Зайчик: Тень зверей

      Пока в школе было тихо. Тьма ползла мимо окон, словно школа была подводной лодкой в глубоком океане. Когда я поднялся на второй этаж, то увидел толпу у доски с расписанием уроков. Все стояли и что-то бурно обсуждали. Подойдя ближе, через стену из рюкзаков и спин мне удалось увидеть то, что вызвало столь живой интерес. Слева у расписания к стеклу было приклеено объявление, отпечатанный на принтере листок. На нём было написано следующее:

ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК!

Матюхин Вова, 10 лет.

Ученик 4 «В» класса. 5 января примерно в 16:00 ушел из дома и не вернулся. В последний раз замечен на мосту через реку Ольшанку. Был одет в оранжевую куртку с капюшоном, вязаную черную шапку, шарф и серые варежки с зелеными полосами. При себе мог иметь пластмассовый автомат. Особые приметы: рост 142 см, худощавого телосложения, волосы русые, глаза зеленые. Всем, кто может сообщить информацию о местонахождении Вовы, просьба звонить:

3-67-22 или 02 — милиция

3-17-58 — родители Вовы

      На зернистом отпечатке Вова был мертвецом с чёрным ртом и тёмными провалами глаз. Словно чащобный мрак поглотил его изнутри и стал сочиться из пор, изувечив молодое гладкое лицо. Кажется, что пластиковый автомат не смог защитить мальчика от дремучего леса. Только варежка и осталась… Но я надеюсь, что не только она. Не выдержав пустого взгляда, сверлящего меня и будто просящего о чём-то, я отпрянул к окну. Положил рюкзак на подоконник и сел рядом с портфелем, прижав его к себе.       Пустой этаж понемногу оживлялся, дети стали приходить один за другим. Почти все собирались группками по несколько человек, но на меня внимания никто не обращал. В сумерках у туалетов детские голоса чеканили считалочку: «Для медведя, для лисы, зайчик кушать принеси!»       Я повернул голову в их сторону, стараясь приглядеться к фигурам, но громкое цоканье слева отвело моё внимание. Гордо задрав подбородок, по коридору продефилировала учительница. Её лицо дало понять, что женщина была средних лет, может сорок или пятьдесят. Тёмные волосы были завязаны в пучок на затылке, а зеленоватые глаза смотрели через очки. Их оправа, как говорила мама, называется «лисий глаз». Учительница также носила янтарные серьги-капли. А одета была, как положено строгому учителю, в пиджак и юбку.       Рядом с женщиной держалась девочка, моя ровесница. Её внешний вид и черты лица меня впечатлили. Светло-русые волосы были заплетены в косу, завязанной резинкой с украшением клубники. Тонкие брови, ресницы-стрелки, подчёркивающие зелёные глаза, аккуратный острый нос и тонкие губы — ученица была очень привлекательная. Кажется, она носила очень тонкий слой макияжа, если он всё-таки был. На одежду я глянул позже. На девчонке были аккуратный чёрный сарафан с белой юбкой под ним, белая рубашка с длинными рукавами, белые чулки и чёрные туфли на ремешках. Серьёзная девица. Староста, наверное, — вон, ей вручают классный журнал.       — Екатерина, — чётко произнесла учительница, — возьми, пожалуйста.       — Да, хорошо, — голос Екатерины был чуть ниже, чем я представлял. Такой женственный и даже зрелый.       Девочка взяла в руки журнал и, повернув голову в мою сторону, бегло глянула на меня сверху вниз. Учительница открыла дверь в кабинет и толпа учеников стала медленно заполнять его. Из всей серой массы я смог заприметить высокого рыжего толстяка с прыщавым лицом, больно похожим на гранат. На нём была коричневая рубашка с пуговицами, которые, казалось, сейчас стрельнут прямо мне в окуляры, обычные джинсы и чёрные дутики. Его беглый серый взгляд на мне заставил поёжиться. Не раз я видел ребят с такими бегающими глазами и таким каркающим смехом. Девчонка, похожая на учительницу — её слегка уменьшенная копия, — махнула рукой в сторону толстяка, отгоняя, и он покорно отошёл, дав ей войти. Но как только он оказался позади ученицы, толстяк недовольно нахмурил брови и скрестил руки. Какой-то паренёк замешкался в проходе, и рыжий тут же пихнул его:       — Топай резче, мудила!       Со страхом в глазах бедняга подбавил шаг и утёк внутрь кабинета, как мышь в норку от кота. Прыщавый посмотрел на пару близстоящих ребят и рассмеялся, противный гогот, получше Курова, подхватили остальные. Хохотали, словно щёлкали ножницами, — большими садовыми ножницами.       Всех засосало за дверь. Кабинет опустел. Хотелось врасти в подоконник. Глянув в окна, я увидел, как редкие фонари гнали прочь наглую тьму, что так боялась обжечься светом. Облака рассеялись, на синем небе просочилась полная луна. Сейчас так красиво на улице. А что, если убежать прямо сейчас? Я представил, как бегу от этой белой тюрьмы под названием «школа» и с каждым шагом по скрипучему снегу становлюсь всё ближе к свободе.       Трель звонка взорвала видение. Нехотя оторвавшись от окна и своих мечтаний, я сделал пару глубоких вдохов, пытаясь успокоить сердце, и пошёл к классу. «204», — оглашали цифры номер кабинета.       Войдя внутрь, я словил на себе не дюжину взглядов, среди которых был грозный взгляд учителя. Она смотрела на меня с раздражением, скрывающимся за очками.       — Я… — голос звучал глухо и хрипло, пришлось прокашляться, — новенький. Сказали к вам подойти.       Хмыкнув, преподаватель стала водить ручкой по номерам учеников в журнале.       — Новенький, говоришь? — её глаза высматривали мою фамилию. — Раз так, то, будь добр, фамилию скажи.       — П-п-петров, — словно говоря не свои данные, промямлил я.       — Ещё раз? Я не слышу. Громче говори, не бурчи под нос.       — Петров, — сказал на этот раз внятнее. — Петров Антон Борисович.       Женщина угукнула, стала выискивать в журнале меня.       — Скажи, пожалуйста, Петров Антон, ты, случаем, кабинетом не ошибся? У меня тебя в списке нет.       Хотелось провалиться под землю. Неужели я действительно ошибся? Учительница смотрела на меня с подозрением, словно пыталась вывести на чистую воду. Весь класс дышал, фыркал, шебуршил единым зверем. Чувствовал себя не в своей тарелке. Сжав кулаки так, что побелели костяшки, я произнёс:       — Не знаю, но мне сказали: 204 кабинет, классный руководитель — Смирнова Лилия Павловна, девятый «В».       На задних партах раздался прыскающий смех. Парень без двух передних зубов посчитал мои слова шуткой, но его тут же усмирил сосед, пихнувший того в плечо.       — Нет, ну что за бардак?! — возмутилась учительница, сняв очки. — Шесть лет такого не было, а тут — опять. И мне разбираться? — она закрыла журнал. — Понаберут студентов, а они только и умеют, что лясы точить да блудить.       Класс притих, все до одного. Казалось, сейчас вспыхнет алое пламя. Или все просто набросятся на меня, обвиняя в недовольстве преподавателя. Женщина надела очки и с журналом в руках встала.       — Стой пока здесь, скоро вернусь, — она собралась к выходу, добавив на этот раз всему классу. — И чтоб, пока меня нет, было тихо!       Учительница унесла за собой злобное бормотание. Я остался один посреди всего класса. Стоял у доски, как вкопанный, чувствуя, как у меня начинают дрожать руки и бурлить в животе. Словно к расстрелу приговорённый, ей Богу. Чтобы не видеть и не чувствовать на себе глумливые взоры, я закрыл глаза и представил ещё раз, как убегаю на свободу наперекор ветру. Та же картина, те же пейзажи. Вот только школа была далеко-далеко, а впереди вырисовывались снежные поля. Хочется окунуться в это рыхлое море, почувствовать приятное освежающее снежное полотно на себе. Но вновь меня вытащили из облаков. Мой полёт прервал тот рыжий толстяк, который воспользовался моментом и стал качать права:       — Слышь, очкарик, ну-ка давай, доску вытри! — сидел он за предпоследней партой ряда у двери.       Я тяжело вздохнул. Первое семя травли посажено.       — Чё вздыхаешь, белобрысый? — продолжал толстый, после чего взял листок бумаги, смял его и швырнул в мою сторону. Не попал, но продолжил измываться. — Сказать есть что? Или ты чё, не только слепой, но ещё и немой?       Готов поклясться: если учительница не придёт вовремя, прыщавый не постесняется всей тушей раздавить меня. Но высшие силы услышали мои мольбы, и преподаватель вернулся.       — Что за наказание, понять не могу, — не постеснялась вымолвить женщина. — Ну и что с тобой делать, а? Куда сажать? — разглядывая немногочисленные свободные места, она решила. — Садись с Семёном, например. Он всё равно один.       — Ага, ещё чего! — толстяк, как оказывается, по имени Семён с грохотом водрузил на соседний стул свой портфель, после чего ухмыльнулся.       — Опять за старое, Бабурин? — взглянув на Семёна, сказала учительница. — Снова бабушку в школу вызывать?       Класс притих. Рыжий продолжал дерзить:       — Допустим. И чё она мне сделает?       — Не она — так я тебе сделаю, — преподаватель грозно поставила на место толстого. — Рюкзак убрал, быстро!       Семён не шелохнулся. Со скучающим видом он принялся рассматривать портреты писателей на стене. Мне и самому не хотелось сидеть рядом с этой грудой жира. Но в голову пришла идея, которую я предложил женщине:       — Я на последней парте могу сесть. Мне будет оттуда видно, не переживайте.       — Ну, — тяжело вздохнула учительница, — тебе учиться — не мне. Садись пока туда, — затем она посмотрела на Семёна и пригрозила пальцем. — А с тобой, Бабурин, я позже разберусь! После уроков жду у себя в кабинете. По классу дежурить будешь. Ясно?       Прыщавый закатил глаза, а потом — было легко прочитать по губам — он тихо выругался.       Я поплёлся к последней парте, ужасно боясь споткнуться или получить от Бабурина подножку. Ни того, ни другого не произошло, и я грузно уселся за своё место рядом с грудой старых плакатов. Изгой встал на пост — можно приступать.       — Вот и хорошо. Начнём урок! Сегодня мы продолжим изучать Михаила Булгакова и его повесть «Собачье сердце».       Семён повернулся ко мне. Его водянистый взгляд так и гласил: «Я тебя запомнил», — сулил мне нескончаемые дни, недели, месяцы издёвок и тычков.

***

      Прошло несколько перемен, а Сёма уже успел меня достать. На второй перемене я увидел в своей тетради растекавшийся амёбой желтоватый плевок, явно оставленный этим рыжим гадом. Позже, на третьей, он облил меня компотом в столовой, а потом, смеясь, притворился, будто нечаянно это сделал: «Ой! Прости, очкарик, не хотел».       Выходя из туалета, Семён тряхнул мокрыми руками так, что морось попала мне на лицо и очки. В один из моментов мне повезло, ведь Бабурина осаживали некоторые ребята. Было приятно, что кто-то заступался за меня. Но в то же время было досадно, что на меня смотрели, как на беззащитного козла отпущения…       День прошёл, несмотря на издёвки, достаточно быстро. После последнего урока я собирался покинуть школу как можно быстрее. Но стоило мне выйти из класса, как Семён, караулящий меня прямо у двери, толкнул меня в толпу воркующих одноклассниц. Как чёртов пьяница, я вклинился между пару девчонок, а они с руганью расступились. Однако меня понесло дальше, и я врезался и пригвоздил к стене ту важную девчонку, которую ранее принял за старосту. Постыдная картина — лицо оказалось на её груди. Она возмущённо вскрикнула, а я как можно скорее отпрянул, сгорая от стыда, как и эта девочка.       — П-прости, пожалуйста! Ты в порядке?       Смотря на меня с широко открытыми глазами и румянцем под ними, она прижала руки к телу. А потом она отошла от меня и сжала кулаки. Её модельное лицо нахмурилось, казалось, она сейчас лопнет от злости.       — Ты… Ты! Ненормальный совсем?! Тебя, мямлю, тут не трогают, даже защищают, а ты… Изврат! — своим громким возмутительным тоном она могла созвать весь народ в школе.       — Я нечаянно. Меня толкнули, честно.       — «Толкнули»? — ядовито повторила русоволосая. — И ты хочешь сказать, что случайно прошёл через моих подруг и попятился в мою сторону и случайно облапал меня? Какой придурок в это поверит?!       — Они сами разошлись, — пытался обелить себя я. — Я тебе говорю, я нечаянно!       — Молчи, слышать тебя не хочу! — съязвила девчонка. — Я это маме расскажу. Подойду, расскажу и тебя выгонят отсюда к чёртовой матери.       В груди вскипела ярость от того, что меня не слушают, однако гогот Семёна охладил мой пыл.       — Чё он там говорит? — взглянув влево, я отшатнулся, так как толстый стоял почти в упор ко мне. — Толкнули? Вот так что ли?       Грубым толчком Бабурин повалил меня на землю. Навис надо мной и завеял вонью гнилых зубов и палёного табака, словно вонючка в автосалоне — мерзко и тошнотворно. Провоцирующий взор серых глаз действовал на меня. Так и хотелось ему врезать. Но…       — И что ты мне сделаешь? А, очкарик? — каркающий гогот забушевал в ушах, стоило Сёме начать ставить мне щелбан за щелбаном.       Рядом стояла староста. Она, кажется, забеспокоилась, судя по её смятённому взгляду. Но она просто стояла и молча пялилась на меня. Если не она — тогда я должен проявить непоколебимость. Но как? Семён продолжал больно стучать по моему лбу. Ещё чуть-чуть и я заплачу.       — Что ты мне сделаешь? Что? — продолжал толстяк.       Всё повторяется… Как в прошлой школе. Стерплю — стану отбросом, об которого будут ноги вытирать.       — Ещё… хоть раз меня тронешь, — еле вымолвил я, весь дрожа, — врежу…       — Ха-ха-ха, — прыснул Бабурин в мои окуляры. — Чего? Чё ты там мямлишь, хлюпик? Врежешь? Ну, давай, попробуй!       — «Ну уж нет, жирдяй, — пролетело в голове, - я себя в обиду не дам!»       Одним неуклюжим, но резким движением, я замахнулся левым кулаком, оторвав подошву от пола, и попал коронным в ухо Бабурину. Приятная, но в то же время ужасающая картина вызвала у меня смешанные чувства. Но главенствовал, как всегда, страх перед неизвестным. «Что же будет? Что случится?», — витали в мыслях лишь эти слова. Сёма от удара отпрянул назад, он держался за покрасневшее ухо, а издевательская улыбка спала с его сального лица. Его глаза были полны изумления. Неужели я был первым, кто взбунтовался против его порядка? Пора текать, вот только меня прижали двое Сёминых дружков. Стоящие неподалёку ребята стали непрерывно шушукаться и обсуждать увиденное, словно только что посмотрели захватывающий западный фильм с неожиданным концом. Среди этой толпы я вновь разглядел русоволосую девчонку, которая что-то шептала в ухо другой девочке, ошарашено глядя на меня глазами по пять копеек. Моё внимание нагло забрал Бабурин, чьи щёки сильно покраснели, а прыщи побелели, словно головки личинок.       Он медленно зыркнул по сторонам, а затем с довольной ухмылкой, которую видел только я, приблизился и окатил меня кариозной вонью. Он нахмурил брови и матерно пригрозил мне:       — Тебе… пиздец…       Голос стал злым, звучал, как кастрюля в бурлящим жиром, у которой сорвало крышку. Биение сердца заложило уши. Я стал считать каждый удар, ожидая сдачи от Семёна. Куда же ты ударишь? В нос? В солнечное сплетение? В челюсть? Опьянив меня страшной интригой, Бабурин с остальными просто отпустили меня и пошли, что-то бурча друг другу. Ученики, стоящие неподалёку бросились прочь, и я остался один. Один с ясной и удивительно спокойной мыслью: «Меня сегодня убьют».

***

      После занятий мне пришлось задержаться, иначе в противном случае меня ждала ужасная участь вне школы. Бабурин уже успел халтурно отдежурить и, скорее всего, пошёл домой. Так я думал, ведь видел, как он уходит из школы. Как смертник, узнавший, что казнь откладывается на день, я облегчённо выдохнул. Но всё-таки я не мог поверить в такое везение, поэтому решил потоптаться в пустом коридоре ещё немного. Почти все ребята покинули этаж, шум ушёл на первый. У моего класса стояло наполненное до краёв цинковое ведро с притаившейся на дне тряпкой. От него исходил какой-то химически-солоноватый смрад, причём с такой страшной силой, что меня затошнило. Я отшатнулся, про себя молясь избежать участи дежурного. Рядом лежал бумажный самолётик с посланием, который оказался в моей руке. «Хочеш узнать кто дурак? Переверни меня». Готов поспорить, с обратной стороны похожая неграмотная острота. Интересно, долго бы Семён крутил такую бумажку, попадись она ему в руки? Я взглянул в сторону кабинета биологии. Оттуда выглядывал скелет, на которого один юморист натянул кепку с американским кондором. За дверями туалетов журчала вода. Я остался один в школе.       «Не один!» — пришла в голову внезапная мысль. Я вспомнил о пропавшем мальчике — сейчас его портрет висел на доске у расписания. Вспомнил, что он улыбается… и смотрит на меня… и что он, скорее всего, уже мёртв…       — Привет! — дёрнул меня сзади чей-то нежный голос.       Я вздрогнул и обернулся. Сначала мой взгляд пал на футляр для скрипки. Потом заметил, что его держит девочка из моего класса. Стройная красавица, чьи чёрные, как воронье крыло, прямые волосы текли до самого пояса и будто заключали рамкой её добродушное и мечтающее лицо. Её глубокие, завораживающие голубые глаза, длинные брови, аккуратный маленький носик и такие же губы уже успели меня очаровать. Белая рубашка, строгая чёрная жилетка и голубой галстук создавали необычный контраст, подчеркивая хрупкость её фигуры. Завершали образ, как положено порядочной ученице, тёмная юбка, аккуратные туфельки с ремешками и скромные, едва заметные серьги-гвоздики. На уроках она сидела за второй партой второго ряда, несколько раз я ловил на себе её взгляд и сам украдкой смотрел на неё. Приятно просто иногда посмотреть на что-то красивое: на ручей, небо или на девочку, которая не гогочет со всеми хором от плоских и противных шуток Семёна. Не ведёт с Катей однотипные разговоры, сплетничая и порой поливая грязью одноклассников. Она, как и я, проводила каждую перемену в классе, либо глядя в окно, либо рисуя что-то в зелёном блокноте.       — Здравствуй! — я покраснел и сделал вид, что осматриваю узор на дощатом полу.       — Ну ты даёшь, — с восхищением сказала одноклассница, — так ему врезал!       — Ты о Бабурине? — догадался я. — Это вышло случайно. Почти, — я стал второпях складывать учебники в рюкзак, чтобы хоть чем-то себя занять. На подоконнике я приметил чью-то сменную обувь — пару потёртых «шанхаек». Судя по размеру, они принадлежали моему ровеснику.       — Насколько я помню, — девочка отвела взгляд и наклонила в бок голову, — раньше Семён таким не был. Он перевёлся к нам ещё в четвёртом классе, раньше был таким весёлым… Но в пятом он сильно поменялся. Бабушка его мне по секрету сказала, что он будто взбесился. И правда, подружился в том же году с Пятифановым и Будаевым — это наши хулиганы — и стал с ними приставать к кому не попадя: ко мне с Катей, к Щуковой, к Кронову — в общем, ко всем. Сейчас Рома с Игорем, слава богу, повзрослели и редко кого трогают, но вот Бабурин меняться не стал. Его даже старшеклассники боятся, представляешь? — я удивлённо посмотрел на неё, поправив очки. — А ты молодец. Не струсил, — я замычал.       Ага, нашла смельчака! Героя, который больше получаса торчит у окон, в страхе прячась от верзилы, который ему по шапке хочет дать. Девочка вглядывалась в меня чистыми внимательными глазами.       — А ты за рекой живёшь? В том деревянном доме? — спросила девочка.       — Да, — задумчиво ответил я. — А что?       — Ох, там, наверное, страшно, — угадала поёжившаяся девица. — Ещё через лес идти… Я бы так не смогла.       От упоминания леса у меня самого напряглось тело. Мне представилась дремучая картина с облысевшими деревьями, змеящейся тропинкой и нескончаемой тьмой, которая жаждала поглотить путника в любое мгновение. Но губы выпустили совершенную ложь:       — Да не так уж там и страшно. А что тебя так пугает?       Немного помолчав, она лишь улыбнулась. Махнула рукой, словно отогнала наваждение, и сказала:       — Да так… Ничего, — очередные секунды молчания и она добавила. — Меня, кстати, Полина зовут.       — А меня — Антон, — решил тоже представиться перед Полиной.       — Ну, — улыбчиво отчеканила одноклассница, — это я знаю… Слушай, Антон, — Полина замялась, словно думала, стоит ли продолжать. — А что ты делаешь после школы?       От её вопроса кольнуло в груди, но как-то по-особенному.       — Ничего такого… — я запнулся, не закончив фразу.       Перед глазами мелькнула хищная улыбка на маске Алисы. Ехидные глаза в прорезях маски, которые я, скорее всего, сам себе придумал. Неужели плутовка и правда ждёт меня после школы? Или же она просто странно пошутила надо мной? Интересно, а она прячет пушистый рыжий хвост под своей шубкой? Мысль окутала меня мелкой испариной, словно я недавно сдавал нормативы по физкультуре. Захотелось принять душ… Точно сами размышления о девочке-лисе пачкали меня, сбивали с дороги и уводили в объятия леса. Меня мигом вытащила из раздумий собеседница, сказав о своих планах:       — У меня сейчас занятие — скрипка, — а потом я свободна. Дедушка мне репетитора нанял. Учитель музыки в нашей школе — он же скрипач, а здесь, в посёлке, кроме меня, у него нет учеников, — махнув в воздухе свободной рукой, Полина сымитировала движение смычка по струнам. Я почти услышал музыку, выбросив Алису из головы.       Смотрел на губы юной скрипачки, ловя каждое вымолвленное ею слово и замирая от непривычных ощущений. Тёплых, расслабляющих и щекочущих ощущений. Казалось, я — маленький, а чувства — столь большие, что хотят вырваться наружу.       — Говорят, что у нас недавно в окрестности маньяк завёлся, — сказала Полина. — Очень давно меня дедушка со школы забирал, но в последнее время ему нездоровится, да и я уже выросла.       Мои глаза пали в очередной раз на фотографию Вовы. Пустые чёрные глаза-колодцы изучали меня. Глазели на меня, словно с могильной плиты.       — Я по-прежнему с осторожностью домой возвращаюсь, — продолжала девочка. — Не подумай, я не трусишка… Просто мне кажется, что с тобой будет безопаснее. Ты, — одноклассница убрала прядь волос за ухо, кротко взглянув на меня, — сможешь проводить меня до дома?       Неужели?! То, что я недавно потерял и по чём тосковал, сейчас возвращается в новом обличии в мою жизнь… То, о чём я любил читать в любовных романах. Таинственное преступление, прекрасная незнакомка и героическая дуэль. Дуэль… Мысли о Семёне потянули меня вниз на землю. Почва под ногами зашаталась, словно рушащийся пол в осаждённой крепости. Не хватало упасть лицом в грязь перед Полиной. Ведь сколь бы я не был смелым, очевидное понимал я, и она: выстоять перед толстенным Бабуриным мне не под силу. Если нокаутируют меня — это ещё пол беды. Но свидетель в виде Полины.       — Не думаю, что сегодня выйдет, — ответил я. — Сёма, поди, караулит на школьном дворе. Пойми, мне стоит разобраться с ним лично, по-мужски.       — Глупости какие, — одноклассница фыркнула и отбросила чёлку со лба, донесся до меня едва уловимый аромат ежевики.       Аромат напомнил мне летние вечера на даче, когда я сидел на раскладушке у соседского ягодного куста, а вокруг стелился мягкий ковёр сосновых иголок и едкий дым костра. Беззаботные и до дрожи тёплые деньки, когда я чувствовал себя в безопасности и которые я не ценил. Мама отдыхает в гамаке, отец нанизывает мясо на шампуры. Мог ли я при желании различить в тонкой дымке, треске углей и запахе скоротечного июля намёк на будущую катастрофу?       — Думаешь, этот дикарь будет честно драться? — преподнесла Полина вопрос на засыпку. — Даже если ты его повалишь, его дружки набросятся всем скопом, даже опомниться не дадут, — она хитро улыбнулась. — Но если мы пойдём вместе, это их ошарашит. Я же не только первая скрипка на деревне — я ведь ещё и девочка! Слышала от одного знакомого хулигана, у них, оказывается, кодекс чести. Говорит, никогда не нападает на кого-то в присутствии девушки. Представляешь?       «Знакомый хулиган?» — занозой встряла мысль. Лучше ли он меня? Симпатичнее?       Внезапный звонок заставил меня вздрогнуть. Полина, словно испуганная лань, крепче стиснула футляр со скрипкой и сорвалась с места.       — Ой, мне на музыку пора, — она сделала несколько шагов, а потом остановилась.       Я был поражён тем, что эта девочка хоть и не смахивала на красоток с журнальных постеров или на актрис из кинофильмов, но умудрялась в свете ламп быть притягательнее их всех.       — А ты играешь на чём-нибудь? — поинтересовалась скрипачка.       Помню, что два года назад мне купили гитару и я пытался научиться на ней играть. Тщетно… Am-Em… Перемен, мы ждём перемен… Песня Цоя точно ложилась на мои мысли, на желание изменить хоть что-то. Та акустика словно исчезла, напрочь отказалась переезжать в старый дом у леса. Наверняка родители отдали гитару тому, кому она нужнее.       — Увы, — с сожалением ответил я, — не играю.       — Жалко, — грустно вздохнула Полина. — Ну ладно. Я побежала. Пока! — крик девочки подхватило гулкое эхо. Туфли застучали по школьным коридорам.       — Пока, — не уверен, услышала ли она.       Вновь взглянув в окно, я увидел, что многие ребята уже ушли, остались лишь немногие: любовная парочка из старших классов, парни и маленькие мальчики, игравшие вместе в снежки. Но среди этих облаков не было ни единой тучи, похожей на Семёна или на кого-то из его компании. Это безусловно вселяло надежду. Но что же мне делать? Полина могла бы стать моим другом — первым на новом месте. И потом ей и впрямь могла грозить встреча с маньяком, а тут я — защитник, рыцарь…       — «Да впрямь, рыцарь! — подверг сомнению внутренний голос последнее. — Стоит ли оно того? Нет, надо держаться подальше от убийц и маньяков, рыскающих по ночным лесополосам».       Но я считал, что Полина стоит этого риска. Однако тайна рыжей плутовки тоже манила. Она ведь обещала помочь найти Вову, а за этим следует награда. Много денег — почти гарантия мира в семье. Подарки для Оли… В голове представился образ, как сестра счастлива, подобно девочкам, получившим подарок от Супонева в телепередаче «Звёздный час». Её кружат в танце известные певцы, может, даже эта новая популярная группа, «Иванушки International». Родители веселятся в останкинском павильоне. А потом мы всей семьёй едем в Диснейленд.       Но что, всё-таки, важнее: духовная или материальная награда? Вопрос не стал себя долго ждать. Застегнув рюкзак, я побежал вниз по ступенькам. Оценил обстановку во дворе, уже из окон вестибюля. Никого подозрительного. Я быстро посетил раздевалку, оделся и помчался на улицу. Входные двери скрипнули. Звук напомнил музыку из триллера — такая высокая нота, предшествующая напряжённой сцене. Я шустро обогнул школу, стараясь не попасться никому на глаза. Я замер, увидев силуэт в окне второго этажа: наверное, Полина, чуть склонив голову, скользила смычком по скрипке. Жаль, мелодию не слышно, да и Полина — просто тёмный абрис, рисунок на жёлтом листе окна. Нехотя я пошёл дальше.       На школьном стадионе верёвочная сетка футбольных ворот вздувалась и опадала. Ветер гонял по полю белые смерчи. Где-то неподалёку шумел невидимый трактор, спугнувший стаю каркающих ворон. Звук мотора напомнил зверей, гнавшихся за мной по снежным пустошам. Вновь вспомнилась чудная Алиса с её лисьей маской. Сейчас было светло и поверить в её существование было тяжело. Как она там сказала? На заднем дворе… возле повешенного… Что за ерунда? Какого ещё… Посмотрев вперёд, я увидел А в круге на другой части нашей Н-образной школы, а потом, кажется, того мужчину, которого видел ещё тёмным утром.       — И-извините? — глухо выдавил я из себя.       Силуэт скрылся за углом и зашагал вглубь школьного тупичка. За собой он уволок табачный дым. Что за мужик? Может, правда, физрук?       Я посмотрел на стену: над просмоленной полосой был нарисован пляшущий в петле человечек с недорисованной ножкой. Кто-то играл здесь в «Виселицу». Вокруг человечка караулили: «СТРАХ», «ПОБЕГ», «ПРАВДА», «ЭДИК». Правее на недавно засохшей краске чёрным было оглашено: «ЦОЙ ЖИВ!». Ниже, на трещинах, — «ЗДЕСЬ БЫЛ БЯША». А ещё ниже, уже на земле… окурки сигарет, шприц — надеюсь, кому-то просто надо было ввести инсулин — и… а про это даже говорить не стану. Уголок «Стыд и срам» — ей богу.       — Ближе, мой сладкий… — раздался знакомый голос.       Я не сразу понял, откуда звук. Взгляд заметался по безлюдному закутку на задворках школы, по окнам, отражающим солнечный свет, по снегу. Один из сугробов задрожал, словно вулкан перед извержением. Не успел я опомниться, как белая корка лопнула, и из-под снега выпрыгнула лиса.       — Отдай своё сердце! — испугом освежила плутовка.       Она грациозно поклонилась, наслаждаясь произведённым эффектом. Снежок серебрился на её шубке. Не думал я, что мысли о хвостатых девочках могут быть такими… Даже не знаю, с чем и сравнить. Заразными? Ядовито-сладкими? Алиса хихикнула, а потом сжала в руке несуществующее сердце:       — Отпор не дал — сердце потерял!       — Да ну тебя! — невольно на моём лице заиграла улыбка, после чего я резво зачерпнул горсть снега, скатал снежок и зарядил им в Алису.       Девочка-лисица хотела уклониться, но было поздно, — снаряд угодил в плечо.       — Ах ты ж! — наигранно возмутилась рыженькая. — Гадкий мальчишка!       — Да, вот такой я!       Лиса плавно отпрянула, вооружаясь.       — Ты хитёр, — сказала Алиса, подготовив снаряд, — да мы хитрей! Ловок ты, да мы ловчей! Ха!       Ответный снежок прочертил дугу между заснеженным двором и вороньём, реющим над нами. Хотел уж пригнуться, но лишь поскользнулся и упал на колени. А пока поднимался, снег прилетел прямо в лицо, опалил холодом щёки и накрыл собой очки. От досады я выругался на всю улицу:       — Блядь! — словечки из песен «Сектора газа», с кассет, что я слушал тайком от родителей. Будь рядом папа, он бы мне уши выкрутил. Чего-чего, а мата он не терпел, изъяснялся сугубо литературным языком.       — Да ладно тебе, — девочка тихо утешила меня, сложив руки в замок внизу живота. — Не больно же совсем.       Она сочувственно отряхнула мой воротник, взяла за локоть и помогла встать. Аккуратно, с недетской заботливостью, сняла мои очки, сдула с них снежинки, а затем протянула обратно.       — Вот так, — под маской пушистая улыбнулась, — один-один, Тоша, — Тошей меня называли только близкие люди. А я даже не знал ни её лица, ни фамилии, ни класса, ни то, есть ли у неё хвост под шубкой. — Желаешь отыграться?       — В игры, конечно, весело играть, но мы хотели Вову поискать, — напомнил я Алисе о её собственном предложении. — Лучше поторопиться, а то меня родители станут искать.       Лисица демонстративно зевнула, вновь магическим способом разинув пасть из папье-маше:       — Ро-ди-те-ли… Как скучно! Да не будь таким занудой! Давай чуть-чуть поиграем, всё равно тебе дома тоскливо.       — А ты откуда знаешь? — скрестив с подозрением руки, я почувствовал неладное.       — Покуда известно, — Алиса улыбчиво закатила глаза, будто это очевидное. — Со взрослыми да в четырёх стенах — тоска смертная! Всегда! У меня нервный тик от этого всего, — она задёргала мохнатой лисьей бровкой. — Вот!       Я наигранно хохотнул, до конца не поняв, можно ли считать забавным такие движения маски.       — Ну же, Тоша, — продолжала плутовка подначивать меня, — решайся. Ты плохо играешь отсутствие азарта. Ты хочешь поиграть, хи-хи. И если победишь… — девочка-лисица подошла ко мне в упор, встала на цыпочки и едва не коснулась шершавым носиком моего.       В прорезях тлели тёплые огоньки её глаз. Ягодно-приторный запах, будто запах свободы и независимости, задурманил нос, отгоняя острый мороз. Горячий шёпот защекотал ухо:       — Если победишь — я стану… твоим провожатым. Поверь, мне есть, что тебе показать… Хи-хи! Найдём твоего Вову!       В животе что-то сжалось — не сказать, что неприятно. Просто недавно я общался с Полиной, а сейчас меня куда-то тащила Алиса. Казалось, я разрываюсь, раздваиваюсь, как кресты на той жуткой плёнке.       — А если проиграю? — всплыл у меня вопрос.       — Душу из тебя выцарапаю, неженка! — разразилась хохотом лиса, после чего побежала к воротам из школы. — Давай, скорей!       Обещание её… заворожило меня… Я ринулся за ней, но сначала нагнулся и зачерпнул снег. Господи, дай мне сил, чтобы я мог понимать: Алиса шутит или говорит всерьёз. Или у неё, не как у остальных, всегда дано третье? Как бы то ни было, желание победить охомутало все желания. Надо было наказать Алису за быстроту и свободу, которой у неё для простой девчонки больно много. «Откуда в тебе всё это? Кто ты всё-таки такая?» — все эти вопросы на пару с азартом абсолютно завладели мной, опьянили. Словно я вновь наелся вишен из маминой наливки, голова ходила кругом, пока весь мир устроил перед глазами хоровод. Я встряхнул головой и поправил шапку с надписью «СПОРТ». Хотите поиграть, лисица-сестрица? Будет вам игра!       Я скомкал небольшой снежок и последовал по пятам Алисы. Показалась знакомая улица с деревянными столбами, уже не совсем страшными. Они уже не внушали страха и угрозы. Если рявкну — залают цепные псы, да люди в окна высунутся и лишь побранят за шум. Шубка девочки-лисы виднелась впереди, дразнилась, но швырять драгоценным снежком с такого расстояния было бессмысленно — лишь потрачу его. Мы уже нырнули в расступившуюся толпу из берёзок. Справа я приметил огромный снежный холм. Сюда, скорее всего, весь посёлочный снег свозил трактор, построив потенциальный дом для лисьего выводка.       — «Нет, — подумалось, - лисичка одна, не бывает второй. Её и одной-то слишком много.»       Возле рощицы бегала моя вторая утренняя знакомая — дворняга с озябшими лапками. Принюхавшись, она пометила голые кусты смородины и шустро засеменила к другим. Алиса вынырнула из-за холма.       — Жулька! За мной, девочка!       Собачонка подняла уши, одобрительно гавкнула и побежала следом. Наш путь стелился дальше, украшаясь изредка снежными залпами и озорным хохотом. И вот мы все остановились у когтистой и почти осязаемой тени зимнего леса, которая расположилась там, где он начинал расти до низкой серой пелены небес. Лиса юркнула за исполинскую сосну, явно хотела обогнуть её и выпрыгнуть на меня сзади, насыпав снега за шиворот. План надёжный, но верная собака Жулька ни на шаг не отходила от хозяйки, выдавая её. Вспомнив, как солдаты проверяли, спит ли противник, с помощью каски и палки, высовывая её из окопа, я решил повторить хитрый трюк, взяв сухую ветку. Насадил шапку на сучок и поднёс к сосне. Отвлекая с одной стороны лису, с другой я готовил новый снаряд для своей подружки. Прыгнул с другой стороны и пульнув снежком в упор. Алиса наверняка знала, что я пойду на хитрости, но позволила мне держать превосходство со счётом 3-1. Я был ранен в ногу, она же с «простреленным» животом и грудью истекала передом мной выдуманной кровью. И молила о пощаде, давясь от смеха:       — Ах-ха-ха-ха! Молю, сжалься! Ха-ха! Помираю!       — Да всё-всё, — оказал я милосердие врагу, — живи!       — Спасибо, добрый рыцарь! — она притворилась, что кланяется мне, схватила полные горсти снега и, подобно воину при смерти, в отчаянной попытке, метнула их в меня.       Уклониться было несложно. Гогоча и возмущаясь одновременно, я добил воительницу двумя прицельными выстрелами. Она подняла от неожиданности руки и, сомкнув глаза, вздохнула:       — Живи-живи… Научил бы меня жить, раз умный такой.       — Молчи! Ты умерла уже!       — Тоже мне помеха! — потом Алиса предложила следующее. — Давай сыграем в кое-что поинтереснее.       Выстрелив вслепую, она пустила мне в очки снежную пыль и кинулась за ели. Она теперь, как настоящий зверь, металась от дерева к дереву, а за собой оставляла слова из считалочки, которую я уже слышал:       — «Раз-два, прилети, сова. Три-четыре-пять, время поиграть… — я неуверенно двинулся к бурелому. — Шесть да шесть, дыбом волчья шерсть… Семь и семь, гоним с дятлом лень… — мне правда померещился хвост, скользнувший по кустам. Будто привязанный, я бросился туда, раздвигая ветки, будто рвал паутину, следуя за манящей девчонкой, заставившей меня вспотеть. — Восемь, восемь, бьём копытом оземь…»       Врёшь, не уйдёшь, лисичка. Я поймаю тебя! Продолжал прорываться через кривые ветви, которые не больно хлестали по лицу. Мои глаза отпустили девчонку, и я её потерял, слышал лишь её игривый смех:       — Ха-ха-ха-ха-ха! А я тебя недооценила! Думала, ты просто мальчик! А ты — Зайчик! Шустренький, хорошенький! Ха-ха!       Уверенный, что она стоит за чахлой осиной, я выскочил наперерез. Но голос её доносился то слева, то справа, что сбивало меня с толку. Снежок вылетел из тёмного укрытия, просвистел над ухом.       — Я тебе дам «зайчик»! — собирая снег голой рукой, я был наготове.       — Дай мне зайчика, дай, — звук донёсся справа.       Яркая лисья шуба мелькнула возле пня. Я продолжил гнаться за хищницей, перепрыгивая через ров.       — «Зайчик, выходи скорей,       Мясом накорми зверей!» — Алиса продолжала свою трель.       Губа задрожала, как у настоящего загонщика, почуявшего добычу. Пара шагов, рывок — и лисица уже в моих объятиях, гладкая и желанная.       — Всё-всё-всё, — сдалась рыжая плутовка, — ты победил! — она прислонилась к шершавой коре, засопела. — Давай пока отдохнём, пожалуйста. Ты слишком быстрый, слишком сильный… лакомый слишком.       «Победа за мной!» — подумало сознание, теперь ожидавшее заслуженной награды. Но вместо приза напыщенное лицо окатили подлым снежком. Вот рыжая! Хитрость у неё оправданная! Однако сердиться мне в голову даже не приходило. Мною лишь двигало желание догнать Алису, опрокинуть её, оседлать. Сорвать с неё маску и увидеть всё! Она продолжала:       — «Бедный зайчик прыгает… Возле мокрых сосен… Страшно в лапы волку серому попасть… Думает о лете, прижимает уши… На небо косится — неба не видать…»       Небо и вправду пропало за навесом крон. Девочка вечно терялась из виду, но тогда я просто следовал лаю глупой Жульки, что бежала неподалёку от хозяйки. Казалось, я проходил утренний путь. Нестись во весь опор, оказывается, так легко. Скорее, быстрее, выше!       Я чувствовал, как мои мышцы гудели, но не прекращали усердствовать — наоборот, становились сильнее; лёгкие увеличились в объёме. От погони я становился только сильнее. Даже зрение обострилось: виднелась каждая оледенелая веточка, каждая снежинка на земле. Что-то, похожее на часть одежды, лежало под моими утекающими за рыжей добычей ногами. Ещё цветастое пятно справа. Алиса скидывала с себя вещи на бегу. Как шкуру. И я, окрылённый, стащил зубами её чёрные перчатки, от которых веяло сладостью, Алисой. Раздеться самому и отдаться ветру до остатка! Скорее!!!