my god, my universe

      Яркий, почти безжалостный солнечный свет бил в высокие витражи церкви, такого было много, что даже в глазах рябило. Где-то снаружи, за толстыми стенами, слабо щебетали птицы, нарушая утреннюю тишину. День выдался на удивление тёплым для такой стылой, бесснежной зимы.              И всё же в церкви в такой ранний час был один лишь Чон У. Как, впрочем, и всю прошлую неделю. Сок Юн приходил в своё обычное, размеренное время, но Чон У постепенно приучил себя являться всё раньше и раньше, пока не стал открывать тяжёлые двери в предрассветной синеве.              Он пытался убедить себя, что это нужно лишь для перемены. Для новой точки отсчёта. Для чего-то, что смоет с него, как скверну, всё случившееся за эти несколько дней.              Сразу после того, как он вырвался из своей квартиры тогда, он решил, что должен убраться как можно дальше от Мун Чжо. Но, оглядывая этот сонный городок, родные места Чжи Ын, он ловил себя на том, что видит её и Мун Чжо буквально повсюду — в силуэтах на улице, в отблесках витрин, в чьём-то случайном смехе.              Он даже подумывал просто собрать вещи и уехать. Навсегда. Это был бы лёгкий, трусливый выход.              Однако в этом не оказалось нужды. Все его, казалось бы, неразрешимые проблемы испарились сами собой, когда Мун Чжо перестал появляться. Просто исчез.              Когда Чон У, дрожа от холода и страха, вернулся в свою квартиру на следующий день после всего случившегося, всё оказалось в полном, пугающем порядке. Даже дверь, выломанную Ки Хёком, кто-то аккуратно поставил обратно на петли, заменив сломанный замок. Ни пылинки, ни кровинки. Мун Чжо испарился, будто его и не было.              Чон У даже водил ладонью по гладкой поверхности двери снова и снова, будто эта дразняще безупречная древесина могла дать ответы, если только он найдёт правильный, скрытый узор. Но ничего. Тишина.              Казалось, Мун Чжо никогда здесь и не бывал. Никогда не целовал его так, что земля уходила из-под ног. Никогда не позволял вязать себя и смотреть, как он бьётся в путах.              Эта ноша должна была свалиться с его плеч к великому, ликующему облегчению. Но так или иначе, подсознательно или совершенно намеренно, Чон У постоянно ловил себя на том, что ищет в толпе высокую, стройную фигуру, прислушивается к шагам на лестнице, вздрагивает от скрипа половиц.              Даже спать теперь стало мучительно трудно. Но скорее от этого наивного, глупого любопытства, чем от какой-то болезни. Глупая, детская надежда, что, возможно, Мун Чжо нелепо выскочит из-под его кровати, выйдет из темноты шкафа, появится в дверном проёме, как и раньше. Чон У научился не исключать ничего подобного для этого человека. Никаких законов, ни физических, ни моральных, к нему, казалось, не применились.              Это было жалко, отчаянно жалко, но, должно быть, — от чистого сердца. Он возлюбит ближнего своего, даже если «ближний» вломился в его жизнь насильно, как грабитель, и оставил после себя лишь пустоту и странное, щемящее желание.              А прикосновения Мун Чжо, ощущение его покрытой шрамами кожи под пальцами, всё ещё жило под его собственной кожей, жужжало навязчивой мелодией, взывало к нему по ночам. Сколько бы раз он ни пытался смыть его ледяной водой и грубым мылом.              К сожалению, и Ки Хёк не выходил у него из головы. Его расчётливый, холодный взгляд, бесстрастное, красивое лицо. Это по-прежнему беспокоило Чон У, сверлило мозг. И то, как Мун Чжо с ним разговаривал — с той смесью досады, усталости и… чего-то ещё, чего Чон У даже не мог определить, — он просто не знал, что об этом думать. Он был просто рад, что встречался с тем другим лишь один раз, и навсегда.              Чон У всё ещё гадал, не Ки Хёк ли оставил те самые шрамы на теле Мун Чжо. От этой мысли, дикой и нелепой, его охватывала необъяснимая, тёмная ревность, от которой тут же становилось стыдно.              Помимо ревности, на его плечах лежала тяжёлая, знакомая ноша множества других чувств — стыда, страха, смутного возбуждения. Это была та самая ноша, к которой он почти привык, пока рядом был Мун Чжо, провоцировавший в его голове самые дурные, самые тёмные мысли, заставлявший поверить в самое ужасное и желанное.              Всё это, очевидно, было нужно лишь для того, чтобы манипулировать им. Чтобы Мун Чжо мог воспользоваться Чон У, развратить его до самой сути. Взять к себе и сделать марионеткой, такой же потерянной и греховной, как он сам. Куклой в руках того, в кого он теперь почти готов был поверить.              Теперь всё должно было казаться Чон У таким простым, ясным. Ему следовало бы вспоминать дни с Мун Чжо как всего лишь несколько странных дней. Эпизод. Довольно заблудшую и греховную часть своей жизни, но всего лишь часть. Она должна была стать незначительной, стереться через пару дней, как дурной сон. Не то чтобы он чувствовал какую-то настоящую связь с Мун Чжо. Какое там.              Но эта тяжесть. Она не уходила. Словно Мун Чжо врос в самое сознание Чон У, опутав его извилистыми, ядовитыми плетями и протянув тонкие, цепкие щупальца к самому сердцу, чтобы сжимать его каждый раз, когда тот думал о свободе.              Чон У почувствовал тошноту. Солнечный свет, такой яркий и чистый, не помогал, а лишь подчёркивал внутреннюю грязь. Может, ему следовало найти Мун Чжо. Указать ему путь, помочь раскаяться. Не дать ему развращать других так же, как он развратил его самого. Спасти его. Или уничтожить.              Чон У опустился на колени перед полированной скамьёй, твёрдый, холодный деревянный пол неприятно давил на отвыкшие от такого смирения кости. Он перекрестился, бормоча священные имена, пока его рука двигалась к челу, груди, плечам.              — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.              Его руки по давней привычке легли на спинку скамьи перед ним, пальцы сплелись в тугой, белый узел.              — Дорогой Небесный Отче, — начал он, когда наконец решил, что голос не подведёт. Но первый же слог дрогнул, сорвался. Само слово «Отче» вызывало в памяти лишь одно лицо — не старое и доброе, а молодое, бледное, с насмешливо приподнятой бровью.              И едва он подумал о нём, как в неподвижном воздухе церкви промчался лёгкий, леденящий сквозняк, заколебало пламя свечей у алтаря.              Говори с гордостью. Ты старался, Чон У-я.              Дыхание Чон У прервалось, сердце ёкнуло от звука этого медленного, тщательного голоса, прозвучавшего не снаружи, а прямо у него в голове. Наверное, сказывается недосып. Галлюцинации. Так не может быть. Чон У резко открыл глаза, лихорадочно оглядывая пустые ряды, тёмные углы.              Никого. Церковь была пуста и безмолвна. Лишь солнечный свет всё так же лился внутрь золотистыми потоками, в которых плясала пыль.              Он снова, почти с отчаянием, повернул голову к алтарю, к распятию. Но даже измождённые черты Христа теперь напоминали ему Мун Чжо — ту же аскетичную худобу, то же выражение страдания и странной, неземной отрешённости. На задворках сознания Чон У задавался богохульным вопросом: не Бог ли это говорит с ним, принимая облик Мун Чжо? Возможно, только так, через этот извращённый образ, Он может достучаться до его осквернённого, нечистого разума.              Глубокий вдох.              Но эти слова, звучащие так, не делали Чон У чистым. Не так, как если бы их говорил Бог в тишине его сердца. Они оскверняли его — одной лишь мыслью о том, как бы он себя чувствовал, будь Мун Чжо сейчас рядом, наклоняясь к нему, чтобы прошептать эти слова прямо на ухо, тёплым дыханием касаясь кожи. Казалось, он даже чувствовал это сейчас — лёгкое, обжигающее дуновение, щекочущее мочку уха.              При каких обстоятельствах вообще возможна такая близость? Особенно с мужчиной? Особенно здесь?              Чон У представил Мун Чжо стоящим прямо позади него. Может, поправляющим его осанку, как наставник. Приподнимающим ему подбородок властными пальцами, отводящим плечи назад. Его губы, почти касающиеся уха Чон У, пока он тихо, ласково шепчет наставления.              Чон У снова услышал это, представляя себе. Сцена была такой яркой, такой осязаемой, что по спине пробежали мурашки.              Глубокий вдох, Чон У-я.              Не успев остановить себя, Чон У послушно, почти машинально последовал указанию. Его плечи тяжело поднялись и опустились. Голос Мун Чжо, казалось, окружал его со всех сторон, обвивал его члены и связывал их невидимыми верёвками. Будто его снова наставляли, вели за собой. Он вспомнил те многочисленные дни, часто такие же, как сегодня, когда церковь была пуста и безмолвна, и Мун Чжо заставлял его репетировать проповедь снова и снова, никогда не бывая доволен, всегда находя, к чему придраться.              Пол скрипнул под ним, когда он пошевелился, ощущая нарастающий, предательский жар внизу живота. Спина его наткнулась на твёрдую спинку скамьи позади. Он судорожно напомнил себе, где он и что делает. Снова и снова просил в уме прощения у Бога за то, что воображает такое — и именно здесь, в святом месте.              — Я пришёл к Тебе сегодня, чтобы исповедать свой… — голос застрял у него в горле, стал сиплым. Он не мог заставить себя произнести следующее слово. Грех. Влечение. Потребность.              Чон У поклялся бы, что слышит тихую, отчётливую усмешку. Нагло самодовольную, от которой у него мгновенно загорелись уши, а сердце забилось в том знакомом, лихорадочном ритме, что он уже начал забывать. Это уже не походило на простую игру разума. Это было слишком реально.              Я твой грех? Ты каешься за меня? Как мило с твоей стороны.              Чон У стиснул зубы до боли. Он не позволит этому повториться. Не позволит Мун Чжо снова отравлять его разум, влезать в каждую мысль, в каждую молитву.              Ещё один тихий, насмешливый смешок отразился эхом от высоких деревянных сводов. Он окружал его, вплетаясь в каждую складку одежды, в каждую пору его тела, заполняя собой малейшие пустоты.              Чон У поднялся с колен так резко, что у него закружилась голова. Желудок скрутило спазмом, граничащим с тошнотой, а взгляд распятого Христа прожигал его насквозь, будто видя всё, все его грязные мысли. Голова гудела, в ушах звенело. Он, почти не видя перед собой, резко развернулся и почти выбежал из церкви, в солнечный, обманчиво ясный день, хлопнув тяжёлой дверью, как тогда, в своей квартире. Но на этот раз он бежал не от чего-то, а к чему-то. Хотя сам ещё не понимал — к кому.       

***

             Мун Чжо полагал, что частые связывания должны были научить его выпутываться из чего угодно. В конце концов, он был не из тех, кого можно удержать надолго.              И тем не менее, вот он сидит на этом до ужаса неудобном деревянном стуле, а аккуратные, профессионально затянутые верёвки впиваются в его запястья и лодыжки. Он с иронией понимает, что куда больше предпочитает тот беспорядочный, нервный способ, которым это делал Чон У. Горло его странно, по-человечески сжимается при мысли о младшем — о его дрожащих пальцах, о том, как он слишком туго, а потом слишком слабо затягивал узел.              Будь у Мун Чжо его обычная, нечеловеческая сила, он бы вырвался отсюда ещё в первый день, разорвав путы, как гнилые нитки. Но эта комната, пропитанная густейшими, удушающими сладкими духами и терпким одеколоном, душила и его разум, и тело. Они жгли горло, затуманивали сознание, как самый крепкий наркотик.              Он не знал, сколько уже провёл здесь, привязанный к стулу. Обычно ход времени не имел для него значения — он тёк мимо, как вода мимо камня. Но сейчас, с кожей, ноющей от верёвок, и горлом, пылающим от химического парфюма, Мун Чжо никогда ещё не чувствовал себя столь человечным, столь уязвимым. Никогда ещё время не давило на него с такой физической силой, становясь тяжелее с каждой секундой, с каждым тиканьем часов за стеной.              Не говоря уже о ране. О пронзившем живот коле, который медленно, но верно источал из него жизнь — или её тёмное подобие — превращая его обратно в человека. В худшее, что только могло с ним случиться. Его сила угасала, как свеча на сквозняке.              Мун Чжо не был настолько горделив, чтобы игнорировать необходимость лечения. Но было особенно низко со стороны Ки Хёка пускать в ход кол. Хотя, впрочем, от этого человека он и не ожидал ничего иного. Ничего благородного.              Он ненавидел, что всё так вышло. Ненавидел эту беспомощность. Ненавидел, что не знает, что сейчас происходит с Чон У. Где он? Думает ли о нём? Ненавидел свою слабость больше всего на свете.              Ки Хёк заходил несколько раз. Каждый раз с каким-то обрывочным, усталым монологом, пытаясь вернуть Мун Чжо в то жалкое сборище, которое тот покинул давным-давно, пытаясь воскресить в памяти какую-то фантастическую, выдуманную версию их прошлого, которую тот явно сочинил у себя в голове за долгие годы обиды.              Каждое слово, слетавшее с его уст, лишь сильнее заставляло Мун Чжо жаждать побега. Каждый раз, глядя на красивое, надменное лицо Ки Хёка, он думал только о Чон У. О его смуглой, живой коже, струившейся водой из душа, выписывавшей на ней соблазнительные, мерцающие узоры. И о той прекрасной, сложной машине, что билась прямо под этой мягкой кожей, — стук её был музыкой, предназначенной только для него одного.              Тогда Мун Чжо тихо напевал себе под нос, пытаясь воспроизвести этот дикий, хаотичный ритм. Это успокаивало его. Словно прикосновение любимого, которого у него никогда не было и быть не могло.              Дверь скрипнула, и Мун Чжо медленно, с трудом поднял голову, оборвав напев. Это был лишь ветер, шепчущий в щели дверной рамы. Ничего больше. Но звук был чуть похож на лёгкое, тёплое дыхание Чон У, что касалось его лица тогда, в темноте.              Он провёл языком по зубам, уже привычным жестом.              И тело его застыло, когда его осенило. Что-то было не так.              Его заострённые, хищные клыки постепенно исчезали. Втягивались обратно в десны, возвращаясь к нормальным, тупым, человеческим зубам. А если Мун Чжо снова станет человеком — тогда его настигнет всё. Все травмы, что он перенёс благодаря толстой коже и быстрому заживлению, все те годы, что он «прожил» сверх меры. Больше шестидесяти. Наверное, уже больше семидесяти.              Сколько вообще живут люди? Он и забыл.              Мун Чжо умрёт.              Его вдруг разобрало дикое, истерическое веселье, и он громко, хрипло рассмеялся в тишине комнаты. Вернее, это было похоже на предсмертный хрип.              Смерть наконец-то пришла за ним. Ну, если, конечно, он не получит должного лечения. Но его тело уже начало угасать и разлагаться — рана от кола и едкий запах духов вместе вытягивали из него всю сверхъестественную сущность, осушая её, как болото.              После всего, что он совершил, ему суждено было встретить конец в этой крошечной, запертой комнате, до отвращения пропитанной искусственными ароматами, словно дешёвый парфюмерный магазин. Жалкий, ничтожный конец. Без зрителей, без смысла.              И тогда к нему вернулись воспоминания о детстве. Может, Мун Чжо был предназначен только для маленьких, пыльных комнат. Пустой, как эта, или той, что он помнил смутно, — с потрескавшимися стенами и безвкусными рисунками, нацарапанными цветными мелками на обоях. Жжение в горле от крика или синяки на коже от ударов. Всё одно и то же, если разобраться. И всё — от рук того, кто клянётся в любви. Кто должен любить.              Если всё началось именно так, разве не так же оно и должно закончиться — эта его нескончаемая, проклятая жизнь?              Мун Чжо сделал ещё один глубокий, прерывистый вдох и понял, что у него пошла кровь носом. Довольно сильно, судя по тому, как она уже начала медленно, неумолимо затекать ему в рот, металлическая и пикантная на вкус.              К своему удивлению, он обнаружил, что это бодрит его. Мун Чжо начал медленно превращаться в человека лишь кровью — и, кажется, зубами тоже, — но не желудком и не разумом. Его сущность сопротивлялась. Следовательно, его гибридная, вампирско-человеческая кровь потихоньку возвращала его в сверхъестественное состояние, питала угасающее пламя.              Он жадно, с отвращением глотал её. Вкус был отвратительным, горьким. У каждого человека кровь имела свой уникальный вкус, отражавший всю его сущность — страх, жадность, невинность, разврат. У одних была приятно-сладкой, как спелые ягоды, у других — приторной, как гниль. У кого-то напоминала прокисшее молоко, у кого-то — пряное, жирное мясо.              У самого Мун Чжо были свои предпочтения — подобно тому, как у людей были уникальные вкусы, у вампиров были уникальные вкусовые пристрастия, — но он много раз терялся в воображении, пытаясь представить, каков на вкус Чон У. Сладкий от наивности? Горький от подавленной ярости? Или с привкусом святой воды и пыли с церковных скамей?              Разумеется, Мун Чжо ненавидел вкус собственной крови. Он ощущал в нём всё, что ненавидел в своей жизни, в себе самом. Его кровь была смесью вампирской и человеческой — чудовищный коктейль. Это отдавало каннибализмом, самопожиранием. Боль всё ещё терзала его, хоть и притупилась, стала фоновым гулом. Он провёл языком по клыкам, которые теперь стали маленькими, едва заметными бугорками — такими же, как были в его человеческой юности. Но они не уменьшились дальше. Процесс застопорился.              Затем кровь из носа перестала течь, иссякла. Его зубы съёжились ещё больше, и Мун Чжо издал болезненный, сдавленный стон, смешанный с криком ярости. Крови было недостаточно. Даже близко не достаточно.              И вся человечность, которую он лишь приглушил на долгие десятилетия, хлынула в него обратно чёрной, обжигающей лавой. Жгло. Жгло повсюду: в горле, в животе, в самых костях. Всё.              В те краткие мгновения, когда боль становилась столь невыносимой, что мир распадался на части и казалось — вот он, конец, он думал только о Чон У.              О его колких, неуверенных словах, за которыми не стояло ничего, кроме чистого, незамутнённого чувства. Об острых, маленьких зубах в обрамлении милого, мягкого, грешного рта. Мун Чжо вспомнил, как тот кусал его тогда, как впервые, робко поцеловал. Что он тогда чувствовал? Ничего подобного с ним никогда не случалось. Ни с кем.              Это не могла быть любовь. Мун Чжо ничего не знал о подобной ерунде. Он знал голод, знал владение, знал боль.              Зато Мун Чжо знал вот что. Ему снова нужна кровь. Чужая или своя — не важно. Он вдохнул глубоко, чувствуя, как оживают никогда по-настоящему не использованные человеческие лёгкие. Парфюм снова затопил его чувства, жжение охватило нос, горло, мозг.              И он почувствовал, как из носа снова, медленно, пошла кровь. Мун Чжо облизал губы, ощущая, как его собственная, тёплая кровь затекает внутрь. И снова почувствовал это. Обновление. Свежесть. Прилив тёмной силы.              Проведя языком по зубам снова, он ощутил, что они стали чуть острее, твёрже, чем были мгновение назад. Хотя и не достигли прежней, ужасающей мощи. Мун Чжо решил, что будет измерять свой прогресс именно так — по заточке клыков. Он снова стал больше вампиром, чем несколько мгновений назад. На волосок. На каплю крови.              Теперь Мун Чжо решил. Он не умрёт в этой маленькой пыльной комнате. Не так. Не в одиночестве, от рук того, кто ничего не значит.              Когда он умрёт — а умрёт он обязательно, — то только от руки Чон У. Чон У, трепещущего под ним в экстазе или в ужасе. Или, может, тяжело дышащего сверху, прижимающего его. Смотрящего на него с яростью, с самым жгучим, божественным презрением. А может, улыбаясь сквозь слёзы. Мун Чжо едва мог дождаться этого дня. Это будет единственный достойный финал.              И потому, переполненный жгучим предвкушением и щемящей тоской, Мун Чжо сделал ещё один глубокий, шумный вдох, наполняя лёгкие ядовитым воздухом. Он пил свою собственную кровь, глотал её, как эликсир, и методично, безжалостно убивал в себе того жалкого, слабого человека, который когда-то позволил привязать себя к стулу.

***

             Чон У ушёл из церкви пораньше, сославшись на внезапную головную боль. Он прошёл мимо Сок Юна, проигнорировав знакомую смесь беспокойства и лёгкого разочарования на его лице, и сел в автобус. Всю дорогу, глядя в потускневшее стекло, он думал только о Мун Чжо. Он не понимал этого. Не понимал себя.              Они провели вместе всего-то пару недель, а потом чуть больше недели — врозь. Ничтожный срок. Но Чон У чувствовал такую всепоглощающую опустошённость, словно из него вынули все внутренности и оставили лишь холодный, звенящий вакуум.              Он медленно, с какой-то мучительной торжественностью, поворачивал ключ в замке своей квартиры — действие, которое должно было быть привычной, скучной рутиной. Но вместо этого он мог думать лишь о том моменте, когда делал это тогда, чувствуя за спиной тепло другого тела. О дыхании Мун Чжо, касавшемся его шеи сзади. Чон У резко, почти с паникой обернулся. Пустое, пыльное пространство прихожей дразнило его, как злая насмешка. И он почувствовал это — низкую, глухую пульсацию где-то внизу живота, прямо между ног.              Он втолкнул себя в квартиру, и его охватило ощущение: что-то здесь было не так. Не по-домашнему. Воздух был другим. Что-то дёргалось на задворках сознания, тень мелькала краем глаза в гостиной, которой на самом деле не было. Паранойя? Или надежда?              Чон У выдохнул коротким, дрожащим дыханием. Это должен быть он. Он снова почувствовал эту пульсацию, это настойчивое, животное биение, заглушавшее всё остальное.              Затем он попытался убедить себя, что и это чувство неотложности, эта дрожь — тоже навязаны ему Мун Чжо. Его ядом. И именно из-за этого, из-за него, Чон У скинул ботинки так быстро и небрежно, что один отлетел под стол.              Он тяжело, рвано дышал, прислонившись лбом к холодной двери. С того случая в церкви его воображение словно сошло с ума. Мун Чжо отравил его сознание насквозь, проник в каждую мысль, заставляя воображать самые ужасные, самые постыдные вещи.              А значит, это непременно Мун Чжо быстро, ловко расстёгивает ширинку на его брюках. Пальцы Чон У тряслись, когда он опустился на колени прямо на холодный пол прихожей, беспомощно возясь с упрямой молнией. Ему казалось, будто невидимые, уверенные пальцы старшего помогают ему на каждом шагу, направляют его.              Мун Чжо — тот, кто в конце концов решительным движением направляет стяжку вниз.              Казалось, будто незримый Мун Чжо исследует его, изучает, документирует каждую часть его тела холодным, оценивающим взглядом. И то облегчение, почти болезненное, что Чон У почувствовал, наконец просунув дрожащую руку под резинку трусов и обхватив ладонью свой твёрдый, горячий член…              Глубоко вдохни, Чон У-я. Глубоко вдохни.              Его голос, низкий и властный, отдавался эхом в пустой голове Чон У. Вот только дышать он не мог. Воздух вырывался короткими, болезненными всхлипами. Всё смешалось — стыд, отчаяние, невыносимое желание. Теперь он уже почти скулил, жалобно и тихо, как раненый зверь.              Глаза Мун Чжо при первой встрече — тёмные, непостижимые, затягивающие. Его холодное прикосновение тогда, к коленям Чон У, его мягкие, обманчивые слова, которые никогда не кусались, но и не утешали — лишь проникали глубже, под кожу.              И, с последним, дрожащим, захлёбывающимся вздохом, всё было…              Всё было кончено. Опустошительно и мгновенно.              Чон У открыл глаза, оторвав залитый потом лоб от двери. Первое, что он увидел, — пустоту вокруг. Тусклый свет из окна, пылинки в воздухе. Нигде не было Мун Чжо. Не было никого.              Он так и сидел какое-то время, в своей тёмной, немой квартире, со спущенными до колен штанами и липкой от спермы рукой на промежности. Поражённый, униженный, совершенно одинокий.       

***

             Чон У лежал на продавленном диване, взгляд остекленевший, устремлённый в никуда. На телевизоре перед ним шёл очередной повтор старого сериала, который он видел несчётное количество раз, вплоть до того, что мог бормотать диалоги за героями. Обычно это успокаивало его — идиотский сценарий, предсказуемая, дешёвая мелодраматичность. Заставляло чувствовать себя нормальным. Частью чего-то простого и понятного.              Но сейчас даже это не помогало. Картинка плыла перед глазами, не оставляя и следа в сознании. Чон У молился снова и снова, уже после того как привёл себя в порядок. Он отдраивал себя в душе ледяной водой и грубым мочалом, пока кожа не покраснела и не заныла. Даже этого оказалось недостаточно, чтобы почувствовать себя чистым. Скверна была внутри.              Что хуже всего — Чон У хотел быть с Мун Чжо.              Он ничего не мог с собой поделать. Эта странная, ноющая пустота в груди не проходила даже после его жалкого, постыдного потворства себе. Она лишь расширилась, стала глубже. Он хотел, чтобы она исчезла, он так отчаянно, так истово этого желал, и понимал, что единственное лекарство находится в руках того, кто её и создал.              Телевизор бубнил бессмысленными репликами, а Чон У просто сидел, недвижимый. Он даже не плакал о своём положении и не смеялся над нарочитой глупостью персонажей на экране. Казалось, он вообще не в своём теле. Руки безвольно лежали у него на коленях, как чужие.              Именно в этой гнетущей, полной тишине, прорванной лишь шумом из коробки, Чон У с ужасной, кристальной ясностью осознал: ему нужен Мун Чжо, чтобы чувствовать себя живым. Чтобы чувствовать вообще. Без него была лишь пустота.              Зачем он тогда убежал? Теперь Чон У ненавидел себя за этот импульс, этот трусливый порыв, как никогда раньше. Может, с Мун Чжо было бы безопасно. В его объятиях. В его тёмном, всё понимающем взгляде. А может, если бы он не убежал тогда и от Чжи Ын, не отверг её любовь, и с ней было бы всё в порядке. Он сжёг все мосты, и теперь плыл в никуда.              Резкий, настойчивый стук в дверь прорезал его спиральные, затягивающие мысли, как нож. Чон У вздрогнул. Он не заказывал доставку. Вообще, с тех пор как вернулся домой, он ничего не ел — не было ни голода, ни сил. Он проигнорировал звук, зажмурился, надеясь, что это почудилось.              Ещё один стук. На этот раз громче, увереннее.              Чон У вспомнил, что случилось в прошлый раз, когда кто-то так стучал. Ки Хёк. Выломанная дверь. Мун Чжо, заслонивший его собой. От этой мысли у него бешено заколотилось сердце, в висках застучало. Он приподнялся с дивана, вцепившись пальцами в потрёпанную обивку.              — Кто там? — крикнул он слабым, сиплым от безмолвия голосом.              В ответ — ничего. Ни шороха, ни шагов.              Может, ему это лишь кажется. Галлюцинации. Он бы не удивился. По крайней мере, сейчас, в его состоянии.              Он сделал несколько глубоких, судорожных вдохов. Попытался собраться, встряхнуть оцепенение. Потянулся к журнальному столику, взял пульт и убавил громкость телевизора до шёпота. Он прислушался, затаив дыхание, к тому, что происходит за дверью. Тишина.              Просто чтобы успокоиться, чтобы доказать себе, что он сходит с ума в одиночестве, он решил открыть. Быстро, одним движением.              Неуверенно и неохотно, словно на эшафот, он поднялся с дивана и направился к двери. Каждый шаг отдавался гулко в тишине.              Рука Чон У дрожала, когда он взялся за холодную ручку. Он потянул её на себя, толкнул дверь — и на него обрушилась тяжёлая, безвольная ноша, уткнувшись лицом прямо в его плечо. Чон У пошатнулся под неожиданной тяжестью, инстинктивно схватил тело — нет, его — за плечи, отстранил, чтобы удержать равновесие и разглядеть.              Он поднял взгляд. И дыхание у него перехватило, мир сузился до одной точки.              Это был Мун Чжо. Бледный, почти прозрачный, с закрытыми глазами, истекающий кровью и тишиной.              Мун Чжо не мог оторвать глаз от Чон У. Это был единственный якорь в плывущем мире.

***

             Вернув себе, с невероятным усилием, часть сил и разорвав ослабевшие путы, он обнаружил, что находится в подсобке какого-то заброшенного дома. Видимо, заброшенного и Ки Хёком, потому что, когда Мун Чжо, шатаясь, вырвался на свободу, того и след простыл — лишь затхлый запах духов висел в воздухе.              К счастью (или к судьбе), Ки Хёк не выбрал место далеко. Вернее, недалеко от дома. От дома Чон У.              Мун Чжо побрёл по пустынным, погружённым в зимний сон улочкам, не имея возможности подкрепиться ничем, кроме пары бездомных кошек да крысы, пойманной у мусорного бака. Их было недостаточно, да и вкус оставлял желать лучшего — тусклый, безжизненный. Он всё ещё истекал тёмной влагой и чувствовал боль, которая теперь не заглушалась силой, а визжала на периферии сознания. Он несколько раз проверял свои зубы кончиком языка. Они сокращались, таяли, как лёд на солнце.              Может, было бы разумнее, безопаснее отправиться в свой собственный дом, где наверняка хранились запасы. Или к тому шприцу с кровью Чжи Ын, аккуратно спрятанному. Но он сбежал не для того, чтобы исцелиться. Он сбежал, чтобы увидеть Чон У. В последний раз. Или в первый — он уже сам не знал.              И теперь, когда молодой человек стоял перед ним, бледный, с расширенными от ужаса и узнавания глазами, Мун Чжо наконец почувствовал себя… целым. Чон У мог бы вонзить кол ему прямо в сердце сейчас, докончить начатое Ки Хёком — и Мун Чжо лишь улыбнулся бы, приняв это как должное, как самый сладкий дар.              Чон У держал его за плечи, поддерживая, и его живое, вибрирующее тепло просачивалось сквозь прохладу кожи Мун Чжо. Это растерянное, потрясённое, быть может, даже испуганно-заботливое выражение на его лице было так прекрасно, так нужно. Даже одного этого взгляда, казалось, было достаточно, чтобы вернуть Мун Чжо каплю силы.              — Мун Чжо? Ты как…              Мун Чжо не дал ему договорить. Он схватил его за затылок, вцепившись пальцами в мягкие волосы, и притянул к себе. Поцелуй должен был быть нежным, благодарным, но Мун Чжо едва мог себя контролировать. Его это почти смешило — горько, истерично. Мун Чжо, вышедший из-под контроля? Ставший рабом желания?              Чон У издал короткий, удивлённый вздох, приглушённый холодными губами Мун Чжо. Тот позволил своим ледяным рукам скользнуть по тёплому, трепещущему телу Чон У, проникнув под тонкую ткань рубашки. Боль, жгучая и рвущая, которую он чувствовал в этот миг, не шла ни в какое сравнение с дикой эйфорией, что расцветала у него в животе, затмевая всё.              Чон У, потеряв равновесие, рухнул на пол, и Мун Чжо усмехнулся его неуклюжести, прежде чем тут же, тяжело, последовать за ним, оказавшись сверху. Чон У оказался в западне под ним, прижатый к холодному кафелю. Его карие глаза, широко раскрытые от непонимания и шока, перебегали с лица Мун Чжо на его губы, с губ — обратно на глаза.              — Ты… ты настоящий? — выдохнул он, плечи тяжело вздымаясь и опускаясь под весом старшего.              Мун Чжо осклабился, обнажив всё ещё слишком острые, но уже не такие длинные клыки. Похоже, Чон У скучал по нему. Эта мысль была слаще любой крови.              — Давай выясним, Чон У-я, — прошептал он, снова наклоняясь, чтобы поймать его губы.              Но взгляд Чон У уже не был сосредоточен на его лице. Он смотрел прямо вниз, на тёмное, расплывающееся пятно на светлой рубашке Мун Чжо.              — Это… это кровь?       

***

             Чон У, дрожащими от противоборствующих чувств руками, осторожно приподнял мокрую от пота и чего-то ещё рубашку Мун Чжо. Его живот был бледным, алебастровым, нетронутым солнцем. Он был украшен причудливой картой старых шрамов, что буквально врезались в память подушечек пальцев Чон У. Им снова овладели вопросы, но затем какое-то извращённое, тёмное чувство — смесь жалости, ужаса и болезненного влечения — взяло верх. Оно заглушило его беспокойство.              Я видел это раньше солнца.              — Любопытно, Чон У-я? — тихо, почти ласково пробормотал Мун Чжо, и его дыхание коснулось щеки Чон У.              Чон У вздрогнул и поднял на него взгляд, уши его пылали от стыда и чего-то ещё.              — Нет… То есть, да, но…              — Это не Ки Хёк. Я знаю, ты думал, что это он. Милашка.              Чон У сглотнул, в горле пересохло, будто он наглотался песка. Он снова посмотрел на Мун Чжо. Их взгляды встретились, и в этот раз Чон У не смог оторваться. Он попытался напомнить себе, с кем он разговаривает. Что сказал бы на это его Бог? Одобрил бы Он это?              — В другой раз, — тихо, но твёрдо сказал Чон У. — Ты расскажешь мне. Всё.              Тогда что-то неожиданно смягчилось в глазах Мун Чжо. И на мгновение он выглядел… смущённым? Растроганным? Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чон У уже опустил глаза к его животу, с быстро бьющимся, как птица в клетке, сердцем и странным теплом, разливающимся под ложечкой. Он не мог выдержать этот пронзительный взгляд старшего. Слишком много.              — Просто… помолчи сейчас, — пробормотал он почти молитвенно.              И тогда он увидел это. Прямо над пупком Мун Чжо, в самом центре, между низом груди и началом живота. Чон У инстинктивно отодвинулся, удобнее устроившись на холодном кафеле ванной, чтобы разглядеть.              Он никогда в жизни не видел ничего подобного. Ни в кошмарах, ни в самых больных фантазиях.              Это не было красным, воспалённым, не было даже синячно-багровым.              В животе Мун Чжо, прямо на гладкой бледной коже, зияла дыра. Не рана — именно дыра. Чон У видел сквозь неё узор кафельной плитки на стене ванной. Из неё, из этой пустоты, сочилась тёмная, почти чёрная субстанция. Только… нет, это не могла быть кровь. Не было открытой плоти, разорванных краёв, из которых бы она текла. Кожа вокруг отверстия была совершенно целой, ровной, поднимаясь и опускаясь в такт каждому прерывистому, дрожащему дыханию Мун Чжо. Дыра, в которую, пожалуй, можно было бы просунуть кулак. Его собственная рука дрожала, замерши в воздухе над этим невозможным отверстием в реальности.              — Господи… господи боже мой, — вырвалось у него шёпотом, больше похожим на стон.              Чон У подумал обо всём, что говорил ему Мун Чжо в тот день, когда вломился Ки Хёк. О «взятии», о «не-человечности», о голоде. После того дня Чон У отчасти списал это на бред, на игры воспалённого воображения или на изощрённые попытки Мун Чжо завербовать его в свой личный, сатанинский культ.              Но это… это было реально. Физически, осязаемо реально.              Взгляд Мун Чжо не отрывался от Чон У, тихо, терпеливо изучая его реакцию, как учёный подопытного. И Чон У, к своему ужасу, понял, что скучал по этому взгляду. По этой полной, безраздельной внимательности.              — Хочешь потрогать, Чон У-я?              Глаза Чон У расширились, пульс забился в висках тяжёлым молотом.              — Какого чёрта? — выпалил он громко, и голос сорвался. Возможно, слишком громко для этой интимной, кощунственной сцены. — С какой стати я стал бы это делать?              Мун Чжо усмехнулся, и тёмные, влажные от пота волосы упали ему на лоб, когда он склонил голову набок, с детским, почти невинным любопытством.              — Это не больно, — сказал он, всё ещё смеясь, но в смехе прозвучала хриплая нота. Затем он поморщился, вероятно, от движения или от упомянутого ощущения. — По крайней мере, не больнее, чем всё остальное сейчас.              — Я не могу… У меня нет ничего, чем можно было бы это… исправить. Зашить.              Мун Чжо тихо склонил голову набок ещё больше, и этот беззащитный жест странно контрастировал с пугающей реальностью его тела. Улыбка с его лица сошла, но глаза всё ещё прищуривались с той же странной нежностью. Чон У не нравилось, как тот на него смотрит сейчас — с ожиданием, с надеждой, с тихим требованием.              — Есть, Чон У-я, — сказал он, и голос его больше походил на хриплый шёпот, на звук трения камней. — У тебя так много всего. Ты полон.              Дыхание Чон У застряло в горле, стало свистящим. То, как смотрел на него Мун Чжо, напоминало теперь койота, выслеживающего добычу в ночи — терпеливого, голодного, безжалостного в своей целеустремлённости. Его тёмные ресницы медленно, мучительно медленно сомкнулись и разомкнулись, будто в миг усталости или концентрации.              Мун Чжо поднял руку, которая, к новому удивлению Чон У, слегка, почти незаметно дрожала. Она коснулась его щеки, легко, холодно, как прикосновение призрака. И будто движимая собственной, отдельной волей, рука Чон У поднялась и накрыла руку Мун Чжо. Их пальцы переплелись в тугой, влажный узел на его щеке.              — Ты позволишь мне, Чон У-я? — спросил Мун Чжо, и в его голосе не было просьбы. Была констатация. Была судьба. — Позволишь мне взять тебя?