Аксиома равенства

1989 год. Август  Холод.  Котенька-коток, котя – серенький хвосток, Баю-бай, баю-бай. Холод. Много холода. Всё, что существовало было холодом.  Хвостик серенький, лапки беленькие, Баю-бай, баю-бай. Что такое холод? Это боль? А что есть боль?  Лапки беленькие, ушки черненькие, Баю-бай, баю-бай. Холод был горячим, кипящим варевом . Всё внутри и снаружи горело, пульсировало и рвало на куски. Ничего нельзя было сделать. Огонь. Холод. Боль.  Повадился коток ко вдовушке в погребок, Баю-бай, баю-бай. Пламя резало, жарило, превращало в уродливые останки всё, до чего только могло добраться. Пламя оставляло после себя глыбы такого же горячо и острого  льда. Пламя не позволяло сделать хотя бы ничтожное крохотное движение. Не позволяло думать.  Тогда откуда вообще взялись эти мысли?  Ко вдовушке в погребок, по сметанку по творог, Баю-бай, баю-бай. Всё ходило ходуном, тряслось и гремело. Взрывалось, кололо и оставляло кровь. Кровь. Кровь. Кровь.  Так много крови.  Что такое кровь?  По сметанку по творог, по пресное молочко, Баю-бай, баю-бай. Кровь не вода. Кто мог сказать это и когда? Но кто-то ведь сказал. Кровь не вода — она густая и красная, прочная, словно сталь, но такая жидкая и ускользающая. Вкусная. Вкусная ли? Откуда знать? Но кто-то сказал, что да.  Увидали кота красны девки из окна, Баю-бай, баю-бай. Кровь горячая, такая же подоженная, как и всё, что осталось. Такая же ледяная. Такая же режущая. Крови было много, она была липкой и неприятной, текла по шеи, груди, животу и пальцам ног. На языке была кислой? Точно ли кислой? Как же вспомнить?  Кровь — это узы. Кровь нельзя развязывать и забыть.  Ушибли кота об угол головой, Баю-бай, баю-бай. Огонь шел от шеи. Точно от шеи. Подожгли наверное там, а убедившись, что он спрятался куда-то глубоко, сверху засыпали снегом и ударили ножом. Было так больно. Горело, пульсировало, морозило, не давало дышать. Вдох — больше огня, больше лезвий и игл. Больше взрывов и острого льда.  Дышать. Нужно было дышать. Нужно ли? Откуда узнать?  Вот те на-тко же, коток, за сметанку, за творог, Баю-бай, баю-бай. Голову будто разбили, раскрошили череп, выпили кровь. Ноги и руки прибили холодными гвоздями, шею сварили в котле, где всегда готовили супы для обеда холодными зимами. Гвозди. Гвозди мог одолжить Миша. А кто, если не он?  Дышать. Любую боль можно победить, если начать думать. Всё что угодно можно победить, если начать думать и понять, что из себя эта боль представляет. Вечное сияние чистого разума не побороть ничем. Кто это говорил? Это неважно. Главное дышать. И думать.  Дышать. Думать. Дышать. Думать. Дышать.  За сметанку, за творог, за пресное молочко Баю-бай, баю-бай. Вдох. Выдох. Вдох.  Она резко села на кровати. В голове тут же снова что-то взорвалось и вспыхнуло, пронзив острой болью всё тело от макушки до пят, отчего пришлось зажмуриться — вокруг было достаточно светло для того, чтобы это ощущалось невыносимо для только что открытых глаз.  Вдох.  — Аглая! — кто-то звонко взвизгнул как будто  прямо в её ушах, отчего сделалось совсем невыносимо и она откинулась обратно на подушки.  — Глаша, дорогая, слышишь меня? — холодная маленькая ладонь прижалась ко лбу, нежно отлепляя  мокрые от пота волосы друг от друга . — Как ты себя чувствуешь?  От внезапной смены температуры боль на мгновение поутихла, и Аглая   всё же решилась приоткрыть глаза. Обеспокоенное лицо сестры нависало над ней настолько близко, что она с легкостью смогла бы пересчитать все её темные густые ресницы. Выглядела она неважно — темные круги под слезящимися глазами, искусанные губы и спутавшиеся густые черные  локоны.  Видимо снова забыла причесаться.  — Слава предкам, ты очнулась, — запричитала сестра, молниеносно спрыгивая с кровати. Она закопошилась в прикроватной тумбочке, сосредоточенно что-то ища.  — Я так за тебя переживала, ты не представляешь.  Аглая судорожно выдохнула. Было так горячо, а настолько желанная прохлада руки сестры исчезла, так что в голове всё потихоньку закипало по новой.  — На, выпей, — в этот раз сестра материализовалась не сверху, а сбоку, протягивая Аглае стеклянный стакан с какой-то мутно-зеленый жидкостью. Она осторожно приняла его слегка дрожащей рукой, двигаться было ужасно тяжело — всё тело будто стало весить непосильно  много, делая её отвратительно слабой и  беспомощной, но желание пить было сильнее. Непонятная жижа оказалась густой и горькой, но это было лучше, чем ничего.  — Вот, умница, — похвалила её сестра, тут же прикладывая ко лбу мокрое холодное полотенце. — Так должно стать полегче.  Это действительно подарило некоторое облегчение, достаточное для того, чтобы наконец получилось оглядеться.  Она была в своей комнате, а точнее на  кровати, укрытая тремя шерстяными одеялами, подоткнутыми со всех сторон настолько плотно, что было тяжело даже попробовать подвигать ногой. На тумбочке слева от нее догорала свеча, вокруг которой валялись баночки, тряпки и блистеры с таблетками. Аглая только сейчас почувствовала насколько же было душно — пахло какими-то целебными травами и немного воском. Запах напомнил ей родную лабораторию. Ну и немного одну из церквушек, куда он как-то прибегала на Рождество.  — Что….., что со мной случилось? — прохрипела Аглая настолько громко, насколько был способен её почему-то сорванный голос. — И Вася, пожалуйста, открой окно, я сейчас задохнусь.   — Ты не помнишь? — как-то слишком уж печально уточнила Василиса,  поднимаясь на ноги и резким движением распахивая окно. Ночной холодной воздух тут же хлынул в комнату.  Аглая легонько помотала головой, отчего у нее заныла шея.  Несмотря на противную, скребущую кости боль ей было по-удивительному спокойно. Как будто такое происходило с ней не в первый раз. Почему же так некстати подводит память?   — Отец опять пытался тебя обратить, — тяжело вздохнула сестра, присаживаясь на табуретку, предусмотрительно поставленную  около изголовья кровати. — Ничего не вышло, всё прошло ещё хуже, чем в прошлый раз.  Так вот оно как. Аглая машинально дотронулась до левой стороны шеи и действительно — под пальцами отчетливо ощущались две маленькие впадины. Похоже, у нее снова останутся шрамы. Лучше бы так прочно держались воспоминания.  — Что на этот раз? — вяло поинтересовалась она, поудобнее устраиваясь на подушке  и натягивая спавшее одеяло повыше. Голове было жарко, а всему телу ужасно холодно. Можно стерпеть.  — Это было жутко, — тихо призналась Василиса, голос её чуть дрожал. Она опустила взгляд  на свои босые бледные ноги. — Сначала всё было как всегда — папа укусил тебя в шею, мы подождали сколько нужно, и он поделился с тобой кровью. Ты была спокойна, заснула, и мы уже подумали, что всё получилось, но нет.  Василиса сделала паузу.  — У тебя снова начался жар, ещё более сильный, чем обычно, тебя тресло, ты плакала и кричала, не помогало вообще ничего, ты просто несколько часов металась в дикой лихорадке или что это было…, — сестра вдруг всхлипнула, тут же утирая лицо рукой. В тусклом свете свечи она была такой бледной, такой маленькой. Казалось, каждое слово давалось ей с непосильным трудом. — А потом… Потом тебя вырвало кровью прямо на  одеяло и ты затихла, почти не дышала…  Она снова всхлипнула, на этот полностью закрывая лицо руками. Эмоциональная и чуткая Василиса всегда переживала за нее больше всех, могла не спать сутками и этими же сутками плакать. Аглая сжала зубы — сестра не заслуживала на всё это смотреть. И не должна была столько чувствовать.  — Ты не приходила в себя трое суток, — Василиса наконец вроде как успокоилась, но голос её теперь звучал безжизненно и глухо, как будто все эмоции она вылила из себя вместе со слезами. — Я правда старалась всё время быть рядом, но родителями прогоняли спать и на уроки….  — Всё в порядке, это никогда не должно было быть твоей заботой, — попыталась успокоить её Аглая. Это действительно было так — за ней должны были следить родители и служанки, что они скорее всего и делали, но Василиса не была бы Василисой, если бы не пыталась помочь. Аглая никогда не понимала откуда в ней столько альтруизма. — Но спасибо тебе за помощь. И за колыбельную.  Василисино пение ведь действительно вытащило её из забытья.  — Ты же знаешь, что я не смогла бы по-другому, — сестра грустно улыбнулась, наконец поднимая глаза. — Мне было невыносимо думать, что ты очнешься, а никого не будет рядом. Ты не должна проходить через всё это одна.  По правде говоря, Аглая уже давным-давно  привыкла. В семье её никогда особо не жалели, что наверное было понятно — как ещё  относится к тому, что она единственная из всего их рода по какой-то то ли ошибке, то ли великой вселенской иронии, не родилась вампиром . Для их уважаемого и многие века славившегося своей чистой кровью и идеальной наследственностью клана это было настоящим позором, гигантским уродливым пятном на репутации. К большой злости отца Аглая с самого рождения не имела ни с кем из них ничего общего, даже во внешности — кареглазая блондинка среди целой династии голубоглазых брюнетов — она была проклятой белой(в прямом смысле)  вороной, никаким образом не вписывающейся в их уважаемую, достопочтенную семью, и Аглая знала — они все мечтали от нее избавиться, или как минимум сделать своей, правильной. Но за все семнадцать лет её жизни так ничего и не вышло — несмотря на многочисленные попытки целой череды её родственников она так и осталась обычным , простым человеком. Ну, не совсем обычным конечно — родители наверное не вынесли бы, родись она жалким нормисом, не удостоенным даже дара. Дар был, но был он вовсе не парой клыков, жаждой крови и вечной неприязнью к солнечному свету. Дар был, но это едва ли спасало ситуацию.  В семье её недолюбливали, наверное, все, за исключением сестры с братом. Отец не скрывал того, насколько разочарован в самом факте её рождения, мать всегда была холодна и толком не занималась её воспитанием, или хоть каким-то его жалким подобием, хотя и к брату с сестрой она относилась едва ли лучше. Аглаю с младенчества полностью скинули на прислугу и единственным, в чем родители принимали прямое участие, был вопрос её так желаемого ими обращения. Врожденного дара Аглаи для них не существовало и вовсе, врожденный дар должен был быть вампирской сущностью.  — Доктор сказал, что тебе нужно выпить  вот это, — робко позвала её Василиса, протягивая на ладони маленькую белую таблетку и стакан с теперь уже обыкновенной водой. — А ещё поесть. Я принесу тебе супа.  Василиса подскочила с табуретки, очевидно намереваясь выйти из комнаты, но Аглая успела схватить её за руку. — Я сама схожу, — она покачала головой в ответ на недоверчивое выражение лица сестры. — Ты сделала достаточно, Вась. Иди отдыхать.  — Точно? — нахмурилась Василиса, сдувая упавший на лицо кудрявый локон. Она явно не спешила оставлять её.  — Точно, — заверила Аглая, выдавливая из себя что-то на подобие улыбки. — Беги к себе, пока мать тебя не застукала.  Василиса тяжело вздохнула.  — Ладно, — она поправила съехавшую на бок ночную сорочку и направилась к выходу. — Приходи, если что.  Дверь за ней закрылась с тихим скрипом. Аглая знала, что ни за что не позволит себе ещё раз её потревожить.  Какое-то время она просто лежала, смотря в потолок. Головная боль почти сошла на нет — видимо подействовало отвратное варево, которым не так давно её напоила сестра . Есть совсем не хотелось, от одной мысли об упомянутом Василисой супе к горлу подступала вязкая тошнота, но оставаться в постеле она тоже не собиралась. Днем ее очевидно ждет очередной долгий и неприятный разговор с родителями, так что оставшееся свободное время нужно  использовать на максимум — она и так потеряла достаточно, будучи в отключке. Подъем с кровати ожидаемо не принес ничего, кроме резкой вспышки боли в ногах и голове, и Аглае с трудом удалось удержать равновесие и не упасть обратно на кровать. Больше всего в обращениях она ненавидела их последствия в виде такой удручающей слабости. К боли она привыкла, как и ко всему остальному. С тем, что она родилась в семье, помешанной на наследии и продолжение их благородного рода, она смирилась и свыклась ещё лет в семь, как и с тем, что родители абсолютно одержимы идеей её обратить. Аглая не была глупой и отлично понимала, что спорить и ссориться с ними не было никакого смысла — от них как никак зависела её жизнь, и что ещё хуже — образование, которое Аглая для себя ставила всегда выше всего остального. Родители имели власть полностью её изолировать или отдать на попечение другим родственникам (что было бы ещё плачевнее), так что она привыкла терпеть все их выходки и периодическую жестокость.  Взамен за это она возьмет от них всё, что только может взять.  Но чувствовать себя ходячим трупом всё же было не особо приятно.  Подняв наполовину сгоревшую свечу с тумбочки Аглая  оглянулась на дубовый большой шкаф, с висящим посередине зеркалом — алюминиевые зеркала в их доме всегда были обычным делом, вопреки стереотипам. Запрет был только на то, что было из серебра.  Собственное отражение не сильно порадовало — длинные блондинистые кудри спутались, кожа была совсем бледной, даже белой, словно лист бумаги, и почти сливалась с такого же цвета длинной ночной рубашкой. Обращения всегда в прямом смысле высасывали из нее жизнь, после чего восстановиться было не так-то просто. Аглая недовольно повела плечом, отворачиваясь. Она ненавидела выглядеть неопрятно — встречают по одежке,  поэтому каждый раз расстраивалась тому, во что её на время превращали ритуалы. Позже нужно будет обязательно привести себя в порядок.  Она тихонько выскользнула за дверь, не потрудившись даже накинуть халат и надеть тапочки. Длинный коридор встретил её темнотой и зыбким, почти могильным холодом, но Аглая давно привыкла — их дом обладал всеми чертами классического склепа столько, сколько она себя помнила. Она уверенно подняла руку со свечой повыше, и аккуратно, стараясь избегать скрипящих половиц, зашагала вперед.  Поместье Ломоносовых представляло собой  большой  и весьма мрачный особняк, доставшийся отцу в наследство на правах старшего сына. Это здание было построено прапрапрадедом Аглаи четыре века назад — он был достаточно знаменитым архитектором, и за свое жилище конечно же взялся сам и постарался на славу — запутанные коридоры, тайные комнаты, большие подвальные помещения. В детстве Аглая с братом обожали вдвоем исследовать это место, с удовольствием находя всё новые и новые потаенные уголки, спрятанные за картинами, шкафами и каким-то неприметными пыльными дверьми. Дом тогда казался Аглае настоящим лабиринтом из детской сказки, и несмотря ни на что ей здесь до сих пор нравилось — было в этом месте что-то неуловимое и загадочное. Что-то, в чем следовало бы ощущать угрозу, а не странный покой. Брат в детстве любил пытаться пугать ее тем, что за ними тут по пятам бродят духи предков, но Аглае всегда было всё равно. Ни один её мертвый предок не смог бы доставить больше неудобств, чем доставляли ныне живущие.  Аглая свернула направо, минуя дверь в комнату сестры и тут же оказалась на широкой деревянной лестнице. Доски под ногами приятно щекотали голую кожу — Аглая с детства  любила ходить по дому босяком, за что регулярно получала от матери. Настоящие леди не должны застуживать ноги таким глупым образом. Правда была в том, что холод и темнота служили Аглае верными друзьями ещё с малых лет — вампиры, как известно, вполне комфортно существовали без тепла и света, а ради одной маленькой Аглаи  никто не собирался рушить привычный, веками придерживаемый быт.  Лестница привела ее на третий этаж — здесь располагались комнаты матери, отца и брата, так что стоило вести себя на порядок тише. Аглая прикрыла свечу рукой, игнорирую легкое жжение в ладони, и осторожно двинулась вдоль коридоров. Со стен на нее угрюмо смотрели портреты  предков — большинство из них были нарисованы либо ими самими, либо на заказ, так что считались чем-то вроде семейного наследия и  висели чуть ли не по всему дому. Где-то здесь точно был портрет её бабки — она зачем-то привезла его на прошлое Рождество и настояла на том, чтобы его повесили именно на этом этаже. Бабка вообще часто чудила, впрочем, как и все в их клане.  Наконец Аглая добралась до поворота направо, за которым её встретила родная и любимая винтовая  лестница, ведущая прямиком на чердак. Здесь нужно было подниматься согнувшись, чтобы не удариться головой о железные балки, но это давным-давно вошло в привычку. Чердак был её любимым местом в доме — её убежищем, второй комнатой и личной лабораторией. Раньше он пустовал и использовался в качестве свалки для старых игрушек, сломанных музыкальных инструментов и прочих вещей, готовящихся пойти на выброс. До этого места никому не было дела, поэтому несколько лет назад его без особых возражений выделили ей — отцу вцелом было наплевать чем и для чего она занималась. Главным было то, что училась она хорошо и не позорила семью хотя бы этим, поэтому её рвение к экспериментам и исследованием если не поощрялось, то хотя бы не порицалось.  Спустя ровно двадцать одну ступень Аглая  оказалась около старой, хлипенькой двери и легонько толкнула её, чтобы наконец попасть внутрь. Сам чердак представлял из себя небольшую комнату с одним окном на потолке. Вдоль левой стены стояли три стеллажа: один с книгами и тетрадками, в которых Аглая вела свои исследовательские работы и записывала наблюдения; второй был заставлен колбами и баночками с этикетками на лицевых сторонах — всё, над чем она работала в последнее время; третий был предназначен для микроскопов, различного рода ламп, пустых колб и маленьких коробочек с заготовками и другой всякой всячиной, вроде целой армии баночек с реактивами . На другой стене висела меловая доска — переодически Аглая фиксировала там какие-то особенно важные мысли, чтоб они всегда был у нее перед глазами. В центре комнаты стоял длинный стол, за которым в общем-то она и проводила большую часть своего времени. Там всегда царил полный беспорядок — колбы, бумажки  и пинцеты валялись друг на друге поверх каких-то разбросанных компонентов, а из мерников и металлических подносов и вовсе  можно было бы построить башню.  Аглая подошла к столу, включая кнопку на лампе, и тут же задувая свечу. Верхнего света здесь не было, но пары небольших рабочих электрических ламп было вполне достаточно для работы. Она присела, уже готовясь взяться за записи, сделанные ей несколько дней назад, но прямо на папке с её последней научной работой обнаружилась записка  и какой-то маленький пакетик.  Аглая нахмурилась. Обычно кроме нее здесь никого не бывало, разве что сестра иногда прибегала позвать её на прогулку  или сообщить о том, что для нее приготовили ужин.  Аглая развернула аккуратно сложенную бумажку. Запись на ней гласила:  « Я знаю, что первым делом после пробуждения ты пойдешь сюда. Не буду читать нотаций о том, что ты слишком пренебрегаешь постельным режимом, но у меня кое-что для тебя есть. Тебе стоит реже игнорировать приемы пищи.  М. В. Л» Аглая коротко  улыбнулась, открывая приложенный пакетик. Внутри оказалось её любимое овсяное печенье. Есть она всё ещё не собиралась, но получить это от брата было приятно. Аглая прекрасно знала, что он тоже по-своему беспокоиться за нее.   Из одного  из верхних ящиков стала она достала ручку, наконец открыла рабочую папку и, долистав до последней страницы, углубилась в анализ немного забытых записей.  Голова всё ещё немного болела, а кости ломило какой-то остаточной болью, но Аглая сконцентрировалась на максимум, стараясь не обращать на это внимания.  Ни один эксперимент родителей не должен помешать её личным.  Уж точно не тогда, когда она наконец вышла на что-то стоящее. 

***

Мокрая трава противно хлюпает под носками новеньких кожаных лоферов, и Аглая в который раз жалеет, что предпочла их резиновым сапогам. Погода сегодня была настолько же отвратительной, насколько её состояние. Для августа было слишком уж холодно, промозгло, и ветрено.  С ночи мало что изменилось, разве что зуд в костях и мышцах почти сошел на нет.  Резкие вспышки головной боли в паре с тошнотой  хоть и стали происходить реже, но всё же никуда не делись. Может, действительно стоило остаться в кровати и никуда не выходить. Но врожденное упрямство иногда побеждало  логику.  На чердаке она провозилась до самого рассвета, сразу с головой погрузившись в работу. У нее наконец-то получилось заняться изучением структур нескольких необычных веществ, полученных в ходе её же эксперимента не так уж и давно. На наблюдение и фиксацию материала ушло больше сил и времени, чем она думала, пришлось даже прибегнуть к небольшим дополнительным опытам для выявления пары нужных ей свойств. Она с превеликим удовольствием сидела  бы в лаборатории еще часа четыре, не случись с ней  внезапного приступа рвоты. Хорошо хоть рядом оказался подаренный дедом носовой платок — мыть полы Аглае точно не хотелось.  В конце концов она все же вернулась в комнату, но спокойно поспать у нее так и не вышло. Каждые полчаса Аглая подскакивала либо от короткого, но жуткого кошмара, либо от очередного желания организма выблевать все внутренности. Где-то к девяти часам её навестила горничная  и всучила чашку с тем же слизистым содержимым, что и Василиса ночью. Очевидно это было смесью кучи трав, из которых у вымотанной Аглаи получилось узнать только шалфей и валерьянку. Вообще-то у нее были собственные целебные разработки, но конечно же, никого это не интересовало. В  вопросах ее здоровья родители всегда действительно примерно по одному шаблону.  Впрочем, как и во всех вопросах как-либо касавшихся её жизни.  Порция этого лекарства ощутимо прибавила сил,как и при первом пробуждении,  и идею со сном Аглая откинула окончательно. Ей внезапно захотелось выбраться  на свежий воздух, к тому же следовало проверить состояние дара — каждое обращение вопрос о его возможном исчезновении волновал Аглаю едва ли не больше всего.  Именно поэтому она сейчас и кралась сквозь густые садовые заросли. Острые ветки то и дело цеплялись за волосы, тыкали в лицо мокрыми листьями и  царапались кончиками прямо в подол темно-синей юбки. Она повыше натянула плотный капюшон накидки, упрямо продолжая путь.  Сад на территории их имения был действительно внушительным, в основном конечно благодаря стараниям и указаниям матери. На выращивании деревьев, кустов и цветов она была помешана почти также, как и на продолжении их благородного рода. Отца это место интересовало примерно на том же уровне, что и вся их семья. Он никогда не отказывал в выделении денег, но Аглая ни разу в жизни не видела, чтоб он сам сюда заходил.  Добравшись до забора, Аглая аккуратно нагнулась, отодвинула одну из досок и проскочила наружу, одной рукой придерживая юбку. Эту лазейку  она лично проделала вместе с братом в далеком детстве — так можно было ненадолго сбегать в лес, пока нянечка была отвлечена маленькой Василисой. Прошло много лет, а их маленькую тайну так никто и не раскрыл, так что Аглая не упускала возможностью ею  воспользоваться — в этом было что-то особенное. Что-то, чего не почувствуешь выходя через главные ворота.  Лес встретил её запахом мокрой земли и свежих листьев. Дождь закончился совсем недавно, так что всё, что было у нее под ногами ощущалось одной гигантской лужей, и Аглая грустно опустила глаза на лоферы, уже со всех сторон облепленные грязью и мхом. Сможет ли горничная отчистить их на этот раз?  Но запачканные туфли едва ли смогли бы её остановить. Аглае  нравился этот лес, нравился шум здешней природы: чириканье скворцов, дроздов и зябликов; журчание совсем близко протекающего ручья; трели дятлов; шуршание листвы. Она выросла среди этих деревьев и по-настоящему дорожила возможностью бывать здесь ежедневно.  Дорога предстояла совсем недолгая, к тому же Аглая могла бы с легкостью пройти её с закрытыми глазами (она уже однажды так сделала). Всего-то десяток минут пешком прямо, не сворачивая, и она наконец остановилась около небольшого, мутного пруда. Что ж, идеальное место для практики, Аглая занималась здесь бесчисленное количество раз.  Самое важное в этом деле — полный контроль тела и разума. Так по крайней мере учила её Варвара. Ноги на ширине плеч, руки на уровне лба в замок, глаза закрыть и дышать четко по счету.    Раз….Два….Три…  Так, конечно, будет не всегда, говорила Варвара. Сначала отточи это, а потом сможешь в любой момент, в любом движении и в любой позе. Просто практикуй.  Четыре….Пять…. Шесть…  Хлопок. Привычная легкая потеря равновесие. Упавший на глаза капюшон.  Значит, всё получилось.  Аглая открыла глаза на противоположном берегу от того, на котором только что стояла. Кивнула  коротко  и попробовала снова.  Хлопок. И она опять на старом берегу.  Это не могло её не обрадовать. Аглая столько времени и сил потратила на контроль своего дара, что потерять это всё и откатиться к самому началу стало  бы по-настоящему горьким разочарованием. К тому же ей нравилось его изучать — таких как она встречалось не так уж и много, так что до конца свои возможности Аглая не знала до сих пор.  В воде внезапно раздался всплеск, и она тут же повернула голову в сторону звука. Из-за почти  утонувшей коряги на Аглаю уставились два желтых глаза, наполовину спрятанные за черными спутанными волосами. На мгновение существо высунуло на воздух всё свое бледное костлявое лицо с жуткой широкой ухмылкой, и тут же снова скрылось с глаз, как будто и не было его.  — Спасибо, я ценю твою похвалу, — улыбнулась  Аглая, присаживаясь на один из пеньков его воды. С местной мавкой она была знакома с момента , как по глупости забрела сюда в пять лет и расплакалась от страха прямо на этом самом месте. Мавка тогда верещала настолько громко, что нянечки нашли Аглаю меньше чем за полчаса. Так и подружились.  Сзади звучно скрипнула ветка.  — Так и знала, что ты здесь, — Аглая даже не обернулась к внезапному нарушителю ее спокойствия. — Пугать хворых нехорошо, Миша.  — Была бы ты хворая лежала бы дома как и положено, — фыркнул  братец, подходя ближе и плюхаясь на соседний пень. — Раз всё равно выперлась, то держи.  И сунул Аглае в руку длинную тонкую сигарету и спичечный коробок. — Добровольно отдаешь? Сколько тебя пытали ради этого? — Аглая  усмехнулась, но сигарету приняла и тут же чиркнула одолженной братом спичкой, закуривая. Это дело она любит.  — Матушка говорит, что с ближними нужно делиться, — пожал  плечами Миша.  — Матушка никогда такого не говорила, — заметила   Аглая.  — А может я не про нашу? — голос брата так и сочился иронией. Хоть что-то у них всегда одинаково.  Аглая только неопределено  хмыкнула в ответ. Какое-то время они провели в тишине , Миша тоже закурил. — Что-то произойдет, — произнес  наконец братец. Аглая в недоумении обернулась на него. Он выглядел  ещё  более неуместно для прогулки в лесу, чем она. Брючный костюм, легкий дорожный плащ и лакированные туфли, черные короткие волосы зачесаны назад лаком, на носу очки. Видимо сорвался к ней сразу же с очередной конференции,  только зачем?   — О чем ты? — Аглая нахмурила тонкие брови. Скорее всего речь о семье, о ком же ещё брат мог принести плохие новости, касающиеся лично её?  — Дорогие матушка с батюшкой что-то задумали, на счет тебя, — Миша, задумчиво смотрящий  куда-то сквозь нее, потушил  окурок о свой дорогой именованный портсигар. — Я подозреваю, что не только они. Думаю в этом замешаны и другие члены клана. Пока ты лежала в отключке мы с отцом были на семейном слёте, буквально вчера утром. Старшие совещались о чем-то, пока я был с кузенами, и я случайно несколько раз услышал твоё имя. Решил, что ты должна знать.  — Все-таки наконец решили убить меня? — невесело рассмеялась Аглая. Иногда она размышляла об этом после особенно тяжелых попыток её обратить. Пятно на репутации. Позор их древнего уважаемого рода. Было логично избавиться от нее.  — Это было бы слишком просто, ты же их знаешь, — Миша тяжело вздохнул , наконец встречаясь с ней взглядом. — Они никогда бы не опустили возможности вывернуть что-то в свою пользу, ради денег или укрепления позиций. Я думаю здесь что-то более сложное.    Аглая нервно прикусила губу, погружаясь в собственные мысли. В его словах определенно был смысл. Помимо того, что их клан был древним, чистокровным, почтенным, уважаемым и далее по списку, он выделялся  ещё кое-чем — все они без исключения были умны, а некоторые даже гениальны. Это было единственным, в чем Аглая никогда им не уступала. Испокон веков образованию в их семье уделялась столько же внимания, сколько и родовым вопросам, и несмотря на всё, что говорили и думали об Аглае, должное обучение ей всегда обеспечивали. С самого детства её посещали учителя по музыке, истории искусства, живописи, русскому языку, английскому, французскому, живописи, математике…. С тринадцати лет к этому добавился ещё и Чародей-Град — лучшая школа-интернат для изгоев, существовавшая в Советском Союзе. Там собственно, она и познакомилась с химией и алхимией должным образом, и погрузилась в это дело с головой. Ни что никогда не вызывало в ней такого же искреннего интереса, как эксперименты. Старшие в клане правда были умны, и это было единственным, за что Аглая могла их уважать. Но Миша был прав — как раз за счет своей расчетливости они умели и могли натворить дел, особенно когда объединялись против какой-то проблемы вместе. В этот раз проблемой стала она.  — Что сказал отец, когда понял, что ничего снова не вышло? — поинтересовалась Аглая, не уточняя, о чем конкретно  говорит. Миша поймет и так.  — Он был в ярости, — братец скривил лицо в недовольной гримасе. — Кстати, об отце. Они с мамой попросили тебя позвать. Хотят с нами отобедать.  — Вот оно как, — Аглая  прекрасно знала , что никому из них обед вовсе не интересен. Дело совсем в другом. — Тогда пойдем, нечего тянуть. К тому же, у меня замерзли руки.  — Ну и дура ты, Аглашка, — хихикнул Миша, пихая её локтем в бог, за что тут же заработал  ответный подзатыльник. — Только очухалась и уже морозишься.  Аглая поднялась  на ноги, поправляя накидку на плечах. Ей действительно становилось всё холоднее, а подхватить простуду она точно не хотела бы . Где-то вдалеке послышались  шаги и хруст веток,раздался тихий вой.  — Пошли уже, — она пнула брата в ногу грязным носком туфли и тут же отскочила в сторону, устремляясь в сторону дома. — Леший снова беснует, видимо тоже недоволен  дождю. И тому, что мы здесь мешаем ему болтовней. 

***

В столовой пахло овощами, спиртом и дымом. Аглая почувствовала всё это разом как только остановилась в дверном проеме, разделяющем холл  и собственно, само просторное помещение столовой. За длинным дубовым столом,  чаще всего используемым во время семейных праздников и ужинов отца с деловыми партнерами сейчас сидела вся семья: отец, конечно же, во главе, на своем личном высоком стуле, с резной спинкой и ручками; мать справа от него; так и не сменивший одежду братец — слева; а маленькая Василиса — подле него. Свет в помещении обеспечивал один единственный подсвечник, стоящий ровно в центре стола. За окном снова пошел ливень, поэтому солнце спряталось, сделав весь дом по-привычному мрачным. Аглая поправила подол  бежевой льняной юбки и легко кивнула, когда они все синхронно обернулись к ней .  Такие семейные посиделки никогда не проводились просто так. Особенно под видом обычной трапезы. Вампиры не нуждались в человеческой еде, поэтому готовила горничная только для Аглаи, которая предпочитала трапезничать наедине со своей чердачной лабораторией. В прошлый раз, за подобным общим «завтраком» отец сообщил , что их двоюродная бабка померла, и им всем нужно будет присутствовать на похоронах. Ни Аглая, ни брат с сестрой не видели её до этих самых похорон ни разу в жизни, так что новость эта не принесла никакого беспокойство или печали.  Аглая осторожно опустилась на стул слева от матери, где на таких мероприятиях сидела всегда. Перед ней в тарелке дымился ярко-красный суп, а сбоку стояла фарфоровая чашечка с зеленым чаем. Василиса прятала взгляд в своем стакане сока, нервно наматывая косичку на палец, а все остальные держали в руках бокалы красного вина. Что ж, это явно будет неприятная беседа.  — Как твое здоровье, Аглая? — спустя несколько минут напряженного молчание поинтересовался отец, кинув в её сторону абсолютно безразличный взгляд. В правой руке, не занятой бокалом, у него дымилась сигара, распуская едкий дым по всей столовой. Отец никогда не отказывал себе в удовольствии покурить прямо в доме.  — Мне лучше, отец, спасибо за беспокойство, — ровным голосом ответила ему Аглая, выдерживая взгляд. Она ещё с детства выучила как следует вести себя при подобных разговорах с родителями, да и в целом со старшими членами клана, поэтому могла чувствовать себя спокойно. У них никогда не получится пробить её на эмоции, прилюдное проявление которых считалось в их семье максимально дурным тоном и уж точно не признаком большого ума и хорошего воспитания.  — Это славно, — совершенно безрадостно произнес  отец, тут же затягиваясь дымом.  На какая-то время воцарилось молчание. Отец курил, о чем-то задумавшись, мать неторопливо потягивала вино, Миша просто хмуро смотрел в стену, а Василиса  так и не подняла  со своего стакана. Она боялась родителей, и Аглая её понимала — маленькой чувствовала тоже самое. Но на страхе в их семье не выжить, нужна решимость и умение себя поставить и отстоять. Василиса научиться, все они научились.  Сама Аглая  даже не притронулась к супу — блевать перед семьей она уж точно не собиралась. Чайная чашечка пахла соблазнительно вкусно, и Аглая   все же решилась сделать глоток. Чай в их семье пила только она, так что горничная заваривала всегда один единственный и её самый любимый — какой-то импортный китайский, который каждый месяц дарит отцу один из инвесторов.   — У нас с матерью  есть для тебя весьма радостные вести, — отец вальяжно отпил вина. Аглая  кончиками пальцев чувствовала  напряжение, витающее в воздухе. В животе змеей извивалось  плохое предчувствие. — Ты выходишь замуж.  Смысл брошенных им слов долетел до Аглаи  не сразу. Замуж. Они отдают её замуж. Она  усилием воли заставила  себя не менять спокойного выражения лица.  — За кого же? — прозвучал ее вопрос в звенящей тишине, нарушаемой лишь отдаленными звуками ливня за окном. О причинах и следствиях данного решения не стоило даже пытаться спрашивать — все равно не ответят.  Казалось, за столом кроме нее и отца не дышал никто. Либо же Аглая больше ничего не слышала сквозь бешенный стук крови в ушах. В её голове  в одну секунду запустилось несколько десятков мыслительных процессов, голоса которых настойчиво пытались перекричать  один другого. Что с учебой? Кто этот человек? Как она теперь будет жить? А работать над исследованиями? Разум настойчиво пытался обработать и взвесить всё это одновременно.  — Ты сама скоро с ним познакомишься, — отец говорил с непринужденностью человека, вещающего о погоде или планах на вечер. Он снова сделал глоток из бокала, наконец осушив его до конца. — Но его отец просто отличный человек, мы с ним с недавних пор работаем вместе.  Аглая с силой прикусила внутреннюю сторону губы, пытаясь сосредоточиться и стараясь не меняться в лице. Браки по расчету в их семье были абсолютной обыденностью, даже традицией. К тому же это помогало сохранять чистоту крови и укрепляло отношения между кланами молодоженов. Но какая уважаемая вампирская семья рассмотрит человеческую девушку в качестве невесты для одного из своих наследников? Особенно невесту, которую несмотря на все попытки так и не смогли обратить.  — Мы знакомы с их кланом? — выдавила из себя Аглая, упираясь тяжелым взглядом прямо в скучающие глаза отца.  — Кланом? — голос отца прозвучал даже слегка удивленно. — Они представители одной из древнейших семей изгоев во всех штатов, но никак не вампиры.  — В Штатах? Они живут в Штатах? — изумленно выдохнула Аглая.  — Да, — буднично подтвердил отец. — Мы скоро отправимся туда, чтобы познакомиться семьями и подписывать несколько бумаг, в том числе о твоей помолвке. На счет дальнейшего обучения   можешь не переживать — мы уже зачислили тебя в местную школу изгоев.  Аглая незаметно сжала пальцами подол юбки, спрятанный под столом. Ее семья в этот раз превзошла сама себя в своей извращенной оригинальности. Давно они не заводили связей с кем-то за пределами советского союза, но видимо, в штатах были что-то настолько полезное для клана, что отец аж сам собрался ехать туда на встречу. Что-то, что заставило её чокнувшуюся на вампирском происхождении семью обратить внимание на людей.  Отец снова закурил, очевидно сказав всё, что собирался, и Аглая  наконец смогла отвлечься от него на других членов семьи. Мать подле нее выглядела всё такой же равнодушно-остраненной, вино в ее бокале закончилось и теперь она просто бездумно держала его в руках, остановив свой пустой взгляд на одной из висящих на стене картин. Брат выглядел таким хмурым, каким Аглая не видела его уже много лет , с самого дня смерти их бабушки, а сестра, казалось, и вовсе перестала дышать, вцепившись совсем побелевшими пальцами в стекло стакана так, будто это было единственным, что могло спасти её от мгновенной истерики. Как же Аглае хотелось, чтоб этот обед поскорее закончился.