Крылья огня: потерянная наследница

Цунами причувствовалась, ощущая каждую чешуйку морекрыла под её крылом своими усиками — и не могла оторваться от этой красоты. Даже его открытые из-за набегающего потока жабры были прекрасны. «Он же читает каждую мою мысль о нём», вдруг промелькнуло в её мыслях, и она почувствовала, как кончики его клыков открываются в улыбке. «Ну и пусть! Пусть знает, что я о нём думаю, о моём самом прекрасном морекрыле на свете!» упрямо подумала она, прижимая его к себе крепче. И это ощущение его тела под её крыльями, в её лапах, вдруг породило что-то… новое. «Мой». Это возникло в ней как большая, непреодолимая истина, разрастающаяся, заполняющая каждый уголок разума. «Мой. Мой!» Эта истина усиливающимся эхом повторялась снова и снова в её теле. «Я защищу тебя. А ты будешь заботиться о нас», текли её мысли, с каждым мгновеньем утверждая себя в реальность. И морекрыл под её перепончатыми лапами, ласкающими его гребень, спину и бока, подчинялся. Он не оспаривал эту пока что ещё хрупкую реальность, но вжимался только сильнее в морекрылку, подтверждая её просто своим существованием. Правильное поведение самца. Под защитой своей самки. Мягкий, податливый. Каким и должен быть морекрыл. Это были уже не совсем мысли, а скорее намерения, выплывающие из самых глубин существа морекрылки. Где-то внизу, в животе, расплёскивалось тепло, заполняя всю нижнюю часть тела, и пытаясь это выразить, она обняла хвост дракона своим. Всё её тело чего-то… хотело. Всё это копящееся внутри тепло, напряжение — оно должно быть облегчено. Подчиняясь импульсам, идущим из самой глубины естества, драконица толкнулась к нему. А потом снова и снова. Чтобы это было легче делать, она обняла его задними лапами — и наконец, почувствовала, что между нею и самцом есть что-то. Что-то… Глубинные импульсы снова подсказали. Что-то желанное. Дракон тоже толкался в неё, и это — твёрдое, длинное — тёрлось между ними, и огонь внутри только сильнее разгорался и давил. И самка поняла, что хочет, чтобы это было не между ними — а там, где тепло, где напряжение. И самец понял это. Через несколько мгновений она почувствовала, что что-то толкается уже не между ними, но в саму щель между лап, немного приоткрытую от внутреннего давления — и тут же оно оказалось внутри, заставив её довольно загудеть и выгнуть шею. С каждым толчком это оказывалось дальше и глубже, достигая самого центра внутреннего напряжения, принося удовольствие, о котором самочка никогда и не думала… Она потеряла всякое чувство времени. Были только он и она, и удовольствие, что не утихало, но наоборот, только возрастало, только растягивало изнутри, только заставляло желать, когда оно разрешиться, и гудеть громче с каждым толчком… Самец укусил её. Аккуратно, но крепко, перехватив самочку в свои лапы, он прихватил её за загривок, и держал, не давая ей даже думать о чём-то, кроме трения его чешуи и толчков где-то в глубине её тела, и от этого желание и давление удовольствия только возрастало. «Тебя держат. Держит то, чему ты доверяешь полностью и безраздельно. Подчиняйся», говорил укус, и морекрылка даже не думала оспаривать этот глубокий приказ. Его толчки участились, сделались сильнее, отчего тело даже немного выгибалось. Удерживающий, диктующий волю, укус, стал только сильнее, и чешуя приминалась под его клыками, но защищала. Самка хотела ещё. Ещё. Ещё! Жаркое давление в животе и между лап только нарастало, шло волнами, и она очень, очень хотела, чтобы оно наконец разрешилось, разрешилось во что-то, что она не понимала, но знала, что точно будет. И через бесконечность его толчки замедлились, но стали невероятно сильными — настолько, что только лапы и пасть удерживали самочку на месте. Каждый толчок приникал в самую глубь, туда, где зарождалось и росло тепло и тяжесть, и она понимала — да, вот оно, наконец-то! И через мгновенье-вечность вся тяжесть и давление внутри разрешились в сильные, мощные волны внутри. Она чувствовала, как самец в ответ на эти волны тоже сжался, и наконец, тоже освободил напряжение, что копилось в его теле, и оно разлилось в ней чем-то горячим и тяжёлым, но очень, очень ожидаемым и прекрасным, отчего волны охотно поднимались ещё выше, перекатываясь через её разум и оставляя только чистое удовольствие. … Цунами медленно приходила в себя. Тело было неимоверно расслабленно, но тем не менее, её лапы продолжали держать Звёздолёта. Крышки из чешуи на их шеях широко открылись, а их пасти были не то, что открыты — заглатывали огромные количества воды, мощными струями протекающие через жабры и помогающие телу восстановиться. Это… Это было прекрасно. Это было выражением всех чувств, что она испытывала к нему эти пару дней. То, чему она не могла бы найти слов при всём её желании, и наверное, даже Звёздолёт бы не смог. Это можно было только показать. Только прижать… и позволить себе говорить языком тела. Морекрыл, обнятый её лапами, довольно гудел. Наверное, у него есть много слов, которые он хотел бы сказать, но Цунами отчаянно не хотела прерывать контакт их тел. «Наверное, тоже думает самое нежное и прекрасное, как я о нём», подумала она, и получила подтверждающий кусь в ответ, отчего остаточное тепло снова расплескалось в её теле. Она устала. И не только она — через прикосновения, через усики, морекрылочка прекрасно чувствовала, что он тоже устал, и чуть ли не засыпал прямо в её лапках. И наконец, они смогли это сделать — объединённые не только вылупленческой традицией спать в кучке, но чем-то ещё более близким и прекрасным.