История о трех снах, двух письмах и одном божестве

– Цзунчжу! Двое учеников согнулись перед Цзян Чэном в одинаковом поклоне. Он нетерпеливым жестом приказал им подняться. В последние несколько месяцев он пребывал в таком дурном настроении, в каком не бывал уже много лет. Впору было удивляться тому, что от него ещё не побежали люди – он стал вдвое более резким, втрое более желчным и во много раз более требовательным, чем в обычное время. Он никогда не был открыт людям, никогда не искал близости, а когда искал – неизменно получал разочарование, но теперь, после их последнего разговора с Вэй Усянем в храме Гуаньинь, и вовсе как будто старался оттолкнуть от себя всех. Может быть и хорошо, что Цзинь Лин оставался в своём змеином гнезде. В таком состоянии разума Цзян Чэн мог оттолкнуть и его тоже, и никогда бы себе этого не простил. Он наблюдал издалека, как его племянник медленно прокладывает себе путь наверх, и пока мог – не вмешивался, уважая его право. Когда-то и он был таким. Целую вечность назад. Те люди, которые были с ним с войны, уже видели его таким. Видели его в гораздо худшем состоянии, если честно, и не ушли тогда, и не ушли теперь. И Цзян Чэн, ощущая перед ними ответственность, вгрызся в работу, выливая в действие всю накопившуюся ярость. Он был похож на змею, вонзающую ядовитые зубы в край чаши: его гнев, как и змеиный яд, мог послужить хорошей цели; излив его он, как и змея, становился на небольшое время безопасен. Помимо ответственности он чувствовал и благодарность за то, что они не оправдывали самые тёмные его ожидания, и немного злость за то же самое, но старался в такие дебри своего беспокойного разума не лезть. Отчего-то ему казалось, что ничего хорошего он там не найдёт. Ночные охоты казались выходом. Тут не приходилось сомневаться в себе: он был хорош и с мечом и с кнутом, даже очень хорош. Тут он был в своей стихии. А ещё – и это самое главное – тут не было времени лишний раз задумываться о себе, не было времени заниматься обвинением и самообвинением. Цзян Чэн всегда слишком много думал. Раньше, в благословенные времена, до войны, или быть может даже до того, как Вэй Усянь ушёл на курганы, его было кому остановить. Выдернуть из водоворота тяжёлых мыслей и слишком сложных, чтобы он мог облечь их в слова, ощущений. Теперь же не было никого. Только напряжение боя, будь то оружный бой с тёмными тварями или словесный, на советах кланов. Он брался за любую приличную его статусу охоту. Конечно, ему не пристало гонять шуй-гуев у окрестных деревень, хотя он с удовольствием занялся бы и этим, но на его век хватало и напоенных энергией обиды мест, и злобных тварей, в сражении с которыми он мог продемонстрировать своё искусство и заработать славу и себе, и своему ордену. Сегодня, впрочем, ему не пришлось вступать в бой. Из одной из деревень, находящихся под защитой Юньмэн Цзян, пришло прошение: в прошедший год в окрестностях творилось неладное, болели животные и дети, а этой весной на одном из окрестных полей не взошло ни одного ростка. Староста деревни низко кланялся Саньду Шэншоу и молил о помощи, но изложенная на бумаге ситуация казалась гораздо более мрачной, чем оказалась на самом деле. Цзян Чэн прибыл сюда лично, во главе небольшого конного отряда, но сражаться было не с кем. Да, поля и особенно берег небольшой речки были густо напитаны энергией обиды, они даже встретили нескольких мертвецов с потревоженного в половодье кладбища, но больше ничего интересного для себя Цзян Чэн не встретил. Он оставил небольшой отряд очищать землю и успокаивать деревенских, а сам вместе с двумя сопровождающими двинулся вверх по течению, рассчитывая найти источник заразы. В том, что тёмную ци принесла река, он не сомневался, и оказался прав. Через полтора шичэня они обнаружили огромное болото и заливный луг, на котором по колено в воде кругами бродил мертвец. Недалеко виднелись брошенные дома. Цзян Чэн не помнил, чтобы отсюда приходили просьбы о помощи. Он коротко задумался о том, он не помнит или не просили, но отогнал эту мысль и жестом приказал своим людям разойтись чтобы осмотреться. Рассчитывать найти здесь живых людей не стоило, но найти источник скверны всё равно было необходимо. Один его ученик устремился к деревне, второй – к болоту, а сам Цзян Чэн неспешно пошёл к мертвецу. Тот так и кружил на месте, и у Цзян Чэна было нехорошее предчувствие, что он догадывается, что же так задержало несчастного на этой земле. Оно полностью оправдалось. Цзян Чэн, обездвижив мертвеца талисманом, не без усилий поднял со дна увязшее в иле тело маленького мальчика. Несмотря на то, что дома казались брошенными давно, тело почти не тронуло разложение. Так, с трупом на руках и в сопровождении мертвеца, Цзян Чэн вышел к деревне. Там один из его учеников уже заканчивал проверять дома. – Помоги своему шиди, – сказал Цзян Чэн. – Я тут закончу. Он не хотел, чтобы видели его печаль. С того момента, как на Пристани Лотоса совсем малышом появился Цзинь Лин, у него было странное отношение к детям. Конечно, ни один из них не был Цзинь Лином, но всё же каждый раз, когда Цзян Чэн сталкивался с такими случаями, он не мог не думать о племяннике – не таком, каким он стал сейчас, почти взрослом мужчине, а о том четырёхлетнем мальчике, доверчиво обнимающем его за шею. Цзян Чэн как раз заканчивал с необходимыми ритуалами, когда вернулись его люди. – Цзунчжу! – Что там? – Там, где сейчас болото, раньше было кладбище, – сказал один из учеников. – Там центр. Мы оставили там талисманы, но вдвоём у нас не хватит сил, чтобы очистить это место. – Подождём остальных, – решил Цзян Чэн. – Похороните их вместе. – Цзунчжу, там есть ещё что-то. – Где? – По дороге к кладбищу когда-то было святилище. Оно поглощено энергией обиды и мы не знаем, кому там молились. – Я посмотрю, – коротко сказал Цзян Чэн. Его ученики переглянулись, но не осмелились возражать. Обычно он запрещал своим людям лезть в такие места без поддержки – энергия обиды меняла вещи, и благое когда-то место могло нести нешуточную опасность, – но сам, случалось, пренебрегал собственной безопасностью. Чаще всего это случалось, когда его самого одолевал гнев, но сейчас им больше владела тоска и он стремился остаться в одиночестве. Ему не хотелось сочувствия, не хотелось взглядов за спиной. Небольшое обветшавшее святилище ждало его в сотне шагов от деревни. Несмотря на заполнившую его обиду, оно даже теперь выглядело мирным. Цзян Чэн с первого взгляда понял, что здесь не молились богам войны. Он позволил Цзыдяню освободиться из оков металла и осторожно отодвинул в сторону дверь, прислонив её к стене, чтобы не упала. Он не хотел высказывать неуважение неизвестному пока богу, даже нечаянно. Внутри было пыльно и темно, свет с улицы разогнал немного мрак, но Цзян Чэну всё казалось, что к нему тянутся из углов и тянутся из теней невидимые пока когтистые руки. Он нашёл небольшую жаровню и запалил её с помощью ци и сразу стало лучше. Тени отступили, спрятались в углах. Шептали оттуда, но едва слышно. Недостаточно, чтобы на него повлиять. Деревня когда-то была большой и наверное богатой. Цзян Чэн смахнул пыль с курильниц, ссыпал в них нужные благовония и поджёг. Они зачадили и затрещали, но почти сразу едва заметный дымок выпрямился в тоненький ровный столбик. Хорошо. Здесь не было статуи, но было полотно с рисунком: теперь он выцвел под влиянием тёмной ци и состарился, Цзян Чэн скорее угадал, чем увидел изображение молодого человека, несущего полные корзины. Наверное, он должен был улыбаться. Цзян Чэн отчего-то представил себе улыбку Вэй Усяня и вздохнул. – Ты не был добр к моей семье, Си-Шэнь. Но, может быть, ты поможешь им в другом мире или другом рождении. Перед изображением бога радости и наслаждения стояла полочка с фруктами, сгнившими так давно, что не осталось даже запаха разложения. Цзян Чэн смахнул остатки прямо на пол и обтёр её от пыли, после чего выставил съестное из своих запасов, чтобы почтить бога, устоявшего перед скверной. – Наверное, это не то, что ты предпочёл бы, но другого у меня нет. Ни фруктов, ни сладостей, ни вина. Сушёное мясо, подходящее для похода, вяленые фрукты. Никакого наслаждения. Никакой радости. Цзян Чэн глубоко поклонился изображению и вышел наружу. Ему предстояло ещё много работы здесь и долгое возвращение домой. Молодой человек на рисунке безмятежно смотрел ему в спину. Улыбался. На этот раз сражаться не пришлось, но Цзян Чэн всё равно рад был, что выехал сам и взял с собой отряд – работы оказалось очень много, непосильно для одного или двух человек. Они провозились до самого вечера – искали тела в воде и грязи, очищали поле и болото от энергии обиды. Уже под вечер перенесли все найденные тела подальше от реки и устроили небольшое кладбище, а потом сожгли остатки домов. Пройдёт время, здесь снова поселятся люди, выстроят новые дома. Может быть, обновят и святилище Си-Шэня. Он не смог помочь жителям этой деревни, но даже боги не всесильны. Цзян Чэн не надеялся на богов. Пристани Лотоса когда-то они тоже не помогли. Однако, повинуясь порыву, он отправил двоих учеников расчистить дорогу к святилищу и убраться в нём, после чего счёл все свои обязанности выполненными и приказал седлать коней. Если Си-Шэнь хочет поклонения, он приведёт сюда людей. Цзян Чэна это уже касаться не должно. В Пристань Лотоса отряд вернулся уже затемно. Цзян Чэн отдал коня и отправился в свои покои. Ему не терпелось сбросить верхнюю одежду и смыть с себя усталость дня и запах конского пота, и лечь уже спать. Он хорошо поработал сегодня и думал, что уснёт быстро и будет спать спокойно, но сон долго не шёл. Цзян Чэн полночи пролежал, глядя в потолок и думая отчего-то о покинутом всеми святилище, и так с мыслями о нём и уснул. В Пристани Лотоса на памяти Цзян Чэна не молились Си-Шэню. Неудивительно: в непростых отношениях между отцом и матерью не было места лёгкости и радости. Они с сестрой каждый по-своему отчаянно пытались всё исправить, но потерпели неудачу. Впрочем, Цзян Чэн не думал, что и Си-Шэнь смог бы помочь, даже если бы пытался: у Юй Цзыюань был крутой нрав и смириться с оскорблением она так и не смогла. Цзян Чэн не винил её. Он бы тоже, наверное, не смог. Однако, когда сон всё-таки взял над ним вверх, Цзян Чэн обнаружил себя, стоящим на коленях всё в том же маленьком заброшенном святилище. Он знал, что это оно тем знанием, которое приходит только во сне, но всё здесь изменилось. Низкий потолок как будто стал выше, а тени глубже. Выцветший рисунок обрёл чёткость: Си-Шэнь улыбался ему беззаботной улыбкой Вэй Усяня и шёл вперёд легко, как будто наполненный корзины вовсе не имели веса. Цзян Чэн ощущал божественное присутствие. Он был достаточно чуток, чтобы понимать, что это не просто сон, и потому склонился перед Си-Шэнем. Каков бы он ни был, он оставался богом. – Встань, юный глава, – раздался у него в голове голос. Голос был именно таким, какой он ожидал услышать – молодой, не отягощённый прожитыми годами. В свои тридцать четыре Цзян Чэн казался себе старше. Он послушно поднялся и посмотрел на рисунок. Тут не было ветра и дым от курильниц уходил вертикально вверх ровными струйками, но контуры едва заметно вздрагивали, становились всё более размытыми, как будто не могли больше удержать в себе такую силу. – Ты никогда ни о чём не просил меня, юный глава, – в голос проскользнули нотки сожаления. – И не возносил молитв. Ты не просил ни о богатстве, ни о радости, ни о женщине. Но всё же ты вошёл в моё святилище с добром и ничего не хотел взамен. Цзян Чэн молча смотрел на него. Он полагал, что ему нечего просить у Си-Шэня. Он полагал, что Си-Шэню нечего ему дать, так же как нечего дать было его матери. Он не был создан для счастья и радости. У юноши на рисунке дрогнули в лёгкой улыбке губы. – Я мог бы предложить тебе богатства, но ты уже богат. Я мог бы предложить тебе славу, но ты уже вписал своё имя в хроники. Но ты одинок, юный глава. Я могу помочь. Цзян Чэн покачал головой. У него было несколько неудачных попыток сватовства, которые окончательно уверили его, что это не для него. Он был одинок, это верно, но не чувствовал себя несчастным – не ему жаловаться, в конце концов, рядом с ним были надёжные люди и был племянник, только-только вступающий в жизнь. Рядом с ним так и не встало равного, но что же, так везло не всем. Так было до возвращения Вэй Усяня. Вэй Усянь мастерски заставлял Цзян Чэна чувствовать себя несчастным. Его возвращение и его уход вытаскивали из глубины души Цзян Чэна что-то незнакомое и что-то уродливое. Что-то чему лучше было оставаться похороненым. – Ты поймёшь, юный глава, – пообещал Си-Шэнь. Цзян Чэн хотел протестовать, но так и не смог вымолвить ни слова, а открыл глаза уже в своей кровати. В комнате царил приятный полумрак, рассветным лучам, проникающим сквозь бумагу, не хватало ещё силы осветить её целиком, но Цзян Чэн чувствовал себя отдохнувшим, как будто проспал сутки, не меньше. Наутро он ещё помнил про этот сон, но к вечеру его поглотили дела и он вовсе забыл о Си-Шэне и о его обещании. У него мелькнула какая-то неоформленная мысль, пока он готовился ко сну, но Цзян Чэн не обратил на неё внимания. Жизнь ордена текла в привычной колее – тренировки, охоты, счета и прошения, и вчерашнее происшествие ничем её не нарушило. Только когда Цзян Чэн открыл глаза внутри собственного сна, он вспомнил. Сон наполняло ощущение присутствия, не такое сильное, как вчера, но почти давящее. Но перед глазами у него был и знакомый и незнакомый одновременно потолок. Цзян Чэн долго смотрел на него, пытаясь понять, в чём же несоответствие, но так и не понял, пока в дверь не раздался стук – нетерпеливый уверенный и громкий. Никто не осмеливался стучать так в двери Саньду Шэншоу. На самом деле он вообще не помнил, чтобы кто-то стучал так, кроме… У него мгновенно пересохло в горле. Этого не могло быть. Даже в частых кошмарных снах Цзян Чэн редко видел её живой. Это… – Матушка?.. – тихо спросил он. – Открой мне дверь, Цзян Чэн, или я войду сама, - раздался в ответ её голос. Цзян Ваньинь, Саньду Шэншоу, глава ордена Цзян, в конце концов, торопливо скатился с кровати, одновременно пытаясь влезть в сапоги и накинуть на плечи шэньи, как будто ему снова было десять лет и он проспал утреннюю тренировку. Юй Цзыюань теперь была ростом до его подбородка. Цзян Чэн никак не мог уложить это в голове. Было бы так, если бы она осталась жива? Он не помнил точно, какого роста мать была на самом деле. Она всегда возвышалась над ним на недосягаемую высоту. – Дай мне посмотреть на тебя, – непривычно нежно сказала она. – Ты так вырос. – Матушка, – беспомощно сказал Цзян Чэн, не найдя других слов. – Пойдём со мной. У меня немного времени. Цзян Чэн шагнул вперёд и поравнялся с ней. Таких снов ему ещё не доводилось видеть, он задумался даже, не ловушка ли это, но он не чувствовал энергии обиды. Ему было хорошо в этом сне, он был дома. В той Пристани Лотоса, в которой вырос, и которая, несмотря ни на что, осталась для него символом недостижимого больше счастья. Но всё же, ступая по половицам, которые после пришлось сжечь, потому что пятна крови отмыть не удалось, глядя на старые, совсем немного, но съехавшие опоры, из-за которых этот дом пришлось разобрать через десяток лет после войны, он задавался вопросом, знает ли мать, что давно уже мертва. Могла ли она прийти к нему раньше? И почему не приходила раньше? – Я здесь милостью Си-Шэня, – верно истолковала его молчание Юй Цзыюань. – Я многое сделала неправильно. Мне была дарована возможность сказать тебе об этом. Цзян Чэн снова промолчал. Цзинь Лин вырос на его руках, и хотя он страстно желал сделать всё правильно, он в этом не преуспел. Он не мог требовать от своей матери того, в чём потерпел неудачу сам. Он положила руку ему на спину между лопаток и подтолкнула вперёд. – Смотри. Они вышли из дома, но вместо того, чтобы оказаться на центральной площади, оказались на сходнях, и это напомнило Цзян Чэну, что он видит прекрасный, но всего лишь сон. В каком-то смысле это было даже хуже, чем кошмары - после кошмара пробуждение хотя бы приносило облегчение. Он увидел себя, пятилетнего, угрюмо сидящего у воды и бросающего камушки. От них по воде расходились круги, Цзян Чэн помнил ещё, как они завораживали его тогда. Однажды он, совсем ещё маленьким, свалился с мостков, и с тех пор его не оставляли одного до тех пор, пока он не вырос достаточно, чтобы суметь при нужде ухватиться за доски и выбраться наверх. Над ним возвышалась Юй Цзыюань, совсем молодая, моложе, чем был сейчас Цзян Чэн и, как он с удивлением осознал, ослепительно красивая. Он знал, что её красоту превозносили многие, но по-настоящему увидел впервые. – Ты наследник ордена Цзян, А-Чэн, – терпеливо выговаривала ему она. – Ты всегда должен помнить, что от тебя много ждут. И от тебя будут многого хотеть, и не всегда во благо тебе. Прежде чем открывать рот, всегда думай: что от тебя захотят потом и чем тебе это грозит. Цзян Чэну казалось что он совсем не помнит этот разговор… но теперь вспомнил! Так уж вышло, что он долго был самым младшим ребёнком на Пристани Лотоса. У него почти совсем не было ровесников, а мальчики постарше не очень-то хотели брать его в свою игру. Только когда им что-то было он него нужно. Он был доверчивым ребёнком поначалу и вовлекался в игру, но они, получив желаемое, убегали, оставляя его одного разбираться с последствиями. Он помнил маленького А-Лина, который повторил его путь и тоже не завёл близких друзей. Таких маленьких детей в восстанавливающейся Пристани Лотоса просто не было, а потом… потом ему как будто и не нужно было. Цзян Чэн понял, в чём дело, на много лет позже, когда уже не мог ничего исправить. И у него тогда болело сердце за племянника. – Я была неправа, – тихо сказала та Юй Цзыюань, что стояла рядом с ним. – Я и не думала, что ты это запомнишь, но ты запомнил. Сколько себя помнил, Цзян Чэн задавался вопросом: а что от него хотят. При каждой новой встрече, при каждом приглашении и при каждой просьбе, при любом малейшем проявления интереса, он никогда не упускал это из внимания. Это сослужило ему хорошую службу, когда он принял гуань главы, но сейчас ему стало жалко себя, маленького. Вэй Усянь смог пробить эту стену лёгкого отчуждения, потому что в мире Вэй Усяня стен не существовало вовсе и потому, что Вэй Усяню всегда было решительно всё равно, может он или не может что-то от Цзян Чэна получить. Он и в детстве отдавал щедро, если подумать – то гораздо больше, чем получал в ответ. Но до появления Вэй Усяня было ещё несколько лет. – Мне очень это помогло, – заметил Цзян Чэн. Губы Юй Цзыюань тронула лёгкая улыбка. Цзян Чэн в детстве отдал бы всё, чтобы она хоть раз на него посмотрела вот так. – Ты стал сильнее, чем я когда-либо надеялась. Но это тебе и повредило тоже. Ты так за всю жизнь и не смог никому довериться. Это прозвучало горько. Цзян Чэн вспомнил павильон, в котором она жила одна, в сопровождении только двух своих служанок. Вспомнил, какая она всегда была напряжённая наедине с отцом. Он не сомневался в том, что она любила их с сестрой, но остатки тепла исчезли, когда в Пристани Лотоса появился Вэй Усянь. Цзян Чэн до сих пор не понимал… так много, на самом деле, не понимал. Он поборол естественное желание сказать, что не так уж сильно отличается от неё. Ему часто об этом говорили, да и сам он в глубине души это знал… но предпочёл бы, чтобы общей у них была сила, а не слабость. – У меня была Яньли, – слабо возразил он. – И был Вэй Усянь. – Пойдём, – сказала мать и повела его дальше. Они шли по бесконечным мосткам и он видел, как жизнь постепенно вытравливала из него те остатки доверия к окружающим его людям. Он видел, как они встретились с Вэй Усянем на почтовой станции. Тогда радость застилала ему глаза, теперь – нет, и Цзян Чэн удивлялся, как он мог не заметить, насколько сильно изменился Вэй Усянь и насколько откровенно он лгал ему в лицо. Он видел, как получает послание из Башни Золотого Карпа с сокрушительной новостью о том, что Вэй Усянь напал на людей Цзинь Гуаншаня. Видел себя, стоящего посреди зала. Видел, как отворачиваются от него – от них с Вэй Усянем – главы других орденов. Он не ждал ничего хорошего от Цзинь Гуаншаня и не ждал сочувствия от Не Минцзюэ. Он надеялся на поддержку Лань Сичэня. На Лань Сичэня он с полудетским восхищением смотрел в Облачных Глубинах. Во время войны оно не исчезло: каждое появление Лань Сичэня с его летучими отрядами давало облегчение и на фронте и в душе. Он приносил новости и находил доброе слово для каждого, он скреплял собой непрочные союзы «Выстрела в Солнце» и блистал на поле боя, как и Цзян Чэн, и как и Цзян Чэн, во время мира потерялся в хитросплетениях межклановой политики. Цзян Чэн и не думал тогда, что его так ранило, что он остался против Цзинь Гуаньшаня один. – Я был совсем ребёнком, - пробормотал он. – Вы все были детьми, - согласилась мать. Цзян Чэн никогда не позволял себе думать так. Он замер на месте, осмысляя это, и Юй Цзыюань снова подтолкнула его в спину, побуждая идти вперёд. Цзян Чэн знал, что он увидит дальше и не хотел идти, но шёл. Видел как упала под ударом лютого мертвеца сестра. Видел пустые глаза Вэй Усяня прежде, чем он разомкнул печать… …а после всё рассеялось. Они с Юй Цзыюань стояли на мостках над озером и смотрели на вечернюю Пристань Лотоса издалека. Пристань Лотоса жила своей жизнью, смеялись люди, пробегали дети. Цзян Чэну даже казалось – то и дело мелькала красная ленточка Вэй Усяня и полы его собственных фиолетовых одежд. - Ты так и не смог никому больше довериться, - повторила мать. – Разрушенное доверие даже страшнее, чем если бы его не было вовсе. Цзян Чэн кивнул, признавая её правоту. Какое-то время они просто стояли, плечом к плечу, и Цзян Чэн чувствовал редкое для него умиротворение. Отношения между отцом и матерью были сложными, опутывали как паутиной всех троих детей. Цзян Чэн побаивался мать в детстве – не её наказаний, а её языка – но сейчас ему всё равно было хорошо рядом с ней. - Ты просыпаешься, - наконец сказала Юй Цзыюань. – Мы больше не увидимся. Знай, что я всегда любила своих детей. Цзян Чэн хотел ответить, что он тоже всегда её любил, но не успел. Веки вдруг стали тяжёлыми и он моргнул, а когда открыл глаза в них ударил утренний свет. За стенами его покоев пробуждалась Пристань Лотоса. Его Пристань Лотоса. Цзян Чэн думал об этом сне весь день. Он понимал, конечно, что Си-Шэнь хочет что-то ему сказать, но пока хоть убей не понимал, что. Сон всколыхнул события прошлого, почти забытые и полузабытые, и освежил те, которые он никогда бы не забыл, но о которых сознательно старался лишний раз не думать. Весь день он был рассеян, задумчив и так и не занялся никакой работой, благо жизнь Пристани Лотоса была налажена и не требовала, на самом деле, его постоянного обязательного участия. Он даже думал, не потолковать ли с гадателем, но не смог сформулировать правильно вопрос, ответ на который хотел услышать, и не стал. Продолжения ночью он не ждал совсем, но к своему удивлению – получил. Он открыл глаза в собственной привычной кровати и даже успел подумать, что проспал всю ночь и без снов – такое сочетание было для него редким и оттого приятным – но быстро понял, что это не так. То самое тонкое ощущение божественного присутствия и на сей раз было развеяно в воздухе. Поэтому Цзян Чэн поднялся и без лишней спешки вышел за дверь, гадая, что увидит теперь. Даже вчерашняя ночь не подготовила его к тому, что за дверью его терпеливо дожидался отец. Цзян Чэн сложил руки в формальном приветствии и поклонился ему, стараясь ничем не выдать своего смятения. Он не ждал встречи с матерью, но был рад её видеть. Он не был уверен, что был рад видеть отца, и моментально возненавидел себя за это. – Не надо, – остановил его Цзян Фэнмянь. – Думаю, что теперь я я должен отдать тебе этот поклон. Теперь ты глава ордена Цзян, сын. – Не надо, – тут же ответил Цзян Чэн. У него была тысяча вопросов, и почти все они вертелись вокруг того, почему отец здесь. Волею Си-Шэня? Собственным желанием? Он давно уже не думал, что отец захочет посмотреть в его сторону дважды. А уж после того, что случилось между ним и Вэй Усянем, тем более. Отец никогда бы не встал на его сторону. Особенно теперь, когда он сам-то не уверен, на чьей стороне правда. – Ты всё здесь изменил, – сказал Цзян Фэнмянь. – Покажи мне. Цзян Чэн жестом пригласил его за собой. Они шли в молчании – по центральной площади, по тренировочным площадкам, по деревянным мосткам. Это была его Пристань Лотоса, влияние отца на ней не чувствовалось вовсе. Цзян Чэн ждал, когда отец это отметит и ждал, когда отец выскажет своё отношение к делу его рук, ждал с опасением, но уже без того нетерпения и отчаяния, как в детстве. Ему не было всё равно, он сжимал челюсти так крепко, что рисковал сломать зуб… но неодобрение отца уже не стало бы для него ударом. Он Цзян Фэнмяня тоже не во всём одобрял, хотя никогда не говорил об этом вслух. Цзян Фэнмянь остановился на сходнях, в том самом месте, откуда открывался лучший вид на Пристань Лотоса. Так было при нём, и так осталось при Цзян Чэне. Он гордился своей резиденцией возможно даже больше, чем отец, и любил, когда это было заметно. – Она прекрасна, А-Чэн, – с неожиданной теплотой в голосе сказал Цзян Фэнмянь. – Юньмэн Цзян не только оправился от чудовищного поражения, но и преумножил славу. Я полагаю, ты всё же смог достичь невозможного. – Я был не один, – возразил Цзян Чэн. – Со мной были мои люди. «Те люди, которые поверили мне и позволили вести их вперед», хотел сказать он, но не стал. Не стал и говорить, что рядом с ним не было Вэй Усяня. – Но ты один, – так же мягко сказал отец. Он никогда не умел отхлестать словами так, как умела матушка, но в этом его мягком участии крылась сила не менее разрушительная. – Я в этом не хорош, – коротко ответил Цзян Чэн, не желая вообще обсуждать это с отцом. – Возможно, – не стал спорить Цзян Фэнмянь. – Но это я не научил тебя. Цзян Чэн не ждал такого ответа настолько, что ему показалось, что ослышался. Он вопросительно изогнул бровь, но отец продолжал, как будто не заметил. – В конце концов, я сам в этом не хорош. Но возможно, всё не так, как ты думаешь. Пойдём, А-Чэн. Навестим А-Сяня. – Нет! – возмутился Цзян Чэн, но у него не было власти в этом сне. Этого стоило ожидать. Даже в его сне отец стремился к Вэй Усяню. Он ещё довольно долго продержался, на самом деле. К большому удивлению Цзян Чэна, сон не унёс их далеко. Вэй Усянь и Лань Ванцзи расположились на одном из юньмэнских озёр. Цзян Чэн знал здесь каждое озеро и быстро понял, что Вэй Усянь осмелился подойти почти к самой Пристани Лотоса. Если бы он дал себе труд выйти на дорогу и присмотреться, он увидел бы знамёна с девятилепестковым лотосом. – Ты за этим здесь, отец? – с неожиданной горечью спросил он. – У него всё хорошо, насколько мне известно. Просто мне в его жизни места нет. – Смотри, – сказал Цзян Фэнмянь. Хотя Вэй Усянь определённо разговаривал с Лань Ванцзи, Лань Ванцзи почти совсем исчез за серой пеленой. Цзян Чэн видел теперь только Вэй Усяня и развевающиеся далеко за его спиной фиолетовые флаги, хотя если бы они стояли на берегу этого озера наяву, он смог бы разглядеть их, только поднявшись в воздух на мече. – …он не захочет меня видеть, Лань Чжань, – с заметным сожалением говорил Вэй Усянь. – Даже если я приду к Пристани Лотоса, меня скорее всего туда не пустят. – Это неправда, – заметил Цзян Чэн, чувствуя себя очень глупо. Он не был уверен, что на самом деле сделает, если однажды обнаружит Вэй Усяня перед воротами Пристани Лотоса. Вероятно, они снова поссорятся и Вэй Усянь снова уйдет… но он не представлял себе, как просто оставит его перед воротами. Вэй Усянь слишком много значил для него когда-то, и продолжал значить слишком много. Вэй Усянь слабо улыбнулся, отвечая неслышимому для Цзян Чэна Лань Ванцзи. – Нет. Я думаю, всё идёт так, как и должно быть. Я просто хочу знать, что у него всё хорошо и этого хватит. Цзян Чэн вздрогнул. Он сам думал похожим образом – Вэй Усянь высказался однозначно, желая оставить его за спиной, и он не собирался больше навязывать ему своё общество. В конце концов, свои ответы он получил. Они пришлись ему не по душе, но горькое лекарство всё же лучше, чем гноящаяся годами рана. Ему будет довольно того, что он знает, что с Вэй Усянем всё хорошо… …но может ли быть так, что он неправильно понял слова Вэй Усяня? – Ты причинил ему боль, - сказал отец, и Цзян Чэн тут же ощетинился, готовясь защищаться. – Но и он причинил боль тебе. И всё же вам обоим не всё равно. Подумай об этом. Цзян Чэн кивнул, надеясь, что его унижение на этом и закончится, но нет, отец, как и матушка вчера, направил его вперёд. Это место было Цзян Чэну незнакомо, и здесь снова был Вэй Усянь, а вместе с ним и Цзинь Лин. Цзян Чэн знал, что мальчик иногда встречается с Вэй Усянем и в сердце кольнуло привычным опасением – он знал, что проигрывает Вэй Усяню, что он нетерпелив и резок, что он чересчур сильно давит и чересчур много позволяет… Цзинь Лин держался с Вэй Усянем сдержанно и на душе потеплело. – Почему ты не попросишь дядю? – спросил Вэй Усянь. – Он Цзян, а не Цзинь, – гордо ответил мальчик. Цзян Чэн одобрительно кивнул головой. Он хорошо понимал речь Цзинь Лина, недаром всё же был с ним рядом столько лет, и не обиделся. Не существовало того мира, в котором он мог всерьёз обидеться на Цзинь Лина. Вэй Усянь об этом не знал и разразился тирадой, и Цзян Чэн с запозданием и удивлением понял, что он защищает его, Цзян Чэна. Который, по идее, их даже не слышит. Какое было до него дело Вэй Усяню, Цзян Чэн не особенно понимал, но… Отец позволил себе короткую улыбку и окинул взглядом Цзинь Лина. – Ты замечал, как он похож на тебя? – Яньли бы не этого хотела. Она справилась бы лучше. – Конечно, это её собственный ребёнок. Но когда мальчик остался один, рядом с ним был ты. И ты хорошо справился. Цзян Чэн впервые повернулся к нему всем телом. – Ты так говоришь? – Он сильный мальчик, он выдержит тот груз, который вынужден нести. Как выдержал ты. Цзян Чэн снова не нашёл слов. – Позволь задать тебе последний вопрос, – сказал отец и сделал шаг вперёд. Цзня Чэн шагнул следом и обнаружил себя на идеально выровненной дорожке Облачных Глубин. – Ты скорбел о нём, А-Чэн? – Зачем мы здесь? Цзян Фэнмянь неспешно двинулся по дорожке. Это была незнакомая Цзян Чэну часть резиденции Лань, и он старался не слишком смотреть по сторонам. Он оказался здесь без приглашения и даже без ведома хозяев. Даже для него глазеть по сторонам было б чересчур грубо. – Ответь мне. – Ты знаешь ответ. Цзян Фэнмянь, не удивившись, кивнул. – Как ты считаешь, ты имел на это право? – Я не выбирал, – сказал Цзян Чэн. – Я просто скорбел. Ненавидел его, скучал по нему и скорбел. Отец снова кивнул. – Что бы ты сказал человеку, оказавшемуся на твоём месте. – Лань-цзунчжу? – переспросил Цзян Чэн. – Зачем ему мои слова? Ты, вероятно, не знаешь, но я – Саньду Шэншоу. Брат убийцы. И братоубийца. – Он тоже. Цзян Чэн даже остановился, осмысляя его слова, но Цзян Фэнмянь не позволил ему раздумывать долго, коснулся локтя, увлекая за собой, и в конце концов подвёл его к небольшому домику и пригласил заглянуть в окно. Дом вероятно принадлежал Лань Сичэню, и в нём глава ордена Лань проводил своё уединение. Он стоял на коленях неподвижно, словно отбывая наказание. Несмотря на свой уровень совершенствования, он выглядел нездоровым и отстранённым – Цзян Чэн узнал это состояние. Ему когда-то тоже было больно до такой степени, что он не всегда осознавал свою боль. Он стоял перед окном долго, вспоминая себя в первый год после смерти Вэй Усяня. Он отдал бы всё, чтобы его оставили вот так, в одиночестве, но у него был слабый тогда орден, и был маленький Цзинь Лин. Сейчас он понимал, что скорее всего, не вышел бы из подобного уединения. Лань Сичэнь за всё это время не пошевелился ни разу. – Теперь я уйду, – нарушил молчание Цзян Фэнмянь. – И больше не смогу приходить. Но тебе это не нужно. В конце концов, ты понял наш девиз лучше, чем я. Этим днём Цзян Чэн напился, впервые с того момента, как Цзинь Лин первый раз ступил на Пристань Лотоса. Он проснулся утром таким же ранним, как и вчера, но если вчера он чувствовал печаль и ностальгию, то сейчас под кожей зудела необходимость действия и злость. Он сам не понимал, на кого теперь злится. На себя за то, что не может и вероятно не сможет обуздать свой нрав? На Вэй Усяня, который говорит одно, а делает другое? Или может быть на отца, который снова вверг его в непонятное подвешенное состояние? Злость была верной спутницей и прекрасной опорой. Но не давала ему никакого ответа на вопрос: что делать теперь? Даже если Вэй Усянь сожалел об окончательном разрыве и сам Цзян Чэн сожалел об окончательном разрыве, их разделяло слишком многое. Слишком много крови, слишком много горя. Слишком много лжи и слишком много ненависти. Если Вэй Усянь и мог забыть про всё и начать с чистого листа, то он не мог. У него-то не было новой жизни. С него не смыла предыдущие годы и предыдущие обиды смерть. Он не мог просто прийти к Вэй Усяню и сказать… что сказать? Сказать, что простил? Это будет неправдой. Сказать, что никогда не ненавидел? И это будет неправдой тоже. Сказать, что хочет оставить в прошлом всё, что их когда-то связывало? Но и это тоже не так. Впрочем, он всё равно бы не подошёл. Раненая гордость требовала оставаться в стороне, а гордость слишком долго оставалась единственной его защитой. Не в силах решить это даже внутри себя, Цзян Чэн к вечеру заперся в своих покоях с несколькими кувшинами вина. Вино дало ему временное облегчение – он и забыл уже, насколько приятной может быть пустая голова, не способная удержать в себе ни единой мысли, но когда над Пристанью Лотоса уже сгустились сумерки, он подумал: а что, если? Он не рискнул бы позволить себе такую надежду трезвым, его надежды никогда не оправдывались, а порой не оправдывались самым жестоким образом… но ведь в его жизни было три человека: матушка, отец… и сестра. Может ли быть такое, что на третью ночь он сможет поговорить с Яньли? Цзян Чэн торопливо выпрямился и отставил от себя недопитый кувшин. Идея о встрече с сестрой полностью захватила его, а на встречу с ней нельзя было явиться пьяным. Отчего он решил, что и в своём сне он останется пьян, он не знал, но почему-то уверовал в то, что это обязательно будет так, и потому уселся прямо на полу, скрестил ноги и выпрямился, погрузившись в медитацию, изгоняя из головы туман. Когда он открыл глаза вновь, в комнате было уже совсем темно. Тогда Цзян Чэн поспешно убрал в сторону пустые и полупустые сосуды с вином, как делал в юности, чтобы скрыть следы преступления, и кинулся в кровать, даже не раздевшись полностью. Он успел даже подумать о том, какое разочарование его ждёт наутро, но всё равно закрыл глаза и глубоко вдохнул и длинно выдохнул, изгоняя нервозность и заставляя себя погрузиться в сон. Цзян Чэн ещё не успел открыть глаза, когда услышал простучавшие по полу лёгкие шаги. Он не слышал их уже пятнадцать лет, но узнал сразу, и хотел подняться с кровати, но его остановило прикосновение к волосам. В последний раз к нему прикасались с такой нежностью уже очень и очень давно. С тех пор, как сестра покинула Пристань Лотоса. А может быть, даже раньше: став главой ордена, Цзян Чэн мало откликался на ласку. Он сам не знал, чего опасался – то ли того, что его сочтут слабым или ещё большим ребёнком, чем он был на самом деле, то ли боялся слишком поддаться её любви и сочувствию и в самом деле стать слабым. Каким же он был дураком тогда. – А-Чэн, я вижу, что ты не спишь, – прозвенел голос сестры и он открыл глаза. Рядом с ним на кровати сидела Яньли, такая, какой он её запомнил, не в траурных одеждах и с потухшим взглядом, и тем более не в гробу с неподвижным застывшим лицом. Такая, какой она была до… всего. Очень юная и очень нежная. Тогда она казалась им с Вэй Усянем такой взрослой! – Цзецзе… – Ты устал, – с горечью сказала она. – Отдохни. Я побуду рядом. Он прикрыл глаза и позволил себе на мгновение представить, что ему всё ещё пятнадцать лет, и всё ещё хорошо, и ничего плохого не произойдёт. Её пальцы ласково перебирали волосы, как в далёком-далёком теперь детстве, и Цзян Чэн чувствовал себя, как в детстве – таким же беззащитным и таким же ранимым. Ему было и приятно и неприятно это ощущение, он старался прочувствовать его целиком, потому что понимал, что это дарованное ему чудо точно случится только один раз. Другого не будет. Только насладившись им вдоволь, он снова открыл глаза. Сестра всё так же перебирала его волосы, но на лице её была написана грусть. – Цзецзе, я так по тебе скучаю. – Я знаю, – ответила она. – Ты злишься на меня? – Никогда. Это была не совсем правда, когда-то давно он злился. Но в то же время, кто он был такой, чтобы судить? Он в горе тоже не был образцом здравомыслия. Да и никто, наверное, не был. Яньли улыбнулась и провела кончиками пальцев по его щеке. – Спасибо. Цзян Чэн сел на кровати, заново примеряя на себя образ давно взрослого и давно оставившего за спиной самый страшный кошмар главы ордена. Но что-то детское, должно быть, ещё оставалось в нём и он спросил. – А ты… ты злишься на меня? А… на него? – Никогда, – нежно улыбнулась Яньли. – Вы оба мои братья. У меня болит сердце за вас обоих, но я никогда на вас не злилась. Цзян Чэн сглотнул ком в горле. Он всё-таки боялся услышать от сестры обвинение. Но её слова отдавали горечью. – Пойдём, я покажу тебе Пристань Лотоса, – спохватился Цзян Чэн. Он бы хотел познакомить её с А-Лином, с таким, каким он стал теперь, пусть даже в этом сне. Хотя бы в этом сне. Сестра справилась бы лучше, но даже он не смог бы всё испортить до такой степени, чтобы она отвернулась от своего ребёнка. Но он ничего не сказал. Яньли всегда была послушной – родителям и старшим, и даже с младшими братьями никогда не была строга, но это пространство принадлежало ей, а не Цзян Чэну. Даже если оба они делали вид, что это не так. – Ты счастлив здесь? – спросила она, когда они вышли на площадь. Цзян Чэн не сразу ответил ей, насколько его поглотило увиденное. Это была не совсем его Пристань Лотоса – он узнавал здания, но не все, она стала ещё больше и ещё роскошнее, но эта роскошь давила на него, оставляла гнетущее впечатление. Он привык считать Пристань Лотоса своей, да, но одновременно он сам был продолжением Пристани Лотоса. Она не могла так измениться без него. – Когда? – вместо ответа спросил он, обведя рукой площадь. – Несколько лет. Может быть, десять. Может быть, немного меньше, – она заглянула ему в лицо. – Ты счастлив здесь? – Я думал, что да, – немного растерянно признался Цзян Чэн. – Но это… Она понимающе кивнула и повела его за собой к воде. Он пошёл следом, оглядываясь по сторонам. Пристань Лотоса производила впечатление сильнее, чем та, которую он оставил наяву, и Цзян Чэн был уверен, что сделал это сам. Или сделает. Или не сделает? Он хотел спросить сестру, но увидел, как на тренировочную площадку выходит он сам, и впился взглядом, выискивая отличия. Они не отражались ещё на лице, но они были – в манере двигаться, в манере говорить. В той ледяной пустоте, которая образовалась вокруг него. Цзян Чэн чувствовал себя одиноким, это верно, но на деле он никогда не был один. Его участие постоянно требовалось для каких-то повседневных дел или решения споров. Его мнения или совета постоянно спрашивал его главный ученик – или его управляющий, или кто-то ещё. Даже если мыслями он был далеко, рядом с ним постоянно находились люди. Но тот Цзян Чэн, которого он видел теперь, был один. Рядом с ним естественным образом образовывалось пустое пространство, проникнуть в которое не рисковал никто. Цзян Чэну было странно на это смотреть, странно и страшно. Он в самом деле не был уверен, что найдёт когда-то в себе силы подпустить кого-то ближе, но отчего-то думал, что всегда будет так, как было при нём теперь. Что должно было произойти в его жизни? – Моим именем теперь пугают детей? – поинтересовался он. – Нет. На самом деле, тебя вообще редко видят. Нам сейчас повезло. – Но почему? – Ты говоришь, что незачем. Цзян Чэн глубоко вдохнул. Да, это было похоже на то, что он мог сказать. Очень похоже, но… – Но А-Лин… – А-Лин давно женат. Он приезжает к тебе иногда. – Но я ему больше не нужен. Сестра несогласно покачала головой. Цзян Чэн, впрочем, не удивился. Этот день пришёл бы в любом случае – дети вырастают и часто покидают даже родительские дома. Что уж говорить про дом дяди, принадлежащего другому ордену. Он не думал, что готов к этому сейчас, но и А-Лин ещё мал. За десять лет у него будет время смириться. – Это ведь не всё? – вопросительно сказал он. Яньли кивнула. – Пойдём. Они шагнули вместе и снова оказались в Облачных Глубинах. Цзян Чэн огляделся – в отличие от Пристани Лотоса, Облачные Глубины не поменялись вовсе. Здесь по-прежнему было умиротворённо и тихо, безупречно ровные дорожки, безупречно чистый воздух. Цзян Чэн узнал храм предков клана Лань и не хотел туда идти, но сопротивляться сну он не мог, сестре – тем более, и поневоле сделал несколько шагов вперёд и вошёл под крышу. Сразу стало темнее. Его окружил густой и терпкий запах благовоний, настолько сильный, что ему захотелось немедленно выйти наружу. На коленях перед рядом табличек стояли Лань Цижень и Лань Ванцзи, оба с печатью неизбывного горя на лицах. Цзян Чэн подумал, что совсем не хочет знать, о том, чьё имя на самой новой табличке, а ещё о том, что скорее всего знает. Яньли успокаивающе погладила его по плечу и он нашёл в себе силы сделать шаг вперёд. Лань Сичэнь. Конечно же, это был Лань Сичэнь. – Я думал, ему становится лучше, – разлепил губы Лань Ванцзи. – Он даже вернулся к управлению орденом. Цзян Чэн, отчего-то оглушённый этой неожиданной новостью, криво улыбнулся. Он много, очень много мог рассказать Лань Ванцзи о том, как успешно можно управлять орденом и одновременно не уметь справляться с самим собой. Он не очень понимал, зачем Яньли показывает ему именно это, но одновременно понимал, что не может представить себе тот мир, в котором нет Лань Сичэня. Он так долго приносил равновесие в сложные напряжённые советы орденов и так долго служил голосом разума, что Цзян Чэн стал считать его чем-то… обязательным. С Лань Сичэнем было приятно иметь дело, он был честен, предсказуем и спокоен, от него Цзян Чэн не ждал удара в спину… но и дружбы не водил. И всё же известие о его смерти огорчало. – Нет, Ванцзи, – с достоинством ответил Лань Цижень. – Но я надеялся, что станет. – Что с ним произошло? Цзян Чэн только теперь понял, что Лань Цижень одет в траур – его одежда не слишком сильно отличалась от повседневной, но всё-таки отличалась – а Лань Ванцзи был в дорожной одежде, как будто неожиданное известие застало его на ночной охоте и он вернулся назад и не стал тратить время на смену одежды. Цзян Чэн не думал, что когда-либо будет сочувствовать Лань Ванцзи, но его очевидное горе находило в нём отклик. И он тоже обратился в слух, страшась услышать… что? Что могло сделать ситуацию ещё хуже? Известие о том, что Лань Сичэнь наложил на себя руки? – Отклонение ци. Цзян Чэн выдохнул сквозь зубы. Это не делало ситуацию хуже, но и лучше тоже не делало. Разве что саму малость. – Зачем мне это знать? – спросил он у сестры. – Ты думаешь, что ты одинок в своём горе, - сказала она. –Ты думаешь, что ты слаб, потому что не можешь оставить его позади. И то, и то не совсем правда. Есть люди, которые чувствую так же. Есть люди, которые не могут с этим справиться. Цзян Чэн помолчал. Он не думал, что способен помочь Цзэу-цзюню. У него таких советчиков наверняка не один, и получше, чем Цзян Чэн. Но мысль о том, что он и в самом деле такой не один, была ошеломляющей. И обидной, и освобождающей одновременно. – Я должна показать тебе ещё кое-что, – сказала Яньли. Её голос прозвучал так тихо и так печально, что Цзян Чэн окончательно понял, что он не хочет этого видеть и он всё бы отдал, чтобы этого не видеть. Он даже попытался заставить себя проснуться сознательным направленным усилием, но успеха не добился. Они шагнули наружу на ослепительное солнце… …но оказались в глубине тёмного предрассветного леса. Яньли вела Цзян Чэна за собой, уверенно петляя между деревьев. Её обутые в лёгкие туфли ноги не путались в густом подлеске. Она не любила ночные охоты и редко выходила в лес, но и это тоже осталось в далёком прошлом. Здесь было тихо, очень тихо и очень зловеще. По земле стелился неестественный серый туман, скрывал ловушки, которые неизбежно таила даже самая нахоженная тропа, ямы и выступающие корни. Человеческий крик не заставил Цзян Чэна вздрогнуть – он ждал его, слишком уж очевидно недобрым было это место. Вздрогнуть его заставило другое – это был голос Вэй Усяня. Это точно был голос Вэй Усяня, но исполненный такого ужаса, которого Цзян Чэн никогда в нём не слышал. Он пошёл быстрее, потом вовсе побежал, оставив за спиной сестру. Вэй Усянь кричал, и найти его оказалось несложно – он стоял, прижимаясь спиной к дереву у края небольшой поляны – Цзян Чэн отметил, подбегая, что поляна представляет собой правильный круг, очерченный стволами деревьев. Внутри не росло даже травы и на первый взгляд поляна была совершенно пуста. Но Вэй Усянь смотрел на что-то, что должно было находиться чуть выше его собственного роста, и не мог оторвать взгляда. Его лицо было искажено ужасом – настоящим животным ужасом, который иногда можно увидеть на лицах людей, ожидающих неминуемой и страшной смерти. Цзян Чэн мог даже представить себе, что он там видит. Даже смерть не могла напугать Вэй Усяня так, как… – Ты их видишь? – спросила сестра. Цзян Чэн покачал головой. Тогда она взяла его за руку. Воздух дрогнул, как бывает летом над разогретыми камнями, и он вдруг… увидел. На Вэй Усяня наступали огромные звери, каждый в холке с Цзян Чэна ростом – а может быть даже чуть выше. Они отдалённо напоминали собак – обыкновенных дворняг, которых много в любом городе. Но всего в них было… чересчур – слишком массивная грудная клетка, слишком тяжёлая челюсть. Слишком длинные белоснежные зубы, каждый – с палец взрослого мужчины. Наверное, как-то так видел любую собаку Вэй Усянь. Зрелище и правда было пугающим. Но поляна на самом деле оставалась пустой. Звери были всего лишь иллюзией. Совсем скоро сюда явится их хозяин, недостаточно сильный, чтобы справиться с Вэй Усянем лицом к лицу и слишком хитрый для прямого нападения. Его псы сделают своё дело – истощённый и обездвиженный страхом Вэй Усянь ничего не сможет сделать. В его руках не было даже флейты – он выронил её, отступая, и теперь она лежала в десятке шагов от Вэй Усяня. Ничем не могла ему помочь. Цзян Чэн тоже не мог. С ним не было Саньду, но он иллюзорных псов и без меча не боялся… но что бы он ни пытался сделать, это не сработало. Собаки не замечали его присутствия, не торопились. Наступали медленно. Цзян Чэн почти слышал глухое низкое рычание, и был уверен, что Вэй Усянь тоже слышит, только в полную силу. – Вэй Усянь! – крикнул он, но и Вэй Усянь его тоже не услышал. – Нет! На поляне прямо из тумана поднялась сущность. Она в самом деле была слаба, не могла даже до конца сохранить облик, но к Вэй Усяню скользнула стремительно, нависла над нам на мгновение и раззявила огромную чёрную пасть. – Не смей! – рявкнул Цзян Чэн и сдёрнул с пояса колокольчик ясности. Он знал заранее, что колокольчик не сработает. Колокольчик защищал от иллюзий и делал хозяина неуязвимым для атаки на разум… но никто на поляне их с сестрой не видел и не слышал. Когда-то Вэй Усянь был членом ордена Юньмэн Цзян и у него был собственный колокольчик. Когда-то, но не теперь. Цзян Чэн ожесточённо встряхнул колокольчиком, но ничего не произошло. Тварь не отвлеклась от своей добычи ни на мгновение. Огромные челюсти сомкнулись на шее Вэй Усяня и всё затихло. – Нет, – неверяще прошептал Цзян Чэн. Это же… ну, Вэй Усянь. Он не мог погибнуть так обычно и так нелепо. Не мог, но… – Где Лань Ванцзи? Где… хоть кто-то?! – Ханьгуан-цзюнь узнает об этом через два дня, – сказала Яньли. – Теперь ты понимаешь? О да, он понимал. Он вспоминал того себя, которого увидел на Пристани Лотоса и понимал, как стал таким. Его мир закончился, вместе с Лань Сичэнем и Вэй Усянем. Он сам остался пережитком тех, старых времён. Мир ушёл вперёд, а он оставался цепляться за прошлое, в котором для него не было утешения. Ничего не было. – Это… обязательно случится? – непослушными губами произнёс он. – Возможно и нет, – ответила Яньли. – Но для этого нужно совершить невозможное. Цзян Чэн коротко хохотнул. Сестра озабоченно заглянула ему в лицо и, взяв под локоть, развернула к себе. Цзян Чэн послушно отвернулся от круглой поляны, одно из деревьев, составляющих её границы, окрасилось кровью и притягивало взгляд – и его взгляд нашёл спокойную воду озера. – Прости меня, А-Чэн, – сказала она. – Я не хотела причинить тебе боль. Но отталкивая их, ты не можешь себе помочь. – Я останусь один насовсем, – с сарказмом сказал Цзян Чэн. В его ушах всё ещё звенел крик Вэй Усяня. Неужели это должно произойти? Почему он способен разрушить всё, даже ничего не делая? – Это моя вина? – Конечно нет, – как будто даже удивилась Яньли. – Но ты должен знать, что ты важен, даже если сейчас этого не чувствуешь. Будущее не записано на табличках. Помни об этом. – Ты больше не придёшь. – Я не смогу. Цзян Чэн склонился перед ней в низком поклоне. Он даже табличкам предков так глубоко не кланялся. Яньли ойкнула и кинулась его поднимать. Она никогда не любила, когда ей кланялись. – Матушка показала мне, как я стал… собой. Отец показал мне, что и для меня есть ещё возможности. Но ты… ты дала мне смелость. Яньли прижала его к себе так же, как делала раньше, когда он был ребёнком. Цзян Чэн закрыл глаза. Он не хотел просыпаться. Он знал, что скоро проснётся. Наутро он потребовал писчие принадлежности и сел составлять два письма в Облачные Глубины. Вэй Усяню. И Цзэу-цзюню. За прошедшие годы он неплохо научился искусству переписки, но ни одно письмо до сих пор не давалось ему таким трудом. Он выводил и вымарывал целые столбцы. Что-то внутри него отчаянно сопротивлялось этому письму – какая-то очень напуганная, очень обиженная его часть. Теперь он мог узнать в ней того, пятилетнего, себя. «Я обращаюсь к вам не как глава Юньмэн Цзян», – писал он Цзэу-цзюню. – «Я пишу вам, как человек, который был на вашем месте. Не в моих силах вам помочь, но иногда знание о том, что вы не один, даёт гораздо больше. Вы не услышите от меня осуждения, и если моё участие может сделать хоть немного лучше, напишите в Пристань Лотоса…» «Прошло достаточно времени, чтобы я мог обдумать всё произошедшее и всё сказанное», – писал он Вэй Усяню. – «Я готов говорить с тобой. Если ты этого хочешь, то когда и для тебя пройдёт достаточно времени, ты можешь войти в Пристань Лотоса. Так же, как и раньше, мы не закрываем свои двери.» Было бы неправдой сказать, что он не ждал ответа с замиранием сердца. Было бы ещё большей неправдой сказать, что его не разочаровало бы отсутствие ответа. Он убеждал себя, что ему всё равно. Он позволял себе думать о том, что, возможно, его слова и его дружба на самом деле не нужны ни одному, ни другому, надеясь, что ему будет хотя бы немного, но менее больно, когда он убедится в этом на самом деле. Но он получил свой ответ через несколько дней. Вэй Усянь вошёл в открытые ворота Пристани Лотоса с его письмом в руках, подтверждающим его право здесь находиться. И принёс с собой ответное письмо от Лань Сичэня. Год спустя Цзян Чэн зашёл в святилище Си-Шэня. Много всего изменилось за этот год. Разрушенная деревня быстро отстраивалась и уже насчитывала три больших двора. Святилище тоже изменилось разительно – его отмыли от грязи и пыли, заменили прогнившие доски. Теперь на полочке лежали свежие фрукты, в начищенных блестящих курильницах тлели благовония. Он опустился на колени перед изображением бога – его тоже обновили и с рисунка лукаво улыбался юноша, несущий корзины. Рядом с ним опустился на колени Вэй Усянь, у него при бедре на поясе висел колокольчик ясности . Он тоже улыбался, такой же лёгкой улыбкой, как и Си-Шэнь на картине. Лань Ванцзи передал ему кувшин с вином, и Вэй Усянь щедро плеснул на полочку. – Спасибо, – сказал Цзян Чэн, не глядя на Вэй Усяня. Сегодня он впервые привёл их в это святилище и отчего-то беспокоился. Как будто открыл какую-то часть себя, слишком глубоко спрятанную и слишком хорошо защищённую для того, чтобы ему было совсем хорошо. Но он был благодарен Си-Шэню, и что более важно, ему были благодарны ещё два человека. Вэй Усянь уважительно склонился перед алтарём, а потом уступил место. Рядом с Цзян Чэном прошелестели белые одежды и на подушечку опустился Лань Сичэнь. Он тоже выложил подношение на полочку и обновил благовония в курильнице, а потом посмотрел прямо в глаза нарисованному божеству. – Спасибо, – сказал он. И легко коснулся руки Цзян Чэна. Прикосновение разом успокоило Цзян Чэна и он осел на пятки и коротко улыбнулся Лань Сичэню. Будущее обещало быть прекрасным. Будущее обещало быть.