Боюсь сказать

Они редко виделись на учебе. Редко, но метко. Обычно это были случайные мимолетные встречи по укромным уголкам без лишних глаз, ушей и отвлекающих факторов. Только они вдвоем и тесная кабинка мужского туалета, темный угол под дальней лестницей, пустующая лаборантская после урока химии. Зато взаимодействие вне школьных стен было тесным, интимным и очень смущающим. Для Джаста точно. Их квартиры находились аккурат напротив друг друга — соседние двери, один подъезд, один этаж, общий пролет со сквозящей форточкой и умирающим фикусом-пепельницей. И Алфедов находил это хорошим поводом жить не у себя, а перебраться к своему новоиспеченному парню. Закрытому, самовлюбленному, грубому хикке, задротящем в игры про приграмированние, само програмированние и дрочащему на джаву и си-плюс-плюс, если не на что-то типа питона. Алфедов не разбирался. Он жил свою гуманитарно направленную жизнь, вдыхая свежий воздух и трогая траву, переодически рассуждая на темы насущные и задавая всем вокруг филосовские вопросы о смысле жизни, бренности бытия и о том, что же все таки лучше к рыбе — гречка или кус кус. Они были близки. Вещи Джаста лежали на отдельной полке дома у Алфедова, а у самого Алфедова в чужой квартире была собственная полка в холодильнике. Общие переживания о будущем, о семье, о своем месте в обществе действительно сплотили их. Но это не точно. Просто тянуло их изначально друг к другу. Вот так, как по щелчку пальца, прицепились один за другого взглядами, пока общие знакомые лезли друг на друга с кулаками, и задохнулись. Задохнулись от понимания, что уже никуда не денутся. Заобщались, быстро признались, помялись, а потом поизошел взрыв. Сверхновая, зарождение жизни, ошибка в длинном коде, пока интерфейс программы указывает на поломку тонкой красной линией. Первый поцелуй был спонтанным. Второй пошел за первым, а затем третий, четвертый и так до двеннадцати — Джаст считал. Считал и таял, терялся под чужим рьяным напором, холодными бледными руками, длинными волосами, лезущими в глаза и тем самым взглядом. Алфедов смотрел так, как никогда никто на Джаста не смотрел. Зато теперь смотрит часто, даже слишком. Когда они целуются, обнимаются, лежат рядом и смотрят смешные видео, хотя на самом деле это все — лишь фон для тех самых взглядов. Ведь Джаст сильно и не отличался. Тоже смотрит по-особенному, стараясь всю нежность вложить, всю симпатию, рвение, трепет и тепло, надеясь, что Алфедов понимает, что именно он вкладывает в эти взгляды. Потому что сам Джаст понять не может. Он просто не разбирает все эти малейшие движения зрачков, поддергивания пальцеы и дрожь в чужих коленях. Он увлечен самим Алфедовым — его отзывчивой, слегка экстравертной и заносчивой, мягкой на ощупь и такой завораживающей натуре. Увлечен быстрой речью о чьих-то там правах, резкими матами, вьющимися на затылке кудрями, перетекающими в чужой голове мыслями. Джаст был увлечен Алфедовым. Целиком и полностью. Алфедов был увлечен Джастом. Его манила чужая комната — неидеальная, с постерами, кучей книг вразнобой, пылью на шкафу и полным беспорядком в, кучей хлама под кроватью и неизменно чистым столом. Манили чужие руки, смуглая кожа, шея, обоженные предплечья и слегка оттопыренные уши. Восхищали чужие ум, старательность, избирательная грубость и искреннее стремление быть нежным с ним — Алфедовым. Пусть он сам этого и не заслуживал. За свое лицемерие, поддатливливость, эмпатичноть и истеричность. Не заслуживал ничего из того, что Джаст так старательно вкладывал свои взгляды, их поцелуи и быстрые ужимки по укромным местечкам. Просто не заслуживал. Ведь Джаст заслуживал весь этот мир в самом утопичном представлении из всех возможных. Ту выглаженную, вылизанную, выдроченную, выдресерованную картнку из романтических фильмов без смертей, печали, апокалипсиса и неизбежного тлена. Эту картинку хотелось воссоздать для Джаста, приподнести на идеальном блюдце с ровной голубой каемкой и накормить ею с золотой именной ложечки. Вседь Джаст заслуживал этого в миллиарды, уденцилионы, гуголы раз больше, чем сам Алфедов, что вооброжал о собственной смерти в одиночестве своей комнаты. Комнаты пустой, без всех тех заметок, записок, постеров, книг на полках и беспорядка в шкафу. Комнаты — личной камеры смертника, содержащего одного единственного заключенного своим безнадежным существованием осуждённого. И палачем его был бы Джаст — любимый, яркий, не затыкающийся на едине с ним, такой ласковый и нежный в своих прикосновениях к волосам, лицу. Самый-самый в этот промерзлый год. Когда Джаст впервые за все время их отношений заходит к Алфедову в комнату — удивляется выверенному порядку под кантик, филосовской литературе по алфавиту, отсутвию пыли, мусорного ведра и любой зелени, которую Алфедов так любил в чужой квартире. Он удивился всему, что так и кричало о перфекционизме, удивился стопке наличных в белом конверте в ящике стола и ручкам, разложенным по цветам там же. Удивился отстутвию цвета — все белое и черное, а что не подходило — было спрятано в белые и черные коробки. Именно там он нашел те самые милые открытки, заготовленные специально для него, розовый картон, яркую красную помаду и набор ярких блесток. Проявления всей той необъятной любви, что показывал его парень были спрятаны подальше от чужих глаз, от постороннего вмешательства, от громкого шума, от любопытных сплетен. И это душу грело. Грело несущуствующюю Джастову душу, которой он лишился за свои навыки, за свою грубость и бесстрастную прямолинейность. Лишился и даже не был поначалу расстроен своим наступившим одиночеством. А оно пожирало разум, заставляя двигаться дальше — доказывать, что он чего-то достоин, кроме комиксов, просмотра и перепросмотра южного парка, коллекционирования умений пронраммировать уже на любом из доступных ему языков. Он был бы достоин Алфедова, есди был бы хоть чуточку лучше. Общался бы не стремя людьми, не посылал бы прохожих, улыбался бы детям на удице и не боялся сказать то, что чувствует. Но всё это не имело значения, когда на ночной прогулке в разгар комендантского часа Алфедов так нежно касался его. Трогал, гладил, обжигал собой, целуя как в последний раз. В свете фонаря он казался волшебным, неестественным, струящейся магией, утекающим моментом. И Джаст боялся этого как поломки одного из своих экранов — прижимал парня к себе ближе, впиваясь в чужую поясницу сквозь утепленное пальто, прикусывал в передышке чужую нижнюю губу и опускал голову на чужое плечо. —Я люблю тебя.