Словами через рот

      Антон проснулся так, как просыпаются после тяжёлой болезни — не открывая глаз, а будто выползая изнутри себя. Диван под ним был слишком мягкий, воздух — слишком густой. Правая рука онемела, как чужая, пальцы не слушались. В горле саднило, будто там недавно был лишний предмет. А, да так и есть.       Он лежал и слушал тишину своей квартиры: холодильник вздыхал, где-то в стояке журчала вода, за окном скрипел ранний трамвай. Икеевская мебель стояла ровно и чинно. Всё было на месте, кроме него самого. Сон всё ещё держал.       Во сне Антон стоял на выступе тридцатого этажа Москва-Сити. Ветер тянул плащ, буква «Д» на груди хлопала, как живая. Под ногами — голубоватое стекло и пустота. В руках — мегафон, тяжёлый, липкий от ладоней.       — Свобода — это не слово, — скандировал он вниз, туда, где город был похож на карту. — Свобода — это действие.       Голос расходился эхом между башнями, возвращался и бил в виски. Где-то сверху завыли сирены. Спасатели ползли к нему медленно, осторожно, как к зверю.       — Гражданин, не делайте резких движений, — кричал кто-то.       Антон отступил. Нога соскользнула. Падение было коротким и бесконечным одновременно. Потом — резкий удар о натянутое полотно, боль в руке, белая вспышка. Он лежал, не в силах пошевелиться, и видел над собой два лица. Дима — бледный, с перекошенной улыбкой. Олежа — спокойный, почти светлый.       — Ну ты даёшь, — протянул Дима.       — Опять геройствуешь, — Олежа.       И в этот момент Антон проснулся.       Открыл глаза. Сердце колотилось, попытался пошевелить рукой — получилось, но с болью, отлежал.       — Это всё сон, — сказал он вслух, проверяя звук. Голос был хриплым.       — Не совсем, — ответили рядом.       Антон вздрогнул. Повернул голову. Никого. Только лампа, плед, стол.       — Нет, я всё ж сошёл с ума, — прошептал он. — Всё, доигрался.       — Ты всегда так говоришь, когда не хочешь разбираться, — произнёс голос. Олежин. Уже не злой, не резкий, а такой же вымотанный.       Антон закрыл глаза.       — Это шизофрения. Галлюцинации. Придётся пить транквилизаторы.       — Не поможет, Антон, — спокойно ответил Олежа.       Антон сел, морщась. Голова кружилась.       — Ты не можешь со мной говорить. Ты умер.       Тишина на секунду сгустилась.       — Вот с этого и начнём.       Память, как всегда, не спросила разрешения и потащила назад.       Больница была относительно приличной, хоть и пахла хлором. Пришли втроём — Антон, Дима, Оля.       Медкарта Олежи была тонкой, слова в ней — гладкие, как отполированные. Антон смутно помнил всю эту казёнщину, но выцепил одно: случай. Просто случай.       А потом Семён Палыч, тот, что некогда вместе с его батей удил рыбу в Подмосковье. Что говорил спокойно, почти по-дружески. Про отца. Про будущее. Про то, что не стоит лезть туда, где уже всё решено.       Дальше было быстро: горло сжалось, воздух ушёл. Антон упал — почти театрально — к ногам ментов. Кто-то закричал. Кто-то ругался. И стало очень тихо.       Антон помнил свою затяжную кому комком… Да нет, какая она затяжная. Просто с Олежей мгновение тянулось, как грёбаная вечность. Олежа там был лёгким и почти… тёплым. Они, кажется, даже поцеловались, но слишком то было невесомо. Губы к губам, эфемерные. В мареве всё стало просто. Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Пропала отупляющая боль, что тянулась кровавыми всполохами масляной помады. Если оставаться — то только тут. Если уходить в паскудное и холодное бытие — то тоже — лишь с милым Олежей. Антон слишком настрадался один. Зацепить Олежу, хоть краешком, хоть пальцы намертво переплести… А милый Олежа всё велел отпустить.       Затем — боль, пластырь на горле, свет. Голоса. Антон вернулся. С новой болью, ошибкой, виной, которые, похоже, свели его с ума.       Антон долго сидел на диване, не вставая, будто ждал разрешения от собственного тела. В квартире было светло и неловко, пронимала слабость, тянущая, но уже без паники — боль устала первой.       — Олеж, — сказал он вслух, тихо, почти не раскрывая рта. — Прости меня.       Слово повисло в комнате, задело спинку стула, упало на ковёр. Антон не знал, за что именно просит прощения — за то, что не отпустил, за то, что всегда делал всё слишком громко… За жизнь, в конце концов.       — Я как будто уже знал, — ответил Олежа. Голос был рядом, не в голове, а будто между мебелью. — Ты всегда извиняешься и обещаешь больше так не делать.       Антон криво улыбнулся.       — Я обещаю, что мы докопаемся до правды. До конца. Я не брошу это дело.       — Докопаемся, — спокойно подтвердил Олежа. — Только не надо жить так, словно ты уже умер.       Антон поднялся, пошатываясь, и пошёл в ванную. Свет резанул глаза. Зеркало встретило его лицом, которое сразу не узнал толком: осунувшееся, с тенью под глазами, со следом от трубки на шее, ещё свежим, розовым.       Включил воду, холодная. Пусть холодная. Умывался долго, сначала просто плескался, потом тёр лицо ладонями, хотел стереть с него всё лишнее — маску, кровь, помаду, чужие взгляды. Вода стекала по подбородку, капала на футболку. Антон глазел, как капли падают, считал их, пока дыхание не выровнялось.       — А я всё ж скучал, — сказал Олежа из комнаты. — По вам. По Диме, по Оле. Странно скучать, когда ты вроде как умер.       Антон закрыл кран, вытер лицо полотенцем.       — Ты же хотел всё это отпустить.       — Хотел, — согласился Олежа. — Но хоть могу видеть, как вы живёте.       Антон прислонился лбом к зеркалу.       — Я всё время думаю, что если бы тогда…       — Не начинай, — мягко перебил Олежа. — Вина — плохой способ помнить. Я не хочу, чтобы ты меня помнил именно так.       Антон лишь грустно кивнул. Звонок в дверь прозвучал резко, аж вздрогнул.       — Это Дима, — сказал Олежа. — Я его чувствую.       Антон усмехнулся и открыл дверь.       Дима стоял на пороге в своей вечной куртке, с рюкзаком, который видал лучшие времена. Простоватое лицо его было усталое, а живое. Он посмотрел на Антона внимательно, будто проверяя, не исчезнет ли тот.       — Ну ты как? — спросил. — Не помер ещё раз?       — Пока нет, — ответил Антон. — Проходи.       Дима зашёл, разулся, огляделся.       — Всё как было. Даже страшно.       Посмотрел куда-то мимо Антона, на секунду задержал взгляд.       — Слушай… — начал он и замолчал.       Антон понял.       — Ты его сейчас видишь, да?       Дима кивнул, медленно.       — Вижу. Парит. Смотрит, как будто сейчас съязвит.       — Он поздоровался, — сказал Антон. — Сказал, что рад тебя видеть.       Дима фыркнул.       — Я тоже, Олеж. Я тоже.       Сел на край дивана, вздохнул.       — Ты же понимаешь, что рано или поздно с этим смиришься? — спросил, глядя на Антона. — С тем, что ты его слышишь.       — Или меня упекут, — ответил Антон.       — Да ну, — отмахнулся Дима. — Мне вот после трахеотомии тоже казалось, что я всегда буду жрать одно лишь пюре. Причём не «ролтоновское», а ёбаное детское питание. А ничего. Привык. Только жрать было противно. Всё жидкое, как будто мир стал сплошным супом.       — Кстати о супе, — вспомнил Антон. — Я как раз собирался разогреть.       Достал из шкафа банку томатной жижи. Красная этикетка, аккуратный шрифт.       — Видел такой, — оживился Дима. — На какой-то картине.       — Энди Уорхол, — напомнил Антон.       — А, — кивнул Дима. — Он же вроде умер.       — От рака, не от супа.       Дима рассмеялся.       — Хорошо, а то я уже испугался.       Антон поставил кастрюльку на сенсорную плиту, вылил суп, включил конфорку.       — Не перегрей, — посоветовал Дима. — Я после больницы горячее вообще не мог.       — Он говорил, что ты всегда всё остужаешь, — вставил Антон, помешивая.       — Я теперь осторожный, — ответил Дима. — В отличие от некоторых.       Антон улыбнулся. Олежа молчал, но молчание было тёплым.       Суп разогрелся медленно. Антон снял кастрюльку, подул, попробовал.       — Нормально.       Сели за стол. Дима взял ложку, осторожно хлебнул.       — Слушай, а вкусно.       Антон ел медленно, прислушиваясь к ощущениям. Горло немного ныло, но терпимо. Жизнь возвращалась через подобные мелочи.       — Как Оля узнай, — вкрадчиво попросил Олежа в голове.       — Он спрашивает, как Оля.       — Пошла забирать с почты свои свечи, — ответил Дима. — Говорит, что тоже чувствует его. Что он где-то рядом, но не хочет пугать, — и в сторону: — Олеж, слушай… Мы разберёмся. Со всем этим. Не зря же ты нас всех так связал.       Антон посмотрел в пустоту, где стоял Олежа, передал.       — Он улыбается, — заметил Дима.       — И говорит, что рад быть услышанным. Даже таким образом.       Антон вдруг поймал себя на том, что ему не страшно. Непривычно, тяжело, но не страшно. Он сидел за столом, ел суп, передавал слова призрачного Олежи Диме и чувствовал, как внутри что-то медленно, неуверенно, но всё же становится на место.       — Знаешь, — отнёс тарелки в раковину Дима, — если уж сходить с ума, то так. С компанией.       Антон кивнул. Дима какое-то время молчал, потупленно глядя в столешницу. Потом вздохнул, с лёгким прокуренныи хрипом, и выдал:       — Я, если честно, очень ссал, пока ты не очнулся.       Антон поднял на него глаза. В Диминых словах не было позы, не было бравады, лишь что-то плотное, тяжёлое.       — Они меня еле от тебя отодрали, — продолжил Дима. — Ты вырубился, а я тебя держу. Прямо держу. И думаю: ну всё, пиздец, сейчас ещё один. Медсестра орёт, врач матерится, а я стою, как идиот, и не могу руки разжать. Как будто если отпущу, ты реально умрёшь.       Антон ощутил, как в груди неприятно сжалось, будто туда медленно вкручивали холодный винт.       — Понятно, — тихо сказал Олежа. — Антон, ты ему и правда дорог стал, видишь.       Антон сглотнул.       — Олежа говорит… — начал он и замолчал.       — Я догадываюсь, — перебил Дима, глядя не на Антона, а куда-то вбок, туда, где был Олежа. — По его лицу. Так смотрит, словно уже всё сложил.       — Он спрашивает, — осторожно передал Антон, — мы… мы с тобой вместе?       В комнате повисла натянутая тишина. Дима усмехнулся, по-своему, криво.       — Ну, типа того.       Антон вдруг ощутил острую волну стыда, почти физическую.       — А как же Оля? — спросил Олежа.       Антон повторил. Дима пожал плечами.       — Мы поговорили. После всей этой хрени с подушками. Без крика, без истерик. Оказалось, мы классные друзья. И всё. Оля взрослая, умная. Сказала, что я ей всё равно ближе как человек, чем как парень.       Антона вдруг накрыла странная мысль — шальная, почти весёлая: а что если сейчас взять и съесть килограмм конфет с арахисом. Просто так. Назло всему. Он даже почти почувствовал сладость во рту и тут же — холодный страх. Но вслух сказал Олеже другое:       — Я не хотел сделать тебе больно. Никогда.       Олежа покачал головой.       — Я знаю. Просто всё странно, конечно, сложилось. Но это… жизнь.       Дима поёрзал на стуле:       — Я вообще-т не планировал так вляпываться. И считаю это всё, ну… петушнёй. Без обид. Но с тобой у меня реально что-то есть. Пока что мне норм.       Антон выразительно посмотрел в сторону, где должен был быть Олежа.       — Скажи ему, что я желаю вам счастья, — сказал тот. — Я ведь уже не могу дать тебе тепло. Руки, там, плечо, дыхание. Я могу быть рядом, но не так. Только одно — не обжимайтесь тут при мне, прошу. Я не ревную. Просто… лишнее.       Антон кивнул, в горле встал ком, но уже без прежней остроты.       — Он говорит, что рад за нас, — перевёл он Диме. — И просит… ну, не миловаться при нём.       Дима прыснул.       — Ладно, Олеж, договорились. Шведскую семью отменяем.       — Он не расстроен? — спросил Антон.       — Улыбается, — подмигнул Дима сразу. — Прямо спокойно так. Как будто всё правильно.       Тут Антон понял, что это и есть компромисс. Кривой, странный, невозможный на бумаге, но работающий. Впервые за долгое время выдохнул свободно.       — Мне всё равно, — сказал Дима, — если на людях мы будем просто друзьями. А букеты и ручки под луной… Мне это вообще на фиг не надо.       — Слава богу, — рассмеялся Антон. — Я бы не выдержал.       Олежа тоже тихо прыснул.       — Хорошо. Теперь я могу быть спокоен.       Комнату накрыло, как одеялом из мягчайшего пуха. Антон поймал себя на том, что улыбается без усилия.       — Так, — сказал Дима, хлопнув ладонями. — Может, чё глянем? Только не артхаус, где все умирают.       — Олежа предлагает «Вестсайдскую историю», старая которая, — улыбнулся Антон, прислушиваясь. — Там, конечно, умирают, но красиво.       — Пойдёт, лады, — козырнул Дима, и Олежа снова засмеялся.       За окном шёл обычный московский день, внутри квартиры было просторно, живо и странно правильно. А в моменте и этого оказалось достаточно.