало тем, что заставило его замереть в 2 часа ночи, когда Арису прижался к нему на диване, а он бросил игру на середине уровня, потому что усталость наконец взяла верх над кризисом отладки, который поглотил его послеобеденное время. – Ты опять пялишься, – Пробормотал брюнет, не открывая глаз. Его губы изогнулись в слишком самодовольной улыбке для полусонного вида. – Любуешься видом? – Вообще-то я подумываю о том, чтобы задушить тебя этой подушкой, – Парировал Чишия, но даже не пошевелился. – Это решило бы сразу несколько проблем. – Назови три. – Ты пускаешь слюни мне на плечо, носишь мою толстовку с капюшоном уже четыре дня подряд и продолжаешь оставлять кружки от кофе на каждой плоской поверхности, как будто метишь свою территорию в моëм доме. – Знаешь, это ещё и мой дом, – Арису приоткрыл глаза, продолжая улыбаться. – И, к слову, ни одно из перечисленных тобой действий не заслуживает удушения. Ты просто ищешь повод, чтобы совершить убийство первой степени. – Я врач. Я могу сделать так, чтобы это выглядело как естественная смерть. – Шун, – Прошептал Арису, взяв его за руку и нежно поцеловав костяшки пальцев. – Ты работаешь в педиатрии. Единственное, что ты мог бы сделать правдоподобно – это изобразить истерику у ребëнка.       Чишия фыркнул – звук был чем-то средним между раздражением и чем-то опасно близким к смеху – и отвëл взгляд на потемневший экран телевизора, где их отражения слились воедино, и было трудно понять, где находился одно и начинается другое.

⋅•⋅⊰∙∘☽ ☆ ☾∘∙⊱⋅•⋅

      Многие поступки Чишии в жизни были тесно связаны с его бессмысленным «я», а значит, многое из того, что он делал, было направлено на поддержание структурной целостности чего-то, чего на самом деле не существовало.       Он выбрал медицину, потому что это был самый близкий путь к пониманию того, как устроена человеческая душа, если отбросить притворство и увидеть то, что они скрывали всё это время. Он выбрал педиатрию, потому что дети были честны: они кричали, когда им было больно, плакали, когда им было страшно, а горе их родителей было настолько громким, что ему даже не приходилось задумываться, чувствует ли он что-то по этому поводу. Он выбрал случайный секс, чтобы полностью подавить своё либидо, когда оно дало о себе знать – аккуратный, сдержанный, транзакционный. В то время он выбрал Арису в качестве своего парня, потому что они подходили друг другу, как кусочки пазла, встающие на свои места – чисто и очевидно, а значит, ему не нужно было слишком пристально вглядываться в то, какими должны быть их отношения.       Однако ничто из этого не могло объяснить, почему он продолжал возвращаться к ним, хотя уравнение уже давно было решено. Это не могло объяснить, почему он по-прежнему просыпался и тянулся в темноте к тёплым рукам, почему он запомнил ритм печатающих пальцев в своей гостиной, почему он держал в квартире температуру ниже, чем нужно, чтобы у него был повод, когда их ноги переплетались под одеялом.       Поэтому он не пытался найти ответ на вопрос «почему».       Вместо этого он промолчал, проигнорировал проблему и понадеялся, что пустота заполнится сама собой благодаря силе воли и достаточному количеству времени, проведённому в одиночестве.

⋅•⋅⊰∙∘☽ ☆ ☾∘∙⊱⋅•⋅

      У Арису была привычка смотреть на него так, будто он стоял на пороге чего-то хрупкого, и Чишия подумал – нелепо, с горечью – что если бы пустота могла оставлять синяки, то его бы уже почернило.       Это выбивало его из колеи, как всегда выбивали из колеи нежные чувства, потому что нежность подразумевает заботу, а забота подразумевает ожидание, а ожидание – это то, что приводит к краху. Он знал, каково это – хотеть чего-то так сильно, что это жжёт внутри – знал это, когда они были просто телами в темноте, с прерывистым дыханием и неосторожными прикосновениями, когда удовольствие было чем-то, что он мог контролировать, а чувства – чем-то, что он мог разделить на часы между полуночью и рассветом. Тогда желание было диким, беспокойным и в конечном счёте пустым, и именно таким он предпочитал его видеть.       Однако в какой-то момент вся эта гипотеза потерпела сокрушительное поражение, и теперь ему предстояло решить ещё больше задач – ведь Арису продолжал готовить завтрак, как будто это было важно, продолжал складывать его рубашки, хотя он его об этом не просил, продолжал существовать в его пространстве с невыносимой терпеливой нежностью. К тому времени Чишия уже перебирал в уме всё более отчаянные оправдания: окситоцин – это химическая реакция на постоянное присутствие рядом, домашний уют порождает привыкание, а оно, в свою очередь, ведёт к самоуспокоенности, он просто слишком устал от педиатрических дежурств, чтобы сохранять должную эмоциональную дистанцию, и это просто последствия того, что ты позволил кому-то слишком долго спать с тобой в одной постели, когда депрессия всё ещё преследует тебя, как чертовски сильное наркотическое средство.       И, возможно, именно поэтому он остался, хотя и понимал, что так будет лучше. Может быть, он был просто обречён страдать от этой невыносимой боли до конца своей душераздирающей жизни в качестве искупления за все совершённые им грехи.

⋅•⋅⊰∙∘☽ ☆ ☾∘∙⊱⋅•⋅

      Чишия всегда с осторожностью подходил к вопросу близости.       В пустоте есть свои правила – неписаные, но абсолютные – и одно из них заключается в том, что ты никогда не подпускаешь никого достаточно близко, чтобы он заметил эхо, когда он говорит с тобой, то, как его слова проникают в тебя и возвращаются изменёнными, с глухим звучанием, как будто их выкрикивают в пещере. Ты улыбаешься в нужный момент, киваешь в нужный момент, отражаешь ровно столько тепла, чтобы люди думали, будто где-то внутри тебя горит огонь, а не просто отражается их собственное тепло от холодного стекла.       Арису нарушил это правило случайно, наверное, потому что Арису всегда так поступал – врывался в жизнь Чишии, как врывался в двери, не проверяя, безопасно ли там, играл в игры, не читая инструкций, и каким-то образом всё равно выигрывал. И вот теперь они жили вместе, а их голоса медленно заполняли пустоты между его коридорами и прогоняли одиночество, которое всегда было там внутри его грудной клетки.       («Они ничего для меня не значили» – Так он всегда себе говорил.       С другой стороны, он говорил себе много такого, что было неправдой.)

⋅•⋅⊰∙∘☽ ☆ ☾∘∙⊱⋅•⋅

      Однажды Арису спросил его без всякой задней мысли, а значит, искренне желая узнать: – Как ты думаешь, нашли бы мы друг друга, если бы Пограничья не существовало?       К тому времени они уже лежали в постели, и на их коже всё ещё сохранялась послесексуальная дымка. Чишия тщательно обдумал этот вопрос, как он всегда делал, когда ставил дифференциальный диагноз. Пересеклись бы их пути в другом мире, без игр, смертей и отчаяния? Заметил бы он ещё одного потерянного мальчика среди миллионов жителей Токио? Обратил бы Арису внимание на такого, как он, кто двигался в толпе, как призрак, кто не производил впечатления, потому что для этого нужно было произвести впечатление, которого у него никогда не было? – ... Нет, – Сказал он, когда эти мысли пронеслись в его голове и не оставили после себя ничего. – Мы бы не стали.       Арису замер. Какое-то время он просто смотрел на него своими большими карими глазами, в которых мерцало что-то хрупкое и ищущее. – Ты бы хотел, чтобы мы этого не делали?       И Чишия, который всю свою жизнь предпочитал честность доброте, потому что с честностью было проще, обнаружил, что не может решить эту проблему. Правда была запутанной и острой на язык, ложь была простой и бесполезной, и ни один из вариантов не мог исправить тот ущерб, который, как он чувствовал, распространялся между ними, словно иней на стекле. – Рё, – Прошептал он вместо ответа, который, возможно, был самым близким к ответу, на который он был способен. Арису каким-то образом понял его и притянул к себе так, что между ними совсем не осталось места для пустоты.

⋅•⋅⊰∙∘☽ ☆ ☾∘∙⊱⋅•⋅

      Чишия рано понял, что потребность в чём-либо – это структурная слабость.       Его мать нуждалась в одобрении отца. Его отцу нужна была карьера. Им обоим нужно было, чтобы Чишия был определённым типом сына – умным, но не трудным в общении, успешным, но не требовательным – и он видел, как они выстраивали всю свою жизнь вокруг этих потребностей, словно архитекторы, проектирующие здание с учётом дефекта фундамента, усиливающие и компенсирующие его, пока вся конструкция не начинает поддерживать то, что на самом деле не может выдержать вес.       Поэтому он избавился от этой потребности так же, как вырезают опухоль: аккуратно, тщательно, без малейших колебаний. Он сделал это в столь юном возрасте, что рубцовая ткань стала частью его естества, неотличимой от того, кем он был. Ему не нужны были друзья, поэтому он их не заводил. Ему не нужно было одобрение, поэтому он его не искал. Он не нуждался в любви, поэтому даже не пытался узнать, как она выглядит вблизи. Он изучал её на расстоянии, как изучают химическую реакцию через защитное стекло: интересно, потенциально опасно и уж точно не то, с чем хочется иметь дело.       Всё было в порядке. С ним всё было в порядке. Он переживал и не такое, и одиночество было гораздо предпочтительнее, чем слишком пристальный взгляд в пустоту внутри себя и риск испытать медленное, удушающее страдание от осознания того, насколько эта пустота бездонна.       Вот только случился Арису, и внезапно возникла такая огромная и страшная потребность, что ему показалось, будто его скелет пытается выползти из кожи, будто дикие лошади скачут по его костям, и он не знал, что с этим делать, кроме как притворяться, что ничего не происходит.       Проблема с притворством заключалась в том, что оно требовало энергии – постоянной, изматывающей энергии – а Чишия так долго работал на износ, что рано или поздно что-то должно было дать сбой.

⋅•⋅⊰∙∘☽ ☆ ☾∘∙⊱⋅•⋅

      В конце концов, эта гниль, которую он сдерживал, вырвалась наружу в обычный вторник вечером, что почему-то показалось ему странным образом уместным.       Арису приготовил ужин. Вероятно, это было его первой ошибкой, потому что от домашней обстановки у него сжималось сердце, как будто рёбра смыкались вокруг пустого пространства, которое они должны были защищать. Он стоял в дверях и смотрел, как брюнет непринуждённо двигается по кухне, напевая что-то фальшивое, и чувствовал, как в нём снова поднимается это ужасное, тошнотворное и нежелательное чувство. – Тебе не нужно готовить ужин сегодня вечером, – Сказал он, и это было правдой, но не имело значения. – Я не голоден. – Шун, – Тихо сказал Арису. – Ты не ел со вчерашнего утра. – Я знаю, как устроено время. – Это не... – Пауза, осторожная и нерешительная, была почему-то хуже, чем если бы он просто разозлился. – Ты не можешь продолжать в том же духе. – Что именно я делаю? – Спокойно спросил Чишия, чувствуя, как в нём снова нарастает пустота. – Существую? Работаю? Должен ли я извиниться за то, что у меня есть работа, на которой я не могу уйти в удобное для меня время? – Я не это имел в виду, и ты это знаешь, – Брюнет выпрямился и повернулся к нему лицом. – Ты снова закрываешься. Ты не смотрел на меня три дня, спишь на диване, когда думаешь, что я сплю, а теперь притворяешься, что с тобой всё в порядке, хотя на самом деле... – Что значит «на самом деле»? – Вопрос прозвучал резко и необдуманно, словно что-то царапалось у него в горле, прежде чем он успел взять себя в руки. – Явно не проявляю эмоциональную доступность, которая тебя устраивает? Явно не соответствую базовым требованиям, которые ты придумал для своего чек-листа отношений?       Арису замер на месте, услышав его слова, но Чишия был слишком увлечён своим делом, чтобы обращать на это внимание. Он слишком погрузился в факты и был слишком упрям, чтобы отпустить их из страха, что всё рухнет. – Здесь ничего нет, – Продолжил он, прижимая ладонь к грудине так сильно, что стало больно дышать. – И никогда не было. Я думал, ты это понимаешь.       Долгое время после этого они оба молчали, и в квартире было так тихо, что Чишия слышал, как его пульс бьётся в ушах, словно кулаки в запертой двери. – Ты правда в это веришь? – Наконец спросил Арису таким тихим голосом, что это было больно слышать. – Что ты всегда пуст? – … Да, – Выдохнул Чишия. – Да, я в это верю. – Ладно, – Сказал Арису, и это единственное слово ударило его под дых, потому что в нём не было ни злости, ни обиды, ни разочарования – в нём была только грусть, невероятная грусть, и он скорее позволил бы себя разрезать без анестезии, чем снова услышал бы эту особую нотку смирения.       Но прежде чем он успел что-то сказать, чтобы взять свои слова обратно или уйти от ответа, как он всегда делал, Арису сократил расстояние между ними и крепко обнял его.       И тогда его самообладание дало трещину.       Дело в том, что за двадцать с лишним лет, в течение которых ты держался на плаву исключительно силой воли, ты забыл, каково это – разваливаться на части. Забыл, что тела не предназначены для того, чтобы их слишком сильно напрягать, что кости – это не несущие балки, а пустота внутри тебя – это не комнаты, которые можно просто закрыть за собой и сделать вид, что их не существует. Он забыл, что в конце концов наступит переломный момент, и когда это случится, всё будет не тихо, не под контролем и не достойно.       Это было бы в точности как... это.       Чишия вцепился в рубашку Арису, сжимая ткань так сильно, что его костяшки побелели, и из его груди вырвалось отчаянное, болезненное рыдание, словно оно годами терзало его изнутри, терпеливо ожидая момента, когда его логика даст сбой. Он пытался дышать сквозь слёзы, пытался разделить их на части и спрятать подальше, но его грудь вздымалась, горло сжималось, и внезапно он заплакал так сильно, что не мог стоять, не мог думать, не мог делать ничего, кроме как цепляться за молодого человека, словно тот был единственным, что удерживало его от полного растворения. – Прости меня, – Выдавил он сквозь рыдания. Слова лились из него, как кровь из раны, о которой он даже не подозревал. – Прости меня, прости меня, прости меня... – Ш-ш, дыши, дыши для меня, малыш, – Пробормотал Арису, одной рукой придерживая его за затылок, а другой крепко и уверенно надавливая ему на спину. – Всё в порядке. Я не злюсь на тебя. Я никогда не смогу на тебя злиться.       Но это было неправильно, потому что всё в этой ситуации было неправильно: и то, что его лёгкие отказывались работать, и то, что перед глазами всё расплывалось и кружилось, пока не остались только формы и цвета, и то, что все его стены рушились внутрь, как здание, построенное на линии разлома. Он всю жизнь учился дышать в пустоте, двигаться по миру как обычный человек, а не как призрак, обитающий в собственном теле, и теперь все эти тренировки потеряли смысл. Он задыхался и дрожал в объятиях Арису, словно умирал.       Может быть, он был при смерти. Может быть, именно так он себя чувствовал, когда пустота наконец поглотила его целиком, когда он слишком поздно понял, что не сможет жить вечно с опустошённым нутром и лишь пустыми коридорами, скрепляющими его разбитые части. – О, мой бедный малыш… – Арису вздохнул и стал покрывать поцелуями его лоб, мокрые щёки, дрожащие веки, шепча что-то, что его мозг не мог воспринять, кроме мягкого, нежного голоса. – Я здесь. Я рядом. Ты в безопасности, и я никогда тебя не оставлю. Я обещаю.       Чишия не нашёл в себе сил ответить на эти слова, поэтому прижался к молодому человеку ещё крепче, впервые за долгое-долгое время надеясь, что, может быть, это не конец его существования.       И, возможно, если бы он позволил себе это, с ним всё было бы в порядке.