За гранью ненависти

      Утром его разбудили отчëтливые шаги по всей комнате. Нираги слабо приоткрыл глаза, всё ещë находясь в полусне, и тут же вскочил: прямо перед его кроватью, да ещё и в наглую пялясь, стоял Чишия. Ему что, уже мерещится? – Я принёс тебе завтрак, чтобы ты не подох с голоду. – спокойно произнëс Шунтаро, кивнув на тарелку на тумбе.       Значит, не мерещится.       Осмелев, Чишия подошёл ближе, с усмешкой разглядывая порванную пачку. Нираги это взбесило. Вообще всё в этом человеке его раздражало, но эта наглость просто вывела его из себя. – Проваливай уже, пока я сам тебя не выпнул. – сонно произнëс он. – Хватит строить из себя героя, ты этим только бесишь меня, придурок.       Что-то непонятное появилось в глазах Чишии, что Нираги не смог уловить, а потом он просто развернулся, собираясь уходить. Уже у двери он вдруг остановился: – Имей ввиду, что кроме меня к тебе никто не придëт. – произнёс он равнодушным тоном. – Ты вероятно думаешь, что боевик, потому что ты особенный, верно? И, конечно, тебе должны помочь, ты ведь такой нужный и незаменимый. Но за эти дни так никто и не появился. Хочешь знать, почему?       Нираги, до этого времени просто ухмыляющийся, неожиданно повернул голову на Чишию, а его лицо стало непревычно серьёзным. – Всем просто плевать на тебя, вот и всё. На самом деле, весь этот бред с боевиками нужен только для того, чтобы сдерживать таких же отмороженных, как ты, чтобы они всех не поубивали. А когда одной проблемы, ну, то есть тебя, не стало, все только выдохнули. Странно, что ты ещё этого не понял, и продолжаешь бегать за Агуни, как хвостик. Думаешь, он придёт спасать тебя? Как глупо.       Сугуру застыл. От шока, от злости, может быть, даже от растерянности. Он открыл рот, чтобы как следует обматерить Чишию, но тот уже успел выйти, оставляя Нираги один на один с этой фразой.       Выходит, это правда? Пх, да ну, нет, Шунтаро специально его злит. Но ведь за всё это время никто так и не пришёл. Даже если Чишия никому ничего не сказал, неужели никто бы не интересовался комнатой Нираги? Тем более, что у неё нет замка, и в неё может зайти буквально кто угодно. От осознания Нираги заметно изменился в лице, а взгляд стал пустым и безжизненным. Действительно, кому нужно после смертельных игр и собственных дел идти и ухаживать за каким-то там Нираги? Да никому. Да и зачем, если буквально сегодня тебя может уже не стать. Нужно потратить это время с пользой, а не на заботу о незнакомом человеке.       Но Сугуру не считал боевиков незнакомыми людьми, ну, то есть, не совсем незнакомыми. Он проводил с ними много времени и он думал... Думал, что хоть где-то его понимают и ценят. Нираги уже поверил, что, может быть, нашлось такое место, где его не осуждают, а наоборот, поддерживают. Где его принимают. Да, у Сугуру, конечно, была хорошая работа, но к его идеям, да и к нему самому там всегда относились без особого энтузиазма, впрочем, как и ко всем остальным.       Получается, всë это было ложью? И Нираги просто воспользовались, выбросив при первой удобной возможности. Какое знакомое чувство.       Ладно. В конце концов, Нираги должен сказать спасибо, за то, что его просто не отнесли подыхать на помойку. Ха, было бы забавно. Помнится, он сам недавно таскал туда трупы. Это были жалкие и ничтожные люди, раненые или болеющие, от которых не было никакого толку. Ой! Прямо как Нираги сейчас! Сугуру отчётливо помнил, с каким важным видом он делал это, искренне думая, что Агуни им гордится. Он считал себя выше этих людей, и думал, что и другие боевики так считают. А оказалось – нет.       От всех этих мыслей, скопившихся внутри, Нираги стало так паршиво, так плохо, что он закутался в одеяло и лëг бревном, не желая ничего слышать и видеть. Ему уже ничего не хотелось. Сугуру тошнило от ненависти. К этому Пляжу, к этим играм, к этим людям. И к себе. За то, что он такое беспомощное ничтожество. За то, что поверил во всякий бред. За то, что по его щекам сейчас текут горячие слëзы , как у девчонки. Если из-за него столько проблем, то лучше бы Чишия вообще его не спасал.       Чишия не жалел, что сказал такую резкую фразу. Нираги заслужил это услышать, и не только в плохом смысле, ему уже давно пора знать правду. Действительно странно, что он не понимал, что его лояльностью просто пользуются. Может быть, Нираги и догадывался, но не хотел этого замечать. Да какая теперь разница вообще.       Шунтаро, конечно, понимал, что придёт к Сугуру ещë раз, хоть ему и страшно не хотелось. Нираги ясно дал понять, что ему неприятна помощь Чишии, но он, такой слабый и беспомощный, точно не сможет сопротивляться, когда Шунтаро будет приходить снова и снова. Он, вероятно, уже понял, зачем Чишия это делает, но всё равно не сможет ничего сделать. Не будет же Нираги специально сдирать с себя бинты (хотя от такого можно ожидать чего угодно). Сугуру станет мучаться от мысли, что помощь, которую он даже не хочет принимать, позже обернëтся ему во вред. А моральные страдания гораздо хуже физических, не так ли? Пусть он и пострадает, Чишие будет интересно за этим понаблюдать.       Несмотря на всё выше перечисленное, Шунтаро пришёл только утром следующего дня. К этому времени Нираги наверняка успел проголодаться, да и пора уже менять повязки. Так что шанс, что он будет противиться, ещё меньше.       Чишия, как и тогда, вошёл без стука. Нираги лежал в постели, полностью закутавшись в одеяло, так что Чишии пришлось его стянуть, чтобы увидеть лицо. Сугуру никак не отреагировал, вероятно, крепко спал или был без сознания. Честно, выглядел он ещё хуже, чем в прошлый раз: совсем бледный, неестественно сжавшийся в комок, как будто что-то сильно болело или ему стало очень холодно. Шунтаро с лëгким вздохом осторожно перевернул его на спину, и чтобы удобнее было работать, на этот раз полностью расстегнул рубашку. Одна повязка уже снова промокла, а несколько других совсем сползли, и Чишия с усталым видом принялся их снимать. Ну как можно запустить себя до такой степени? Можно же хоть немного позаботиться о себе! Но Нираги, кажется, это было совсем не нужно.       Шунтаро с хладнокровностью накладывал новые бинты, обрабатывая каждую, пусть даже небольшую ранку. Их как будто стало ещё больше, а на груди и рёбрах теперь появились большие синяки. Конечно, если ничего не жрать вряд ли быстро выздоровишь. Чишия перевёл взгляд на тумбу, где стояла нетронутая тарелка с рисом. Ну Нираги и придурок, из-за своей гордости отказывается есть. Чтобы там не было в его дурной башке, разве он не понимает, что вредит этим своему здоровью, а вовсе не Чишии? У Нираги от этого голодания, кажется, даже живот совсем впал, и рëбра выступили, и теперь он выглядел ещё худее. Что ж, этого следовало ожидать, ведь за эти пять дней он съел только один рис.              Уже заканчивая, Шунтаро напоследок решил наложить бинты на особенно израненные рёбра и грудь, чтобы при дыхании боль была не такой сильной. Конечно, не просто так. Потом он планировал разбудить и сообщить об этом Сугуру, дабы сделать ему ещё неприятнее: ему придётся терпеть, ведь без них ему будет больнее.       Чишия уже приступил к работе, но внезапно его взгляд привлекло кое-что интересное. Маленькие белые полосочки, тянувшиеся от внутренней стороны подмышек к плечам. Чтобы проверить, то ли это, о чëм Шунтаро думает, он аккуратно отогнул край рубашки и вздрогнул от их количества. Десятки. Нет, больше. Шрамы были разные, иногда размеренные, на небольшом расстоянии друг от друга, словно выведеные с хладнокровтем и спокойствием. Были и те, которые скорее были похожи на прииступ истерики: скопление белых полосочек, больших и маленьких, новых на старых. Все эти идеально ровные линии, сделанные, как будто по линейке, не были похожи на случайные шрамы... Нираги намеренно причинял себе боль.       Впервые Чишия был сбит с толку. Нираги, который всегда презирал слабых и, вероятно, осуждал бы любые способы самоповреждения, оказывается, сам этим занимался, пусть даже очень давно. Шунтаро приходилось сталкиваться с таким ранее в больнице, когда лечил детей, и хоть он и не мог испытывать сочувствие в полную его силу, он всё же сочуствовал всем им. У таких людей, чаще всего, есть серьёзные причины делать это. Что же Чишия должен чувствовать теперь, когда видит шрамы у человека, которого всей душой ненавидит? Осуждение? Удовольствие? Или, может быть, сочувствие? Внезапно Шунтаро поймал себя на том, что его пальцы просто медленно двигаются взад-вперёд по каждому шраму, словно успокаивая.       Ладно, сейчас в любом случае не время для таких размышлений, нужно закончить начатое. Чишия убрал руку и наложил повязки, покрепче затягивая. Потом ушёл вместе с тарелкой, и через некоторое время вернулся уже со свежей пищей, надеясь, что его старания не пропадут даром, и Нираги хоть немного поест. На этот раз это был рамëн. Жирный, сырный рамëн, с курицей и яйцом, чтобы Сугуру точно наелся, он ведь явно проголодался за это время.       Уходить Шунтаро вдруг передумал. Он просто сел в небольшое кресло рядом с кроватью и достал книгу, которую специально принëс с собой. Он ждал, когда Сугуру проснётся, сам не понимая, зачем ему это нужно.       Даже при чтении Чишию не покидали мысли об увиденном. Селфхарм для каждого человека означает разное. Кто-то пытается облегчить этим моральную боль, а кто-то наказывает себя за несуществующие ошибки и борется с чувством самоненависти. Шунтаро усмехнулся про себя: ему прекрасно было знакомо последнее чувство. Интересно, почему это делал Сугуру?       Всё это наталкивало Чишию на мысль, что, может быть, у Нираги была причина стать таким, какой он есть сейчас. Может быть, он не просто конченый псих, а человек с глубокой болью внутри. И, может быть, даже Нираги заслуживает немного заботы и тепла. (В самую малость).