Недооценённый

Чонгук любит сказку «Красавица и чудовище». Особенно момент, когда красавица Белль соглашается на заточение вместо своего отца, пожертвовав всем, что у неё есть, чтобы родитель, подаривший ей столько заботы и внимания, был жив и здоров. Может, там сыграло много факторов, а ещё начитанность девушки, но Чонгуку кажется, что… в целом… такая любовь ребёнка к родителю должна быть огромной и жертвенной. Той, о которой он мечтал, глядя на то, как его отец вновь сидит с бутылками соджу в гостиной, жалуясь болезненными стонами на вновь проигранные деньги. Любила бы Белль своего отца, если бы тот добровольно всучивал судьбу дочери в руки чудовища? Интересно… Чонгук не знает, чего он сейчас от отца ждёт, оставаясь в одних стенах и наблюдая за его моральным разложением. Попытки что-то изменить не увенчались успехом ни у него, ни у матери, которая в этих отчаянных попытках и умерла, угробив всю жизнь на то, чтобы выйти в стабильность и остаться хорошей женой. Чонгук на такую судьбу не соглашался. Вот только мужчина лечиться не хочет, стабильно продаёт любую технику из дома, сбывает всё, что можно хоть кому-то продать, и бывает счастливым только раз в месяц. Впрочем, как и Чонгук, который в его счастливый день может выдохнуть и просто нормально поспать. Чонгук с отвращением смотрел на родителя, который выпрашивал у него гроши, что тот заработал в кафешке. Он смотрел на объявления о краже соседних квартир, делая вид, что ничего не знает. Он смотрел на питомцев у дома и советовал не оставлять их одних, зная, что отец когда-нибудь замыслит украсть и вернуть за вознаграждение. Чонгук был готов даже лишиться некоторых вещей. Одежда… вторична. Он смотрел на поклоны отца перед ним, когда тот в очередной раз выклянчивал хоть одну копейку, понимая, что ничего не изменится. Ничего. Ни-че-го. Однако… всё равно почувствовал, как ухнуло в груди, когда увидел лишние тени дома, а затем, подняв взгляд, встретился с тремя лишними людьми. Один из них сидит на кресле. Другие два стоят у журнального потрёпанного столика. Слегка избитый отец собирает копеечки из карманов, протягивая какому-то незнакомому мужчине. Задолжал. Видимо, по-крупному. Чонгук даже не бежит от них. Ему кажется, что этому нет конца и края. И как будто… уже некуда бежать. Больно сейчас Чонгуку только из-за того, что он… по-прежнему беспокоится о своём бестолковом отце… — Что случилось? — спрашивает он, вздохнув. — Кто это? — подаёт кто-то голос. Чонгук вздрагивает, так как мужчина достаёт пистолет, направив на него. Оружие. Это явно не из полиции. Не соседи. Не шпана. Кто-то серьёзный и опасный. Чонгук напрягается, сжавшись на месте. Ноги будто прилипли к полу. Почему-то в плечах тяжелеет. — Опусти, — говорит один из них. Тот самый, который сидит на кресле. Слегка наклоняет голову набок. — Мы не угрожать пришли, а забрать своё. Ничего криминального. Чонгук вздрагивает, когда пистолет тут же опускают. Без вопросов. Видимо, сидящий является главным. Он встаёт с места, внимательно осматривая парня медовыми глазами. — У тебя есть сын? Как странно. Ты не говорил о том, что у тебя есть родные, — мужчина обращается к отцу Чонгука. Бугаи поворачиваются в сторону парня. — Я… я вызову полицию, — Чонгук подаёт голос, подняв плечи. Он старается казаться выше. Мужчина поворачивает к нему голову. Он поднимает брови, кивнув, мол, зови. Чонгук сглатывает, начиная копаться в кармане в поисках телефона. Мужчина вновь садится на кресло. — Твой отец взял деньги в долг, обязуясь вернуть распиской. Он подписал всё именной печатью. Полагаю, что полиция при прибытии увидит только разгневанного доброго человека и должника, просрочившего всевозможные платежи. Но я не против закона. Конечно, нет. Нам и самим в тягость ходить к гостям таким образом. Чонгук думает. Мысль крутится в голове, как последний сухой лист над промороженной землёй. Он думает о том, что не похож на Белль. Жертвенная любовь к родителю должна быть огромной? Что ж, сейчас она чувствуется именно такой — огромной и нелепой, как слон в посудной лавке его разбитой жизни. Чонгук говорит, сжав пальцы в кулаки: — Я стану оплатой долга. Берите меня. Тэхён внимательно смотрит на него, подняв брови. В его медовых глазах нет ни тени романтического предвкушения, ни зловещего блеска. Только профессиональная скука, будто он выслушивает очередное предложение купить ненужный страховой полис. Он даже не думает. Рефлекс срабатывает быстрее. — Нет, это не решит нашу проблему. Я хочу деньги. — Но… у меня… — голос Чонгука превращается в жалкий писк. Тэхён закрывает глаза, качая головой, как учитель, уставший от бестолкового ученика. Он вздыхает и осматривает Чонгука с ног до головы. Взгляд останавливается не на лице, а будто на воображаемом ценнике. — Какое у тебя образование? — Это важно? — Чонгук хмурится. — Представь себе. Да, мне важно образование, — отвечает Тэхён с убийственной логикой садовника, выбирающего между сорняком и полезным растением. Чонгук медленно кивает, проигрывая в голове все варианты. — Я ещё учусь… на повара-кондитера… — выдавливает он, и слова повисают в воздухе. — Кондитер, — Тэхён качает головой несколько раз с ритмичной чёткостью метронома, отсчитывающего конец глупой затеи. — Нет, я хочу деньги, — он поворачивается к отцу Чонгука. — Или у тебя там случайно завалялась дочь с юридическим образованием? — Эй! — Чонгук поднимает голову, чувствуя укол не только за себя, но и за несуществующую сестру. Отчаяние делает его изобретательным. Глаза выхватывают из памяти криминальные сериалы. — Мои органы можно продать! — выпаливает он, мысленно уже примеряя роль трагического донора. — Мы этим не занимаемся, — Тэхён вздыхает ещё глубже, будто ему только что предложили утилизировать хлам. — Знаешь почему? А потому что нет у нас хирурга с медицинским образованием. Да хирургов в целом по стране не хватает, ты думаешь, в подполье личных у много кого есть? Чонгуку приходится моргать через раз, чтобы не выдать громко «чего, блять?». Вся его картина мира, состоящая из сказочных тропов и отцовских долгов, трещит по швам, обнажая абсурдную реальность, где у мафии кадровый кризис. Отчаяние достигает пика. Мысли путаются. Если он не органный склад… Что ему остаётся? Последний козырь, который, согласно всем прочитанным им сомнительным историям, должен растрогать даже чудовище. — Я могу спать с вами, — выдавливает Чонгук, внутренне сгорая от стыда и абсурдности произнесённого. Тэхён хмурится. Он не краснеет, не усмехается. Он просто обрабатывает информацию. — То есть… кормить, лелеять и потрахивать временами. Удобно устроишься, — резюмирует он сухим тоном бухгалтера, обнаружившего попытку фиктивного прихода. Он качает головой. — Этот, — кивает своим в сторону отца, который за всё время словно превратился в пыльную мебель, — пусть вернёт деньги любыми способами. А ты, — указывает пальцем на Чонгука, точно вычёркивая его из списка активов, — свободен. Удачно доучиться. Можешь идти. Чонгук остаётся стоять на месте, хлопая глазами. Его великодушная жертва не просто отвергнута. Она была разобрана, оценена, признана неликвидной и возвращена отправителю с пометкой «нет необходимости».

***

Чонгук возвращается домой, когда от отца вновь вытряхивают всё, что есть. Процесс знакомый, отработанный, как утренняя зарядка у отчаянных. Никакой драмы, только рутина. Отец, похожий на выжатый лимон, сидит на полу, а один из бугаев методично перетряхивает содержимое старого серванта, словно ищет не деньги, а потерянную пуговицу. Чонгук даже не смотрит в их сторону. Он огибает бугаев, как огибает уличные лужи, проходя в свою комнату. В руках он бережно несёт картонную коробку. — Что в коробке? — знакомый голос режет тишину. Спокойный, беззлобный, но от этого ещё более неуместный, как звук классического рояля в караоке-баре. Чонгук поворачивается к Тэхёну. Тот стоит в дверном проёме, прислонившись к косяку, не как грозный владыка, а как человек, которому смертельно скучно наблюдать за процессом изъятия старого хлама. В его позе нет угрозы, только любопытство. К вещам или к самому Чонгуку — непонятно. Чонгук аккуратно открывает коробку, как будто показывает не выпечку, а экспонат. Внутри, на пергаменте, рядами лежат эклеры. Неидеальные, чуть кривоватые, с потрескавшейся здесь и там глазурью — детища первого практического модуля. — Учились готовить эклеры, — объясняет Чонгук уже привычным к таким пятницам тоном. Тоном, в котором спряталась вся усталость мира. Он берёт один эклерчик, самый ровный, и протягивает его Тэхёну. — Будешь? Тэхён не спеша отрывается от косяка, делает пару шагов вперёд. Он не смотрит на отца, копошащегося в углу. Его внимание целиком захвачено кондитерским изделием. Он наклоняется, внимательно изучая. — С начинкой? — задаёт ключевой вопрос. — Без, — честно признаётся Чонгук, опуская руку с эклером. Он чувствует лёгкий укол профессиональной неполноценности. — Крем мы ещё не проходили. Это просто заварное тесто. Пустое. — Нет, не буду, — Тэхён хмурится, разочарованно отводя взгляд. Его выражение лица говорит не о гневе, а о глубоком эстетическом и гастрономическом неприятии. Эклер без начинки — это как машина без двигателя. Бессмысленно и обидно. — Ну, извини, — пожимает плечами Чонгук, смирившийся с судьбой вечно второго сорта. — Модуль кремов в следующем семестре. Он уже готов закрыть коробку и забыть этот разговор, как забывает все неловкие моменты этого вечера. Но что-то в его душе, уже отчаявшейся, но всё ещё цепляющейся за призраки ответственности, шевелится. Он смотрит на Тэхёна, который отвернулся и снова смотрит на бестолковую возню подчинённых, и вдруг говорит: — Но я могу что-то намутить сейчас. Слова вылетают прежде, чем он успевает их обдумать. Это не предложение жертвы. Это предложение импровизации. Кухонной, бытовой. Тэхён медленно поворачивает к нему голову. Он задумчиво смотрит на Чонгука. Проходит несколько секунд. Тишину нарушает лишь звук падающей на пол какой-то безделушки из серванта. Тэхён медленно кивает. Решение принято. Он лениво машет рукой одному из своих бугаев, который замер у комода с пригоршней старых фотографий. — Брось это. Творожный сыр нужен, — уточняет Тэхён, потому что в таких вопросах важна точность. — Сходи в магазин. Быстро. Бугай, человек с лицом, привыкшим выражать только угрозу, на миг выглядит искренне озадаченным. Он переводит взгляд с фотографий на босса, с босса на Чонгука с его коробкой пустых эклеров, потом снова на босса. Мозг, настроенный на поиск ценностей и запугивание, с трудом перестраивается на продуктовую диспетчеризацию. — Сыр? — уточняет он хриплым шёпотом. — Да, творожный сыр, — подтверждает Тэхён, и в голосе впервые за вечер звучат нотки лёгкого раздражения. — Сливочный. Давай, дуй, быстро. Он отворачивается от своего подчинённого и снова смотрит на Чонгука. Чонгук стоит, прижимая к груди коробку с пустыми эклерами, и понимает, что сценарий жизни пошёл наперекосяк. Он не в сказке. Он на кухне. А чудовище хочет эклеров с кремом.

***

Чонгук уже привык. Привыкание — страшное слово в его ситуации. Но привыкание как тесто для пиццы. Растягивается под весом обстоятельств и со временем принимает любую форму. Тэхён теперь появляется у них дома, как у себя. Не каждый день, но с завидной регулярностью — проверить «хозяйство», как он это называет. Отец, поджав хвост, даже устроился на какую-то работу. Не то разнорабочим, не то грузчиком — лишь бы копились хоть какие-то копейки на долг. В доме воцарилась относительная спокойность. Чонгук сидит у себя за столом, склонившись над тетрадкой в клетку. Он записывает рецепты. Меренговый рулет, профитроли, тирамису. Рядом, на полях, как неприятные математические задачи, — расчёт стоимости продуктов. Мука, яйца, сахар, масло. Его мир сузился до этих цифр и пропорций. Это проще, чем думать об арке выплаты долга, нависшей над его жизнью. Тень падает на страницу. Чонгук не вздрагивает. Он уже знает это присутствие. Тихое, но заполняющее собой комнату, как запах дорогого парфюма. Тэхён подходит к нему, заглядывая через плечо. Его дыхание почти не ощущается. — Научишься скрывать яд в еде? — спрашивает он задумчиво, будто интересуется, можно ли добавить в безе ванилин. Чонгук не отрывается от тетрадки. Он даже не хмурится. Это уже девятый или десятый подобный вопрос за последний месяц. — Это не точная наука, — говорит он спокойно, выводя цифру стоимости шоколада. — Слишком много переменных: вкус, запах, текстура, термическая обработка. К тому же, отравленное блюдо надо проверять. Риск великоват. Может, не подействует. — Я бы нашёл подопытных, — Тэхён делает паузу, выбирая слова. — Из какой-нибудь уличной банды. — И не жалко их жизни? — Чонгук наконец поднимает на него взгляд. В глазах не осуждение, а чистое любопытство. Как к странному биологическому виду. — А тебе? — парирует Тэхён, его медовые глаза внимательны, как у учёного, ставящего эксперимент. Чонгук откладывает ручку. Он смотрит на Тэхёна. — Хватит, — он вздыхает. — Я просто хочу открыть однажды свою кондитерскую. Где будет пахнуть корицей и ванилью, а не страхом. Когда эта тяжёлая арка моей жизни пройдёт, — он делает акцент на слове, — надеюсь, от тебя в ней следов не останется. Тэхён молчит секунду, его лицо ничего не выражает. Потом он произносит, как констатирует погоду: — Такими темпами твой отец выплатит к концу жизни только треть. На правах сына стоит подумать о чём-то ещё. — Я уже предложил всё, что у меня есть, — напоминает Чонгук, и в голосе прорывается стальное, почти обидное упрямство. — Органы, образование, себя. Больше у меня ничего нет. Тэхён вздыхает. Звук тяжёлый, но в нём нет злости. Скорее, что-то вроде досады на непонятливого ученика. Он протягивает руку и гладит Чонгука по голове. Движение неожиданное, почти неловкое, как если бы взрослый гладил упрямого щенка. — Учись хорошо, — говорит он, и голос теряет привычную ровность, становясь на полтона тише. — Чтобы не закончил как свой отец. Чонгук замирает на миг от неожиданности, затем морщится. Это не ласка. Это предупреждение. — Убери руку, — бурчит он, отмахиваясь, но легонько, не прикладывая силы. Словно отгоняя назойливую, но не опасную муху. Тэхён убирает руку. Его лицо снова становится непроницаемым. Он молча поворачивается и уходит из комнаты, оставляя после себя лёгкий шлейф дорогого одеколона и чувство полнейшей сюрреалистичности происходящего. А утром происходит нечто новое. Чонгук, выходя из дома с сумкой и той самой тетрадкой, видит на улице знакомый чёрный автомобиль. Тэхён, опередив график своих проверок, стоит, прислонившись к капоту. Увидев Чонгука, он не кивает. Он просто открывает дверь на пассажирской стороне. Жест плавный, как у швейцара в хорошем отеле. — Всё равно пробудем здесь долго, — говорит Тэхён. Голос заглушает уличный шум. — Хоть до колледжа подброшу. По пути поговорить надо. Чонгук закатывает глаза. Это не рыцарский жест. Это предложение, от которого, как он уже понял, отказываться бесполезно. Он смотрит на открытую дверь, потом на непроницаемое лицо Тэхёна, потом снова на дверь. С тяжёлым, театральным вздохом, достойным героя плохой мелодрамы, он бросает сумку на заднее сиденье и проваливается на пассажирское кресло. Дверь захлопывается с мягким, дорогим стуком. Машина трогается с места, увозя его от дома. Чонгук смотрит в окно и думает, что в сказке про Красавицу и Чудовище не было сцены, где Чудовище подвозит Красавицу до колледжа на мазерати.

***

Движение машины было плавным, почти бесшумным. Город за окном проплывает, как неинтересный фильм. Тишина внутри густая и натянутая. — Твой отец всегда был таким? — спрашивает Тэхён, не отрывая глаз от дороги. Вопрос выпадает неожиданно. Чонгук медленно поворачивает к нему голову. В его глазах не боль, а усталая ирония. Он научился защищаться ею, как щитом. — А твой? — парирует он тем же тоном, лениво улыбаясь уголком рта. Он видит, как челюсть Тэхёна напрягается, а лицо мрачнеет, будто на него упала тень от невидимого облака. Чонгуку от этого становится почти весело. Попал в цель. — Это личное, — отрезает Тэхён. — А я о чём? — разводит руками Чонгук, изображая невинность, которой в нём не было уже лет с десяти. Ему нравится эта игра. Нравится, что можно хоть так, словесно, щипать этого всегда спокойного человека. Тэхён молчит, переваривая этот мелкий бунт. Потом он кашляет, как будто очищая горло не только от мокроты, но и от ненужной сентиментальности. — В общем, — начинает он, решительно меняя тему. — У меня есть для тебя предложение. Как стажировка. В мою… картель. Последнее слово он произносит с лёгкой, почти неловкой паузой, будто это не грозное название преступной группировки, а отдел кадров в сомнительном стартапе. Чонгук фыркает. Он смотрит в окно на мелькающие витрины. — Я не хочу добровольно идти на путь убийцы, — говорит он, как заученную мантру. — А на мой член добровольно хотел, — парирует Тэхён с убийственной, кристальной логикой. Его голос ровный, без намёка на злорадство. Он просто констатирует факт. Чонгук ощущает, как жар волной накатывает от шеи к ушам. Он краснеет так, что, кажется, его можно использовать вместо стоп-сигнала. Бездумно, почти рефлекторно, он бьёт Тэхёна кулаком в плечо. — Это было из-за страха! — выдыхает он, чувствуя, как защитная ирония даёт трещину. — Или в порыве начитанности дешёвых романов, — не унимается Тэхён, бросая на него короткий взгляд. В этом взгляде не осуждение, а скорее смешинка. — Разве такие, как ты, не верят, что можно таким способом задобрить злодея? — Разве такие, как ты, не покупают секс? — огрызается Чонгук, пытаясь перевести стрелки. — Нет, — Тэхён усмехается, и это редкое выражение делает лицо на мгновение почти человечным. — Я аккуратно приглашаю на свидания. Мы говорим о нас, о жизни, сходимся в чём-то, находим общие темы… А потом я вижу их обнажёнными. И, возможно, только тогда и происходит секс. Это процесс. А ты… — он бросает оценивающий взгляд на Чонгука, — больно худощавый. И из общего у нас, кроме твоего должника-отца, пока только пустые эклеры и крем чиз. — Прекрасно, — Чонгук иронично всплёскивает руками, будто слушает оглушительные аплодисменты в свой адрес. — Утешил. — Не расстраивайся, — говорит Тэхён, возвращаясь к привычному невозмутимому тону. — Будь на моём месте любой другой похабный босс — мигом бы согласился на твоё первое предложение, выжал из тебя всё, что можно, и выбросил к отцу, как использованную салфетку. Считай, тебе повезло со мной. Чонгук краснеет снова, но теперь уже от досадливой правды этих слов. Он хмурится, смотря на свои руки. Да, он жив. Да, его не тронули. Может, и хорошо, что так вышло. — А что за стажировку ты предлагаешь? — спрашивает он наконец, смирившись с тем, что этот разговор неизбежен. Тэхён поднимает брови, словно удивлён, что Чонгук ещё не догадался. — Парни чередуются между собой для похода в ваш дом, — объясняет он с лёгкой досадой менеджера, вынужденного разжёвывать очевидное. — Потому что там теперь бесплатно, помимо долга, раздают сладости. Твой отец — неиссякаемый источник разочарований, но твоя кухня — единственный бонус в этой унылой работе. Я, знаешь ли, не чудовище какое-то, — добавляет он, и в его голосе звучит неподдельное самомнение. — Мне важен позитивный настрой коллектива. Даже если это свора убийц и вышибал. Моральный дух — основа эффективности. Так вот. Можешь готовить им всякое? Что-нибудь сытное, сладкое. Всё, что нужно предоставлю. Чонгук фыркает, не в силах сдержать смех. — А говоришь, что кондитеры не нужны, — выдавливает он, качая головой. Они подъезжают к зданию колледжа. Взгляд Тэхёна снова становится деловым и оценивающим. — Так ты согласен? Это лучше, чем продавать органы. И безопаснее, чем травить банды. И, — он делает паузу для весомости, — это идёт в зачёт долга отца. Как… натуральная оплата твоим трудом. Он говорит это не как просьбу, а как констатацию нового распорядка дня. Дверь со стороны пассажира тихо отщёлкивается, приглашая выйти. Чонгук сидит, переваривая поток информации. Он смотрит на открытую дверь, на здание колледжа, потом на невозмутимое лицо Тэхёна. Путь штатного кондитера при банде? Это настолько нелепо, что даже отчасти гениально. Не говоря ни слова, он хватает свою сумку и вылезает из машины. Перед тем как захлопнуть дверь, он наклоняется к открытому окну. — Ладно, — говорит он. — Но я всё ещё студент. Пусть не ждут шедевров. И, не дожидаясь ответа, разворачивается и идёт к входу, чувствуя, как за его спиной чёрная машина плавно трогается с места. У него в голове крутится только одна мысль: надо срочно найти рецепт чего-нибудь очень сытного. Похоже, его аудитория будет обладать зверским аппетитом. И, возможно, плохими манерами.

***

Чонгуку выделили место в одном ресторанчике на окраине. Небольшой, полупустой, с выцветшими фото еды на стенах. Видимо, это тоже были должники. Или просто бизнес, платящий «крышу». Там была главная ценность — профессиональная духовка. А ещё привозили продукты. Как ни странно Чонгук был счастлив. Впервые за долгое время у него было своё, отдельное от дома место, где можно экспериментировать, ошибаться и учиться. Место, которое пахнет не отчаянием, а мукой, маслом и возможностями. Готовить надо было медленно и медитативно. Суета убивала нежный крем и воздушное тесто. А его клиентура вела себя почти образцово. Свора убийц заходила не вся сразу, чтобы не пугать случайных посетителей. Они приходили командами по пять-шесть человек, получали коробку со свежими сладостями, коротко благодарили и растворялись в сумерках, как тени. Это похоже на странную систему школьного питания для очень взрослых и очень опасных детей. В какой-то момент Чонгук ловил себя, суетящимся в этой новой рутине, останавливался посреди кухни с венчиком в руке и думал: «А что я, чёрт возьми, делаю?». Мысль приходила и уходила, не найдя внятного ответа. Потому что ответ был прост: он жил. Не так, как мечтал, но он учился, творил, и его творения кто-то ел. Это было больше, чем у него было месяц назад. Тэхён пропал на время наладки этого кондитерского конвейера. Но появился, когда система уже работала как швейцарские часы. И появился не абы как. В блистательном костюме цвета мокрого асфальта. И с полосой запёкшейся крови на щеке, чуть ниже скулы. Яркой, как вишнёвая глазурь на ванильном бисквите. Чонгук сразу заметил, но не сказал ни слова. Спросить было равносильно тому, чтобы спросить повара, почему у него на фартуке мука. Издержки профессии. — Как обстановка? — спрашивает Тэхён, облокотившись о стойку. Его голос спокоен, будто он спрашивает о погоде. — Хорошо, — пожимает плечами Чонгук, протирая блендер. — Сюда и обычные люди заходят? Я их не разбираю. — Видимо, да, — кивает Тэхён. — Не могу же я запретить сюда вход. У полиции будут вопросы. И у налоговой. А им я плачу. Всё должно выглядеть легально. — Вот как, — протягивает Чонгук, постукивая пальцами по стойке в задумчивом ритме. — А… какая часть долга уже выплачена? Тэхён смотрит на него, и в его глазах мелькает тень той самой, первой улыбки. Не тёплой, а скорее хищной и довольной. — Дай мне попробовать что-то, и я вынесу вердикт, — предлагает он, как судья на дегустации. Сегодня в меню чизкейк с солёной карамелью. Чонгук срезает идеальный ровный кусок, аккуратно поливает его тёплой карамелью, которая тут же начала застывать на прохладной поверхности, и ставит тарелку перед Тэхёном. Тот берёт десертную ложку, отламывает кусочек, отправляет в рот и замирает. Его глаза чуть прикрылись. Он издаёт короткое, невольное мычание. Глухой звук глубокого, почти животного удовольствия. — Мне нравится, — произносит он на выдохе, уже загребая вторую ложку. — Ещё парочку лет таких чизкейков, и долг сотрём. Полностью. — Правда? — лицо Чонгука озарилось мгновенной, детской надеждой. Но потом мозг догнал сказанное. — Лет? Мне надо тут годы проработать? Тэхён, не отрываясь от тарелки, делает ещё один массивный кусок чизкейка исчезающим. — Продукты от меня. Место от меня. Я покупаю твои пока ещё неидеальные навыки. Но это, — он тыкает ложкой в остатки десерта, — вкусно. Так что давай смотреть правде в глаза. С учётом процентов и первоначальной суммы… Скажем… семь лет? Приблизительно. — Это… долго, — выдыхает Чонгук. Вся энергия из него ушла, как воздух из неудачного суфле. Он медленно сполз по фасаду стойки и сел на корточки, уткнувшись лбом в холодный металл. Семь лет. Ему будет почти тридцать. Тэхён доедает чизкейк, ставит тарелку со звоном, и его тень падает на Чонгука. Он перегнулся через стойку, ловко и совершенно бесшумно спрыгнул за неё, оказавшись по другую сторону, прямо рядом с присевшей фигурой. — Отчаяние тебе не к лицу, — произносит он. Его голос без эмоций, как инструкция по эксплуатации. — Утешил, — бурчит Чонгук с сарказмом. Он встаёт, потягивается к стопке бумажных салфеток, выдёргивает одну и, не думая, тянется к лицу Тэхёна. Тот инстинктивно дёргается назад, рука его мечется к внутреннему карману пиджака, но замирает в полпути. — Там кровь, — коротко объясняет Чонгук. — Сиди смирно. Тэхён замирает. Он позволил Чонгуку прикоснуться салфеткой к своей щеке, вытереть липкую, уже подсохшую полосу. Он не моргал, внимательно наблюдая за сосредоточенным, хмурым лицом парня, за тем, как тот кончиком языка прикусил губу от старательности. — Ты ужинал? — спрашивает Тэхён, когда Чонгук отстраняется, разглядывая красное пятно на белой салфетке. — Хосок сказал, что они зайдут в восемь, — автоматически отвечает Чонгук, уже глядя на часы. — Я должен подать карамель горячей и текучей, иначе она загустеет и будет, как эпоксидная смола. — Оставь их без карамели, — Тэхён коротко кивает в сторону выхода. — Пошли. У меня сегодня… вытряхивание денег с одного важного министра. — А я тебе зачем? — спрашивает Чонгук, но его руки уже сами собой развязали и сняли запачканный мукой фартук. Ноги уже поворачиваются, чтобы идти за Тэхёном к двери. Тэхён, уже стоя в дверном проёме, оборачивается. Уличный свет выхватывает его профиль и блеск в глазах. — У него есть сын. Он его очень любит. Покажу ему, — Тэхён делает театральную паузу, — что иногда я беру к себе худощавых смазливых мальчиков. На потрахивание временами. Это прозвучало так мерзко, так откровенно грязно и манипулятивно, что у нормального человека должен был бы сжаться желудок. Но Чонгук думает лишь о том, что они идут есть. Что его чизкейк понравился. Что «семь лет» — это чудовищно долго, но не навечно. И что вся эта атмосфера стала для него какой-то новой, абсурдной, но уже привычной частью повседневности. Как утренний кофе.

***

Чонгук покупает себе подержанный и дешёвый телефон. Кнопочный. Он выбирает модель, которую отец вряд ли захочет украсть. Слишком старая и потрёпанная. У Чонгука теперь есть комната. Вернее, подсобка в раздевалке кафешки, куда он даже матрас занёс неделями ранее, чтобы ночевать. Это его крепость. В ней пахнет старым деревом, чистящим средством и его собственными, наконец-то выспавшимися снами. Лекции в колледже проходят обыденно. Экзамены сдаются. Чонгук, ожидая окончания выпечки своих бисквитов или загустевания крема, делает письменные задания прямо на кухонном столе, в лужице растопленного шоколада. На дешёвый телефон Чонгук теперь может фотографировать свои шедевры. Получается плохо, с бликами и размытием, но он всё равно сохраняет каждую фотографию. Это его портфолио. Доказательство, что он не стоит на месте. Тэхён смотрит на этот процесс сегодня со вздохом. Он заходит взять коробку свежих пышек. Его взгляд скользит по привычной картине. Чонгук, сгорбленный над учебником, помешивающий что-то в сотейнике одной рукой, и этот жалкий, потрёпанный телефон на столе. Но сегодня его удивляет одно. Один из приспешников, коротко посмотрев на Чонгука, заявляет с широкой, почти что добродушной улыбкой: — Ты сегодня чудесно выглядишь. Тэхён медленно поворачивает голову. Он смотрит сначала на парня, потом на Чонгука. Чонгук переводит на секунду взгляд на Тэхёна, будто проверяя, слышал ли тот. На Чонгуке помятый мукой фартук, обычная серая футболка и джинсы с потёртыми коленями. Ничего чудесного. Но комплимент от кого-то, кроме лектора по безопасности пищевых продуктов, греет душу, как чашка горячего какао. Чонгук улыбается, чуть смущённо, и отвечает: — Спасибо. Тэхён возмущённо выдыхает. Резко он наносит парню лёгкий, но увесистый пинок под зад. Потом мрачно сверлит взглядом, в котором нет ни капли привычной деловой отстранённости. Только чистая, концентрированная досада. — Ты чем на работе занимаешься? Флиртом? — голос низкий и ровный, но в нём слышится сталь. Работник, пунцовея, мгновенно опускает голову. — Извините, господин, — бормочет он и, не дожидаясь повторения, практически выскакивает из кухни с коробкой пышек. Тэхён раздражённо фыркает, поправляя идеальный рукав пиджака. — Он звал меня на свидание, — Чонгук констатирует тихо, наблюдая за реакцией. Он чувствует странное, щекочущее нервы любопытство. Тэхён резко поворачивается к нему. — Это тебя беспокоит? — спрашивает он. Его глаза сужаются. — Мне не мешает, — пожимает плечами Чонгук. — Он вежливый. — Мои люди не должны себя так вести, — отрезает Тэхён. — Я ему напомню про субординацию и манеры. — Да не надо, — Чонгук хмыкает, скрывая улыбку. — А вдруг он мне понравится? Пора бы и спать с кем-то временами. — Ещё чего, — Тэхён цокает языком. Звук получается резким и недовольным. Он выглядит так, будто только что обнаружил таракана в идеально упакованной коробке дорогого печенья. Потом его взгляд снова падает на дешёвый телефончик и то, как Чонгук пытается сфотографировать только что собранный многослойный тортик. Картинка получается зернистой и жёлтой. Чонгук провожает его уходящую спину многозначительным взглядом. В воздухе повисает недоговорённость, густая, как хороший заварной крем. На следующий день Тэхён появляется снова. И в его руке не коробка для выпечки, а маленький чёрный пакет. Он молча вытряхивает из него на стол новенький, тонкий, дорогущий смартфон с огромным экраном и, как тут же выясняется, прекраснейшей камерой. — В интересах твоего диплома повара-кондитера, — Тэхён говорит спокойно, откашливаясь. — Для портфолио. Нужны качественные фотографии. Но это, — он тычет пальцем в блестящий корпус, — мой телефон. Одолженный тебе. На временное пользование. Увижу там сохранённый номер того сопляка — обоих пристрелю. Его за неподобающее поведение. Тебя — за глупость. Понятно? Чонгук смотрит то на телефон, то на абсолютно серьёзное лицо Тэхёна. Потом не может сдержаться. Он смеётся. — Понял я, понял, — выдыхает он. — Спасибо. — Да, — Тэхён кивает, принимая благодарность как должное. Его взгляд говорит: «Правильно мыслишь». — Ты должен благодарить. Это инвестиция в качество моих будущих чизкейков. Он поворачивается, чтобы уйти, но Чонгук ловит его взгляд в отражении чёрного экрана нового телефона. И в этот миг для него всё становится кристально ясно, как идеально откалиброванный термометр для сахарного сиропа. Ревнует. Обыкновенно, по-хозяйски, абсурдно, но ревнует. И эта мысль греет Чонгука куда сильнее, чем любой комплимент.

***

Чонгук заканчивает с работой ночью. Последние противни моет, последние миски убирает. Кухня сияет стерильным блеском, пахнет цитрусовым моющим средством и остывшим печеньем. Он собирается выйти за едой в круглосуточный магазин через дорогу, запирая дверь на ключ, как чёрная машина беззвучно останавливается у самого тротуара. Окно со стороны водителя опускается. Тэхён выглядывает, его лицо в тени подсвечено лишь тусклым светом фонаря. — Это домашние треники? — спрашивает он, и его взгляд медленно скользит по просторным штанам Чонгука. — Ты ночуешь здесь? Чонгук вздрагивает от неожиданности и поворачивает голову. Вид у Тэхёна не грозный, а скорее озадаченный. — Мне тут нравится, — пожимает плечами Чонгук. — Тихо. И духовка рядом. Тэхён выглядит удивлённым и задумчивым. Он молчит пару секунд, будто обрабатывая эту информацию. «Ночую рядом с духовкой». Потом щелчок. Он открывает дверь машины изнутри, приглашая жестом сесть рядом. — Едем ужинать. — Опять министров доводить до ручки? — Чонгук закатывает глаза, но усталость берёт своё. Он без возражений заходит в салон, с лёгким стоном расслабляясь на мягком кожаном сиденье. Запах дорогой кожи и парфюма Тэхёна мгновенно вытесняет запах моющего средства. — Просто поедим, — говорит Тэхён, глядя на дорогу. Машина плавно трогается. — Тебе скучно одному кушать? — уточняет Чонгук, глядя в тёмное окно на проплывающие огни. — В последнее время мне нравятся беседы с тобой, — признаётся Тэхён неожиданно просто. — Это… успокаивает. Не надо думать о подводных камнях. Ты не пытаешься меня обмануть или что-то выведать. — Вот как, — Чонгук кивает с лёгкой, едва уловимой улыбкой. В груди что-то тепло щекочет. Они приезжают в ресторан. Тот самый, куда в трениках не пускают. Тэхён выходит первым. Солидный, блистательный с головы до ног в идеальном костюме, его присутствие само по себе. Чонгук вылезает следом, в своей мятой футболке и серых трениках. Он видит, как у входа замирают швейцары и хостес, и просто кивает им в сторону Тэхёна. Мол, я не бомж, я с ним. Им выделяют столик в уютном углу. Чонгук с интересом погружается в меню, изучая цены, от которых у него слегка кружится голова. Тэхён не смотрит в меню. Он смотрит на Чонгука. — Я исчезну на парочку месяцев, — говорит он ровно, как о погоде. — Понятно, — Чонгук звучит беспристрастно, переводя взгляд на раздел «Паста». Его сердце почему-то делает негромкий, глухой удар где-то в районе желудка. — Тебе не интересно, куда я собрался? — переспрашивает Тэхён. В его голосе лёгкое, едва слышное раздражение. — Это твоё дело. Моё дело — готовить десерты и сдавать модуль по безопастности продуктов, — отмахивается Чонгук, но чувствует на себе пристальный взгляд. — Спроси, — настаивает Тэхён. — Что? — поднимает глаза Чонгук. — Куда я собрался. Спроси, — повторяет Тэхён, и в его тоне слышится не приказ, а скорее требование участия. — А, — Чонгук понимает его. Он откладывает меню и смотрит Тэхёну прямо в глаза. — Ладно. Почему тебя не будет? Куда ты пропадёшь? Тэхён выдыхает, будто дождался чего-то важного. Он даже откидывается на спинку стула. — Я нашёл хирурга. Его уволили из больницы за халатность. Надо завербовать, пока не перехватила чужая организация или пока он не спился окончательно. — Ого, — Чонгук медленно кивает, понимая всю значимость события. Получить в своё подполье врача — это не просто «органы продавать». Это гарант качества, солидности и выживания. Целый новый уровень. — Поздравляю. Серьёзное приобретение. — Спасибо, — Тэхён выдыхает облегчённо, и на его лице на миг появляется что-то вроде гордости. Он делится важной новостью, и она принята. — Значит, можно уже органы продавать? — Чонгук спрашивает спокойно, возвращаясь к старому предложению. Он даже делает вид, что изучает своё меню. — Я бы отдал почку. В уплату долга. Это же быстрее, чем семь лет чизкейков. Тэхён замирает. Он выглядит так, будто что-то в расчётах резко изменилось. Сдвинулось с мёртвой точки. Он медленно, очень медленно качает головой. Его лицо становится непроницаемым, но в глазах, в этих медовых, всегда расчётливых глазах, мелькает что-то совершенно новое. — Мы не будем тебя резать, — произносит он тихо, но так, что каждый звук отливается в бронзу. — Почему? — спрашивает Чонгук, хотя ответ он уже видит. Видит в этом взгляде, который стал слишком пристальным. Босс мафии уже не может его отпустить. Ни за долг, ни за почку, ни за что. В его глазах не жалость, а чистый страх его потерять. Страх, который он сам, вероятно, ещё не до конца осознал, но уже впустил внутрь и оброс им, как панцирем. — Не будем и всё, — повторяет Тэхён. Его голос становится спокойным и твёрдым. — Я не буду объяснять, почему. — Понятно, — Чонгук улыбается. Широкая, почти беспечная улыбка расцветает на лице. Он чувствует, как эта твёрдость, этот необъяснимый отказ согревают его изнутри куда сильнее, чем любой комплимент или дорогой телефон. — В таком случае… я хочу фриттату с трюфелями. И спаржей. — А мне пасты с морепродуктами, — кивает Тэхён, ловя взгляд подошедшего официанта. — Десерт? — вежливо интересуется официант после того, как принимает заказ. — Нет, — Тэхён качает головой, и его взгляд снова находит Чонгука. В уголках губ играет что-то вроде улыбки. — У нас уже припасён десерт, верно? — Да, — Чонгук отвечает спокойно, отхлёбывая воду. — Я отправил твой заказ Хосоком. Но мне бы хотелось тут тоже что-нибудь сладкое. Для атмосферы. — Забудь, — Тэхён отрезает. Он складывает салфетку аккуратным треугольником. — Ты едешь со мной. Ко мне. Сегодня. Это не обсуждается. Он говорит это не как предложение. И даже не как приказ. Это констатация факта. Нового правила. Вот так у них теперь значит. Без объяснений. Без договора. Чонгук поправляет свои треники под столом, чувствуя, как лёгкая дрожь пробегает по спине. Проблема ли, что какая-то криминальная шишка в тебя влюбляется? Ну, наверное, да. Это нездорово, опасно и абсолютно, катастрофически абсурдно. Но, откусывая хрустящий хлеб и глядя на решительный профиль Тэхёна, который уже обсуждает с сомелье вино, Чонгук чувствует в груди не панику, а странную, тихую нотку глубокого удовлетворения.

***

У Тэхёна дома голые стены, скучная, функциональная мебель, аккуратный ряд костюмов в шкафу-купе и огромное, пустое пространство в гостиной. Ни телевизора, ни дивана, ни ковра, ни каких-либо уютных декоративных вещей. Всё по минимуму. Как будто здесь не живут, а лишь временно располагаются штабом. Даже воздух кажется стерильным и лишённым запахов. Чонгук рассматривает всё это с немым любопытством, медленно проходя по периметру. Он касается ладонью гладкой стены в том месте, где у нормальных людей висит картина или семейная фотография. — Тебя ограбили? — спрашивает он наконец, но шутка звучит приглушённо в этой пустоте. Тэхён, снимающий пиджак, останавливается. Он поворачивается, и его лицо не выражает ничего, кроме холодной практичности. — Нужно всегда быть готовым к обыску, — отвечает он неожиданно серьёзно. — Чтобы не к чему было придраться. Ничего личного. Чонгук кивает, понимая. Это не дом. Это бункер. Он смотрит на Тэхёна, и в голове рождается новый вопрос. — А как ты меня объяснишь в своей квартире, если такой обыск случится? Я же явно не вписываюсь в интерьер «ничего личного». — Мм… — Тэхён недолго думает, его взгляд скользит по фигуре Чонгука в трениках и футболке. — Мой парень. С которым мы только что познакомились и планируем провести ночь. Всё просто, правдоподобно и не требует деталей. — Аргумент, — Чонгук принимает ответ, мол, умно придумано. Тэхён наливает им в кухне зелёный чай для десерта. Чонгук достаёт из коробки свои пончики с заварным кремом. Он пробует один, облизывая сладкие пальцы, оценивая консистенцию. Тэхён тоже ест молча, и по тому, как быстро исчезает пончик, и как он тянется за вторым, ясно, что он удовлетворён. — Что ты хочешь делать в будущем? — спрашивает Тэхён вдруг, отпивая чай. Взгляд прикован к Чонгуку, а не к пончику. — Я уже говорил, — пожимает плечами Чонгук. — Кондитерская. Нормальная карьера. Обычное человеческое счастье. Потом, может, найду хорошую девушку. Заведу собаку. И заживу. Тэхён кладёт ложку на блюдце с тихим звоном. — Отсекай всё, что после «счастье». Девушку, собаку… это лишнее. Я могу дать тебе средства на кондитерскую. В кредит. Без расписки. — Нет, — Чонгук сразу качает головой. — Я не полезу в новые долги. Особенно к тебе. — Я не буду брать проценты, — настаивает Тэхён. Голос звучит почти что убедительно. — Нет. — Я не буду приходить вытряхивать долг. Можешь в своём темпе отдавать. Или работать на меня и раздавать десерты моим людям. Так же, как сейчас. Ты будешь… повязан со мной ещё надолго. Но будешь делать то, что любишь. И будешь счастлив. Я это обеспечу. Чонгук смотрит на него. В глазах нет благодарности. Только усталая горечь. — Такое себе счастье — служить бандитам и закончить на этом свою жизнь. Это не свобода. — Ты рассчитывал на что-то большее? — спрашивает Тэхён. В его тоне не насмешка, а искреннее любопытство. — Думаю, я мог бы этого добиться сам, — тихо, но твёрдо говорит Чонгук, поджимая губы. — Хватит манить меня к себе, Тэхён. Я и так еле держусь. Слабохарактерность у нас, видимо, наследственное. Отец не может отказаться от бутылки, а я… не могу тоже. Не может тоже… что? Чонгук не пьёт. У него другая зависимость. Тэхён вздыхает. Он ничего не говорит. Но его глаза, эти проницательные медовые глаза, изучают позу Чонгука, сжатые плечи, взгляд, устремлённый в пустую чашку. И Тэхён тут же спешно говорит: — Ты не такой, как отец. Он бы ради тебя и пальцем не пошевелил. А ты… ты шевелишься. Ты борешься. Даже сейчас. — Ты его не знаешь, — бурчит Чонгук, отводя взгляд. — Я знаю тебя, — парирует Тэхён. — Ты жил в ужасных условиях. По его вине. Родители должны обеспечить детям лучшую жизнь, а не становиться их самым большим долгом. — Твои тебе тоже обеспечили? — вырывается у Чонгука защитная, колкая реакция. Тэхён замирает. На его лице на миг не остаётся ни одной маски. Только пустота, похожая на пустоту его квартиры. — Обеспечили. Но я бы не назвал себя счастливым, — произносит он наконец, и это звучит как приговор. — Вот именно, — говорит Чонгук. Голос дрогнул. — С тобой, в этой жизни… вряд ли будет хорошо. Я это понимаю. Мне нужен нормальный путь. Без обысков, без крови на щеках, без вытряхивания денег из министров. Тэхён не отвечает. Он просто кивает. Коротко, резко. Принимает этот вердикт. Ложатся они на кровати вдвоём. Чонгук после пары минут внутренних ломаний, приняв душ и натянув чужую, слишком большую футболку Тэхёна. Он лезет под холодное одеяло, и тут Тэхён, уже лежащий на спине, вдруг притягивает его к себе. Не грубо, но властно. Обнимает за талию, прижимая спину Чонгука к своей груди. Движение неожиданное, но без намёка на похоть. Скорее, как будто он фиксирует что-то ценное на месте. — Я оставлю тебе ключи, — говорит Тэхён прямо в затылок. Дыхание тёплое. — Всё равно тут будет пусто. Можешь приходить, если захочешь. Готовить. Спать. — Ясно. Спасибо, — Чонгук сглатывает. Ему доверяют ключи. Это доверие тяжелеет в желудке комом. — А рука на заднице обязательна? Тэхён не убирает руку. — Вдруг полицейский войдёт прямо сейчас, а я как смогу убедить, что у меня тут возлюбленный, если я тебя даже не обнимаю? — голос звучит разумно, но Чонгук слышит в нём отголосок той же слабохарактерности, о которой только что говорил сам. Чонгук закатывает глаза в темноте. Но он смеётся. Тихим и сдавленным смешком. Он касается тёплой и тяжёлой руки Тэхёна, лежащей на его животе, и, странным образом, расслабляется. И засыпает. Быстро и глубоко, как не спал уже давно. А утром его нет. Рядом лишь смятая простыня и холод. На кухонном столе лежат ключи и записка с подчерком, похожим на клинок: «Несколько месяцев. Не делай глупостей». Больше ничего. Чонгук стоит посреди пустой гостиной, держа ключи в руке. Солнечный свет, падающий в большие окна, лишь подчёркивает безжизненность этого пространства. Он просто будет ждать. Не потому что обещал. Не потому что должен. А потому что какая-то часть его, та самая слабая, наследственная часть, уже смирилась с тем, что его путь к «нормальному счастью» почему-то пролегает через пустую квартиру мафиозного босса, который уехал вербовать халатного хирурга и оставил ему ключи. И это, чёрт побери, самая абсурдная и самая тёплая мысль за последние годы.

***

Чонгук готовит по утрам. Встаёт с чужой, но уже своей кровати, заваривает кофе и делает завтрак. Простые яичницы, тосты. Уходит на учёбу. Приходит днём. Готовит теперь не только для бандитов, но и экспериментирует для себя. Уходит в библиотеку. Приходит в кафе и готовит там, по графику. К нему приставили кого-то вроде помощника. Молчаливого парня, который раздаёт заказы и принимает новые. Жизнь идёт чередой. Ритмично, почти механически. Чонгук ночует в квартире Тэхёна. Потихоньку, как моллюск, обрастает ракушками-вещами. Ему неуютно с голыми, стерильными стенами, поэтому он вешает на скотч флаеры из разных забегаловок, создавая что-то вроде навязчивого перформанса о том, насколько много фастфуда он потребляет в отсутствие домашней еды. В душевой стоят два средства для мытья: одно пахнет пеплом, сандалом и чем-то металлическим. Тэхёном. Другое, с запахом огурцов… его, Чонгука. В комнате висит их общая одежда. Чонгук бесстыдно носит его старые футболки, потому что они мягкие и пахнут тем же, что гель для душа. Он приносит портативную колонку, чтобы слушать музыку, пока готовит. Стирается тут же, в стиральной машине, которая гудит раз в три дня. В хорошем, безопасном месте и сон становится нормальным. Глубоким, без подёргиваний. Даже учёба протекает хорошо. Голова не забита мыслями о том, что отец сегодня украдёт или продаст. Иногда Чонгука подвозят от дома Тэхёна до колледжа и обратно. Чёрные машины появляются как по расписанию. Его никто не трогает. Ни хулиганы, ни кредиторы отца, ни даже любопытные взгляды не задерживаются на нём надолго. Изредка он перекидывается парой слов с кем-то из банды. Но все они выдерживают между ними невидимую, но ощутимую границу. Видимо, им строго-настрого запретили касаться Чонгука, раз они даже шарахаются от случайного прикосновения, как от удара током. Холодильник у Тэхёна всегда набит продуктами. Хосок за этим следит так же тщательно, как раньше следил за выплатами. Это и стало жизнью Чонгука в последние месяцы. Он живёт в этом комфорте, в этой предсказуемости, в этой странной безопасности. И всё идёт так хорошо. Нет мыслей о долгах. Давнее, изматывающее беспокойство об отце покинуло голову, уступив место рецептам и конспектам. Но однажды вечером, лёжа на широкой кровати и глядя в потолок, Чонгук вдруг чувствует это. Чётко и ясно, как удар ножа по глазури. Он скучает. Скучает по Тэхёну. Не по безопасности, не по холодильнику с едой. А именно по нему. По его абсурдным, вывернутым наизнанку фразам, которые изобличали суть вещей. По хищному, оценивающему взгляду, который видел насквозь, но почему-то не спешил разрывать добычу. По той редкой, кривой ухмылке, которая меняла всё лицо. По его большим, тёплым рукам, которые ложились на талию или голову собственнически, без спроса, как будто помечая территорию. Особенно в те моменты, когда Тэхён «показывал» его каким-нибудь новым должникам, вкладывая в голос намёк на что-то грязное и опасное, мол, «на его месте мог бы быть ваш сын, подумайте». Это было нехорошее, токсичное чувство. Чувство быть вещью, аргументом, разменной монетой. И почему-то именно по этому чувству он скучает острее всего. Потому что в нём была адреналиновая искра, которого сейчас так не хватает в идеально налаженном быту. Чонгук закрывает глаза. Мысль приходит сама, окончательная и неоспоримая. Чонгук теперь действительно похож на Белль. Потому что он, против всей логики, здравого смысла и собственных планов на нормальную жизнь влюблён в своё Чудовище. И тишина в этой пустой, постепенно наполняемой его вещами квартире, звучит теперь не как покой, а как самое громкое в мире признание.

***

Тэхён возвращается под утро. Тишина в его квартире… Не та, стерильная, к которой он привык. Она другая. Наполненная. Он замирает на пороге, вслушиваясь. Его взгляд натыкается на стену. На ту самую голую стену, что всегда была символом готовности к бегу. Теперь она пёстрая, залепленная какими-то бумажками на скотче. Он подходит ближе, щурится. Флаеры. Дешёвые, кричащие флаеры забегаловок. Его губы сами собой растягиваются в улыбку. В кухне кто-то загрузил посудомойку. Стоит лёгкий запах сладкой выпечки и кофе. Тэхён медленно снимает пальто, потом пиджак, чувствуя, как с плеч спадает не только вес одежды, но и какая-то иная, смертельная тяжесть последних месяцев. Он заходит в спальню на цыпочках, уже зная, кого увидит, но всё равно замирает. Причина всего этого беспорядка. Чонгук. Лежит, свернувшись калачиком, в одной из его старых, мягких футболок и в одних трусах. Скромно устроился на самом краёшке широкой кровати, будто оставляя всё остальное пространство нетронутым, незанятым. На тумбочке дешёвая колонка, книжка с рецептами, кружка в виде улыбающегося пончика. Уют. Это слово возникает в голове Тэхёна, как незнакомый, диковинный зверь. Оно материализуется в виде спящего парня, флаеров, этого запаха еды. И оно так сильно, так осязаемо бьёт ему в грудь, что он невольно хватается за сердце. Не от боли. От тесноты. От того, что внутри внезапно становится слишком много чего-то тёплого, неуместного и давно забытого. Он подходит к кровати, и его накрывает странная, почти нелепая мысль. Его ждали. Здесь. В его логове. И ему дико, до головокружения приятно думать, что так может быть всегда. Что этот человек может всегда так его ждать. — Привет, — выдыхает Тэхён, наклоняясь к нему. Тень падает на лицо Чонгука. Он нависает над ним, а потом, почти падая, опускается сверху, обнимая. Нежно, но с той самой собственнической силой, что теперь кажется не угрозой, а обладанием. Его лицо зарывается в шею Чонгука, он вдыхает запах своего геля для душа, смешанный с чем-то другим, неуловимо сладким. С самим Чонгуком. — Тэхён? — голос хриплый от сна. Чонгук просыпается, хмурясь, но не вырывается. Его тело сначала напрягается, а потом, узнав тяжесть и запах, обмякает. — Да, это я, — шепчет Тэхён прямо в его кожу, чувствуя, как под губами бьётся сонный пульс. — От тебя кровью пахнет, — бурчит Чонгук, но руки медленно поднимаются и неуверенно ложатся на спину Тэхёна. Не отталкивает. — А от тебя — мной, — парирует Тэхён, и голос звучит приглушённо. Он отрывается, чтобы посмотреть на него. — Я, конечно, дал ключи, но ты прям зарылся тут, как в нору. Он говорит это так, будто осуждает. Слегка хмуря брови, делая строгое лицо. Но это не так. Совсем не так. В каждом слове, в каждом звуке есть неудержимый, дикий восторг. Ему нравится это. Ему нравится до одури. Его крепость захвачена без боя, и он счастлив капитулировать. — Извини, — бормочет Чонгук, воспринимая слова буквально. Он начинает приподниматься и отводит взгляд. — Сейчас оденусь и уйду. Освобожу место. — Нет-нет, — Тэхён тут же прижимает обратно к кровати. Весом своего тела, своими руками. Он смотрит на него сверху вниз так пристально, так голодно, будто пытается наесться этим видом на годы вперёд. Чонгук краснеет под этим взглядом, но не от страха. Губы приоткрываются, глаза широко смотрят ему в глаза, в эти медовые глубины, где теперь плещется что-то неуправляемое. — Никуда не уходи. — Он делает паузу, переводя дух. Голос смягчается, становится бытовым, как будто они обсуждают погоду. — Приготовлю завтрак. Что хочешь? — Только не человечину, что бы там ни припас тебе твой новый хирург, — отвечает Чонгук в привычной, сухой, ироничной манере. Но уголки губ дрожат, пытаясь сложиться в улыбку. Тэхён хмыкает. Глубоко, с вибрацией в груди. И этот звук, эта реакция — последняя капля. Он больше не может. Он наклоняется. Медленно, давая время отпрянуть. Но Чонгук не отталкивает его. Он замирает, и взгляд становится ясным. Тэхён целует его. Просто целует. В губы. Нежно, почти неуверенно сначала, а потом увереннее, глубже, чувствуя, как тот отвечает. Это не яростный захват. Это встреча. Долгая, тихая, изматывающе нежная в своей непредсказуемости. Они не обсуждали этого. Никогда. Не было разговоров о чувствах, о долгах, об условиях. Это просто случилось. Здесь, в этой постели, среди флаеров и запаха крови, смешанного с запахом дома. И это было не за какие-то долги. Не в счёт оплаты. Не как часть сделки. Это было бесплатно. Когда Тэхён наконец отрывается, чтобы перевести дух, он видит в глазах Чонгука не шок, не страх, а ту же самую, зеркальную тесноту. Ту же нехватку воздуха от чего-то слишком большого, что ворвалось внутрь. — Значит, я всё-таки тебе подхожу? — шепчет Чонгук, и голос дрожит. — Кормить, лелеять и потрахивать временами. — Заткнись, — хрипло говорит Тэхён, но это звучит как «да». Как «подходишь больше, чем кто-либо». Он снова целует его, уже не скрывая голода, уже не пытаясь это назвать или объяснить. Объяснения подождут. Сейчас есть только этот момент, этот уют, это тепло и… смех Чонгука, который в голове Тэхёна звучит эхом.

***

Чонгук невольно, но получил статус. Никаких официальных титулов, никаких разговоров «о нас». Тэхён не называет их отношения хоть какими-то словами. Для других он просто называет Чонгука «своим». Как хороший нож, как надёжный автомобиль, как просторная квартира с голыми стенами. Только интонация при этом какая-то другая. Не собственническая, а заявляющая. Хосок как-то решил выудить правду. Притащил отчёты, а сам уставился на Чонгука, который у окна, на новеньком коврике, делает заметки, лёжа на животе и беззаботно болтая ногами в воздухе. — А он уйдёт? — тихо спрашивает Хосок, указывая подбородком. — Нет, — тихо, но чётко, чеканит Тэхён, даже не отрываясь от бумаг. — Ох, — хмурится Хосок, понижая голос до шёпота конспиратора. — Ты принял его тело в уплату долга? Наконец-то? А то мы все гадали. — Нет, конечно, — Тэхён отвечает с громким цоканьем языка, выражающим всю глубину презрения к этой идее. — Он мой… — он замолкает, ищет слово. — Мой… — Что «мой»? Закончи мысль. — Нет окончания, — отрезает Тэхён, и в его глазах вспыхивает что-то твёрдое. — Просто мой. Принадлежит мне. Его существование тут законно. — Надолго? — не унимается Хосок. В глазах плещется неподдельное любопытство. — Пока мне не надоест, — бросает Тэхён стандартную, отработанную фразу. — Понятно, — Хосок хлопает по плечу с театральным вздохом. — Брат, любовь… она всегда про потери. Рано или поздно. — Он говорит это пафосно, как цитату из плохого гангстерского фильма, и тут же сам срывается на смех, когда Тэхён закатывает глаза к потолку. — Ладно, ладно. А как у вас с постелью? Он хоть хорош в сексе? А то худой и форм как таковых как будто бы нет… — Уйди, — рычит Тэхён и, не церемонясь, пинает Хосока под зад. Выпинывает из квартиры под его сдавленный хохот, хлопает дверью и возвращается в гостиную. Чонгука даже этот диалог не сдвинул с места. Он целиком в своих формулах и температурах выпечки. Тэхён не дёргает его. У Чонгука экзамен. Он просто идёт на кухню, заваривает зелёный чай, наливает в любимую кружку Чонгука и молча ставит рядом с ним на коврик. Не напоминает о готовке в кафешке и голодающих работниках. Пусть поголодают без десертов хотя бы один день. Экзамен Чонгука важнее. Тэхён отдыхает. По-своему. Заботится о спокойствии Чонгука. Это его новая, самая важная работа. А вечером случается чудо. Дверь распахивается, и Чонгук влетает в квартиру. Он сдал. Это читается во всей позе и блеске глаз. Он сразу заходит в комнату, бросает сумку в сторону со словами, которые звучат не как просьба, а как приказ: — Лежи. Тэхён, чистивший на кровати пистолет, замирает. Он откладывает разобранное оружие в сторону, даже не успев убрать его в сейф. Чонгук подходит к кровати и без лишних церемоний седлает его, садясь прямо в пах, обхватывая бёдрами. Тэхён слегка кряхтит от неожиданного веса и давления, но тут же затихает, подчиняясь. Его руки инстинктивно ложатся на бёдра Чонгука. — Я сдал, — говорит Чонгук. — Осталась дипломная работа и всё. Выпуск. Я почти свободен. Он выдыхает это слово «свободен» прямо в лицо Тэхёна, а потом наклоняется и целует его. Глубоко и властно. Тэхён обнимает его за бёдра крепче, улыбаясь в этот поцелуй. Когда они разъединяются, Чонгук бормочет: — Может, сходим в кафешку? Наготовим эклеров? Я только что на входе слышал, что они ноют уже неделю. — Эй, — Тэхён хмурится, и в его глазах зажигается тот самый хищный, собственнический огонёк. Его руки скользят под футболку Чонгука, прижимая ещё ближе. — Только я сегодня получу свой десерт. — Эгоист, — обвиняет Чонгук, но облизывает губы, но в глазах нет ни капли протеста. — Принимаю, — спокойно соглашается Тэхён. — Это плохо. Недостойно босса. А теперь… дай мне мою обещанную сладость. Чонгук отвечает действием. Он двигается на нём, тёплый и уверенный, заставив босса мафии громко охнуть от неожиданной смеси нежности и натиска. Чонгук залезает руками под его футболку, касаясь горячей кожи, и хмыкает прямо в губы: — Предупреждаю. Я, хоть и хилый на вид… довольно выносливый. — Видимо, я тебя недооценил, — хрипло признаётся Тэхён, и это больше, чем признание в постели. Он понимает, что это действительно так. При первой встрече у них не было ничего друг о друге. Чонгук стоил для него всего ничего. Просто кондитер-недоучка, прилагавшийся к долгу непутёвого отца. Но потом он приобрёл грани. Характер. Историю. Их общую историю. Тэхён сейчас понимает, что недооценил его с самого начала. И сейчас он должен расплачиваться за эту ошибку. Как если бы он случайно вкусил что-то редкое и бесценное, что ещё даже не успел купить, не успел сделать по-настоящему своим. И этот долг Тэхён будет возвращать Чонгуку всю жизнь. И, честно говоря, в чём все эти дешёвые романы никогда не врут… так это о любви босса мафии. Потому что если уж такой человек полюбит, то это надолго. Чонгук после этого вряд ли расстанется с ним одним сообщением. Тэхён тянется к пистолету, осторожно откладывая подальше от кровати. Весь мир со своими долгами, министрами и халатными хирургами может подождать. Сейчас единственный актив, самая ценная и недооценённая инвестиция, требует полного и безраздельного внимания. И Тэхён с радостью, впервые в жизни не считая процентов, идёт на эту сделку, потому что прекрасно понимает — окупится сполна.