Toys

      Следующие дни стали для Вильгельма временем внутренней бури. Та ночь в домашнем кинотеатре перевернула все с ног на голову. Он больше не мог обманывать себя. Игра, которую он сам начал с холодным расчетом, обрела опасные, непредсказуемые краски. Он больше не был кукловодом, дергающим за ниточки. Он стал участником, и притом – уязвимым. Теперь играли им. И мысль о том, что Симон сознательно ведет их к этой пропасти — сводила с ума. Но еще больше сводила с ума мысль о том, что он, Вильгельм, взрослый, состоявшийся мужчина, не в силах противостоять чарам этого юного, хрупкого создания. Он видел, как теперь Симон ходил по дому – задумчивый, чуть отстраненный, но с новым, тревожным блеском в глазах. Тот вызов, который он прочитал в его взгляде, не исчез. Он лишь ушел вглубь, превратился в тихую, непоколебимую уверенность. Вильгельм ловил на себе его взгляд за ужином — долгий, изучающий, полный немого вопроса. И каждый раз ему хотелось либо схватить его и прижать к себе, либо бежать прочь из собственного дома, чтобы не поддаться этому искушению. Так продолжаться не могло. Нужен был разговор. Честный, прямой и окончательный. Вильгельм понимал, что должен быть взрослым. Должен оградить Симона от него самого и от последствий его же собственных действий. Решение созрело вечером. Вильгельм поднялся на второй этаж, к комнате Симона. Дверь была приоткрыта, из щели лился теплый свет ночника — Симон никогда не включал обычный свет. Он постучал костяшками пальцев, и не дожидаясь ответа вошел. И снова – удар под дых. Симон сидел на ковре, прислонившись спиной к кровати, в наушниках. Ноутбук стоял перед ним, и, кажется, он что-то конспектировал, увлеченный. И снова — он был с голым торсом. Просто. Словно так и надо. Его спина, гибкая и тонкая, была обращена боком к двери, лопатки напряглись, когда он услышал стук и последующие шаги. Он обернулся.       — Боже, — промелькнуло в голове у Вильгельма. — Он просто сидит. И он… прекрасен. Кожа в свете настольной лампы отливала теплым медом, очертания ребер и мышц живота были мягкими, юношескими, но уже не детскими. Капелька пота блестела в яремной ямке. Вильгельм почувствовал, как по его жилам разливается тяжелый, густой жар. Ему снова захотелось прикоснуться. Ощутить эту гладкость под своими пальцами.       — Симон, — голос Вильгельма прозвучал хрипло, он с силой кашлянул, пытаясь взять себя в руки. – Оденься, пожалуйста. Симон снял наушники. В его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество, но он тут же погасил его, сделав вид, что не понимает.       — Жарко, — просто сказал он, но не стал спорить. Медленно, с преувеличенной неспешностью, он поднялся, прошел к шкафу и натянул первую попавшуюся свободную футболку. Ткань скрыла его тело, и Вильгельм наконец смог перевести дух.       — Нам нужно поговорить, – сказал Вильгельм, прикрыв за собой дверь. Он не сел, остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя нелепо огромным и неуклюжим в этом уютном пространстве, пахнущем Симоном – чистотой, каким-то его новым гелем для душа, кажется с черешней, и чем-то неуловимо сладким. Девственным.       — О чем? — Симон сел на край кровати, поджав под себя ноги. Он смотрел на Вильгельма с наигранным спокойствием, но кончики его пальцев нервно теребили край одеяла. Вильгельм прошелся по комнате, подошел к окну, посмотрел на собственный ночной сад.       — О том, что происходит между нами. Ты… ты не понимаешь, что делаешь, Симон. — Он обернулся к нему, пытаясь найти нужные слова. — Тебе пятнадцать. Этот возраст… это возраст максимализма. Ты хочешь казаться взрослее, хочешь бросить вызов миру, себе, мне. И ты выбрал для этого самый опасный путь. То, как ты себя ведешь… это не игра. У нее могут быть последствия, которые ты даже не можешь представить. — Он говорил ровно, стараясь звучать убедительно и по-отечески, но внутри все сжималось в комок. Он был лицемером, и он знал это. — Ты путаешь благодарность, зависимость, жажду внимания с чем-то другим. Я… я твой опекун, Симон, даже если тебе абсолютно не нравится эта мысль. Я насильно забрал тебя из твоего старого мира, но дал большее и лучшее. Это создает сильную эмоциональную связь. Но это не то, о чем ты думаешь на самом деле. Симон слушал, не перебивая. Его лицо было серьезным. Когда Вильгельм замолчал, в комнате повисла тишина, нарушаемая только отдаленным гулом кондиционера.       — Я не знаю, — тихо начал Симон, глядя куда-то в сторону, на свои скрещенные пальцы. — Я не знаю, что это. Потому что раньше… раньше мне не надо было ничего такого. Мне хватало того, что меня не лупят, что у меня есть еда и крыша. Я не просил большего. Я и не знал, что можно просить, потому что папа был один и ему не нравилось, когда я маячил, ведь я похож на маму. — Он поднял на Вильгельма свои огромные, светлые глаза. И в них не было ни каприза, ни вызова. Была лишь горькая, страшная, практически детская искренность. — А ты… ты никогда не давал мне слишком много. Ты был строгим. Справедливым, но строгим. Ты не баловал меня вниманием просто так. Может, поэтому… поэтому каждое твое слово, каждый взгляд для меня значит так много. Вильгельм замер, пораженный. Он ожидал протеста, оправданий, даже слез. Но не этого — не спокойного, аналитического взгляда в самую суть их странных И неправильных отношений.       — Ты говоришь про похищение, про домогательства, — продолжил Симон, и его голос неожиданно окреп. — Но ты же не такой. Ты… ты слушаешь, когда я говорю о школе. Ты купил мне новую гитару, когда я просто случайно обмолвился, что хочу что-то более профессиональное. Ты помнишь, что я не люблю грибы, и всегда говоришь повару, чтобы он клал их отдельно. Ты злишься, если я прихожу поздно и не предупреждаю, но потом просто молча наливаешь мне горячий чай. — Он перечислял это все с каким-то изумлением, словно заново осознавая масштаб той заботы, что окружала его. — Ты никогда не кричишь. Никогда не унижаешь. Да, ты забрал меня силой. Но с тех пор… с тех пор ты обращался со мной так, как никто и никогда в моей жизни. Вильгельм не находил слов. Все его разумные аргументы рушились под натиском этой простой, детской правды. Он является настоящим монстром, которому не составляет труда убить человека, но в глазах Симона он стал… кем-то вроде героя. Симон вновь что-то хотел сказаь. Сначала он опустил глаза, а потом снова поднял их — и в этот раз его взгляд был полон такой беззащитной, оголенной надежды, что у Вильгельма перехватило дыхание.       — Я думаю… нет, я почти уверен. Кажется, я влюбился в тебя, Вилли. Мир остановился. Эти слова, тихо прозвучавшие в тишине комнаты, прозвучали для Вильгельма громче любого признания. Он видел, каких невероятных усилий стоило Симону их произнести, как он сглотнул и чуть не сжался в комок, ожидая ответа. И Вильгельм сдался. Окончательно и бесповоротно. Он не мог больше лгать. Ни ему, ни себе.       — Боже мой, — выдохнул он, и его голос сломался. Он подошел к кровати, сел рядом с Симоном, по прежнему не касаясь его. — Симон… Малыш мой. Я тоже. — Он увидел, как глаза Симона расширились от неверия. — С самого начала, — продолжил Вильгельм, глядя прямо на него, позволяя Симону видеть всю свою уязвимость, всю боль и всю порочную страсть. — С того первого дня, когда я увидел тебя зашедшего в дом – испуганного, голодного волчонка, который смотрел на меня с ненавистью и отчаянием. Во мне что-то перевернулось. Я не просто захотел тебя заполучить. Я… я потерял покой. И с тех пор только хуже. — Он провел рукой по лицу, чувствуя, как непривычно дрожат его пальцы. — То, что я чувствую к тебе… это неправильно. Это опасно. Для тебя. Для нас обоих. Ты не можешь этого понять до конца, потому что тебе всего пятнадцать. И я не имею права… Я не могу переступить эту черту. — Он сделал глубокий вдох, собираясь с силами для самого тяжелого. — Поэтому я прошу тебя… подожди. Всего четыре месяца. Пока тебе не исполнится шестнадцать. Это не магическое число, которое все меняет, но это хоть какая-то формальность, которая позволит мне… позволит мне немного меньше ненавидеть себя. Симон смотрел на него, и его лицо вытянулось от разочарования. Четыре месяца для пятнадцатилетнего — вечность.       — Ждать? — переспросил он с болью в голосе. — А что изменится?       — Ты изменишься, — мягко ответил Вильгельм. — Ты будешь увереннее. Ты сможешь все это время думать, анализировать, без давления. Без моего… влияния. Я хочу быть уверенным, что твои чувства — не порождение этой ситуации, не благодарность или стокгольмский синдром, а нечто настоящее. И я… я должен быть уверен, что смогу контролировать себя. Сейчас я на грани, Симон. Понимаешь? На грани. Он видел, как по щеке мальчика скатилась первая слеза. Затем вторая. Симон не рыдал, он просто молча плакал, отвернувшись.       — Не плачь, пожалуйста, — попросил Вильгельм, и его собственное сердце разрывалось на части. Он не выдержал и осторожно, медленно, положил руку ему на плечо. Симон вздрогнул, но не отстранился. — Можно я… можно я тебя обниму? — тихо спросил Вильгельм. Это было выше его сил — видеть Симона таким и не прикасаться. Симон кивнул, все еще не глядя на него. И тогда Вильгельм обнял его. Он притянул его к себе, осторожно, как драгоценность. Симон приник к его груди, уткнувшись мокрым лицом в его рубашку. Он был таким маленьким и хрупким в его объятиях. Вильгельм чувствовал, как тот дрожит. Он прижал его крепче, гладя его по спине, по его мягким, еще детским волосам.       — Все будет хорошо, — шептал он ему в волосы, целуя макушку, позволяя себе эту единственную, крошечную вольность. — Я никуда не денусь. Я буду здесь. Всегда. Просто дай нам время. Дай себе время понять, кто ты и чего хочешь на самом деле. А я… я буду ждать. Ждать тебя. Они сидели так долго, пока дрожь Симона не утихла, а его дыхание не стало ровным. В этой комнате, в тишине, полной невысказанных обещаний и боли, они заключили новое, хрупкое соглашение. Не между похитителем и жертвой. А между двумя людьми, которые нашли друг друга самыми неправильными путями и теперь пытались найти способ быть вместе, не сломав то хрупкое чудо, что зародилось между ними. Чудо, которое пахло слезами, надеждой и обещанием будущего, которое должно было наступить через четыре долгих месяца.