Adolescence

— ВЫ ЧЕМ ДУМАЛИ?! — взревел Кевин, и его голос, казалось, содрал краску со стен. Он уже двадцать минут ходил кругами по комнатке, что им выделили для «разборок». Туда-сюда, туда-сюда, будто на ринге перед нокаутирующим ударом. Сыпал обвинениями, припечатывал словом «тупые» и всё твердил про врачей. Психиатров. Для них с Кайлом. Для обоих сразу. Рубену было смешно наблюдать. И немного скучно. Он сидел на протёртом диване, впитывая впечатления. Рядом Кайл нервно тряс ногой, но лицо держал – каменная маска, только взгляд бегал по углам. А вот Нил… Нил улыбался. Уголки его губ подрагивали не от умиления, а от дикого, неподдельного азарта. Гордая, хищная улыбка. Он кивал нам почти незаметно, и его взгляд ясно говорил: «Молодцы, чертята. Устроили им взбучку по полной. Они этого заслужили». Эндрю, стоящий чуть позади, солидарно подмигнул им, мол: «Не волнуйтесь, всё хорошо». Они были горды. По-настоящему. Когда они с Андерсом шли к родителям, то ждали всего: от ора, скандала, дисциплинарного апокалипсиса, до скучных лекций про поведение. Родители Кайла отреагировали неожиданно адекватно: посмеялись над жадностью журналистов, а шутку про «снесённую кабину» отец Кайла оценил с профессиональным интересом. А потом начался Кевин. Его отец, которого когда-то ограничили в успокоительных, судя по всему. — Тебе бы воды, Кев, — спокойно, как будто предлагая чай, произнёс Нил. Его голос был стальным канатом, натянутым над пропастью. Кевин и правда выглядел так, будто сейчас или кого-то прибьёт, или сам лопнет. Он остановился прямо перед ним, и от него пахло адреналином и отчаянием. — Как вы вообще додумались?! А если бы вы пострадали? Нападать первым на взрослых – это, блядь, чистой воды идиотизм! — его пальцы сжались в кулаки, но не для удара, а от бессилия. — Спасибо, пап, — сухо кивнул он. Восьмой раз за вечер. Бедный Кайл так устал это слушать, что уже просто смотрел в пол, отсчитывая узоры на линолеуме. Кевин дважды делал резкий выпад в нашу сторону, рука сама тянулась к затылку – старый, проверенный метод. Но его путь преграждал Эндрю. Тот просто встал между нами и Кевином, широко и непоколебимо, как дуб: «Угомонись. Проветрись. Самое главное – дети целы», — сказал он ровным, не терпящим возражений тоном. Нил кивнул в такт, но его улыбка стала тоньше, острее. И тут Рубен разглядел то, что скрывалось за азартом. Злость. Глубокая, холодная, направленная не на них. Она была на тех, кто полез к детям с камерами. На охрану, которая это допустила. На свою собственную беспомощность в тот момент. Кевин выдохнул, схватился за спинку стула. Казалось, пар из ушей вот-вот пойдёт. — Пора уже что-то с ними делать, — прошипел он, но уже без прежней мощи. Это была констатация. Приговор. Нил наконец перевёл взгляд с него на отца. Его улыбка исчезла без следа. — С ними-то как раз всё ясно, Кевин, — произнёс он тихо, но так, что каждый звук в комнате замер. — Они сделали то, чему мы их, в общем-то, невольно учили: защищали младших. Другого языка эти стервятники не понимают. Вопрос не в них. — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый ледяной огонь. — Вопрос — что МЫ теперь будем делать с теми, кто на это посмел покуситься. И как мы обеспечим, чтобы больше ни одна сволочь даже мысли такой не допустила. В комнате повисла тишина. Даже Кевин замолчал, переваривая слова. Рубен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была уже не его с Кайлом история о перепалке на публике. Это стало чем-то большим. Стратегией. Войной. Кевин медленно развернулся и посмотрел Нилу в глаза. — Я не имел в виду детей. Медленно проанализировав его взглядом, улыбка вернулась на лицо Нила. На этот раз уверенная, стойкая. Отцовская. И глядя на лица этих троих мужчин – истекающего яростью отца, холодного, как клинок, Нила и могучего, непробиваемого Эндрю – Рубен понял одну вещь. Их дебош был всего лишь первой искрой. А теперь они готовились разжечь настоящее пламя. И им, скорее всего, предстояло в этом гореть вместе с ними. Тишина после слов Нила была густой, звенящей, как натянутая струна. Она была громче криков. В ней клубилось нечто новое, тяжёлое и неотвратимое. И сквозь эту напряжённую тишину, будто из другого, параллельного и беззаботного мира, стали просачиваться звуки. Тихое, настойчивое шурх-шурх пластика, а затем довольное бормотание. Рубен перевёл взгляд в угол комнаты, где на расстеленном на полу одеяле расположились Ури и Джошуа. Один, сосредоточенно хмуря лоб, вгрызался в коробку с «Лего», пытаясь отломить упрямую деталь. Джошуа аккуратно и методично выстраивал башню, его язык высунулся от усердия. Они были островком абсолютного, непостижимого спокойствия. Для них эта комната была не местом судилища, а просто странной залой, где взрослые говорят громкими голосами, а на полу так удобно играть. Их мир состоял из разноцветных кирпичиков и полёта фантазии, а не из ярости, страха и готовящейся мести. Наверное, из-за того, что большего они не понимают. Когда их только завели сюда вслед за нами, то сначала они были напуганы повышенными голосами и озадачены, так как ничего не знали, не видели и не участвовали. Они даже не догадывались, что их защищали, но потом Ури достал из рюкзака набор, Джошуа последовал его примеру, и они снова абстрагировались от всех и вся. Теперь их мир состоял из Лего и друг друга и весёлых разговоров. Тихих конечно, но они были спокойны и довольны на вид, а это главное. Рубен наблюдал, как маленькая рука Джошуа тянется к синей детали, и его сердце сжалось от внезапной, острой нежности. Вот оно, самое хрупкое и самое важное, что нужно было защищать. Ради этого тихого бормотания, ради этих чистых, сосредоточенных глаз они с Кайлом и полезли в драку. И глядя на этих троих мужчин – своего отца, чей гнев теперь тлел, как потухающий уголь, но мог вспыхнуть с новой силой; на Нила, чьё спокойствие и уверенность было страшнее любой бури; на Эндрю, эту человеческую скалу, – Рубен понимал: они думают ровно о том же. Просто их методы, их масштабы были иными. Взрослыми. Окончательными. — Я не имел в виду детей, — повторил Кевин, и его голос наконец потерял металлический лязг, в нём появилась усталая хрипота. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую паутину бессилия. Нил медленно кивнул, его взгляд скользнул к играющим мальчишкам, и в жёстких глазах на миг мелькнуло что-то неуловимо мягкое. Но лишь на миг. — Мы знаем, Кев, — сказал он, и его слова теперь были не стальным канатом, а скорее холодной, отточенной сталью. — Но теперь речь идёт о системе координат. Их, — он кивнул в сторону Рубена и Кайла, — мы уже поняли. Оценили. Даже, будь честен, где-то одобрили. — Кевин на это нахмурился, но Нил упрямо продолжил, — Теперь наша очередь. Наша очередь менять правила игры так, чтобы ни у кого больше не возникало соблазна в неё играть против наших детей. Эндрю тяжело вздохнул, его широкая грудная клетка приподнялась и опустилась. — Пресса, что полезла с камерами, — частное агентство, падальщики – их можно придавить. Но главное — посыл. Чтобы подобное не повторилось. Ни с ними, — он указал подбородком на старших, — ни с кем либо ещё. Они говорили уже не как разгневанные родители, а как стратеги на игровом поле. Гнев Кевина кристаллизовался в холодную решимость, азарт Нила — в безжалостный расчёт. Рубен ловил обрывки фраз: «адвокат», «заявление в полицию о съёмке и нарушении личных прав», «давление через соцсети», «прямой разговор с директором». Это был уже не разбор их драки, а планирование операции. Их дебош стал реальным поводом к войне, которую взрослые были намерены довести по своим, суровым законам. Рубену стало как-то не по себе от того, что он стал причиной начала всего этого. На фоне этого низкого, делового гула голосов Ури прозвучал звонко и радостно: — Смотри, Джоши! Ракета! Мальчик торжествующе поднял над головой кривовато собранную конструкцию из красных и белых деталей. Джошуа ахнул от восторга. Этот контраст — детский восторг и взрослые, мрачные планы — был настолько ярок, что у Рубена перехватило дыхание. Кайл, почувствовав это, тихо ткнул его локтем в бок. Их взгляды встретились, и в глазах Кайла Рубен прочитал то же самое: смесь облегчения, тревоги и странной гордости. Они перестали быть объектами разбирательства. Они стали — союзниками. Пусть и молчаливыми, пусть и на особых условиях. Нил посмотрел на часы, его движение было резким, чётким. — Ладно. План действий ясен. Обсудим детали завтра. А вам, — он перевёл взгляд на Рубена и Кайла, — пора. Автобус через двадцать минут, если вы не передумали. Решение прозвучало как приказ, но в нём была и тень отцовской заботы. Им надо было отвлечься. Уйти от этой тяжёлой атмосферы. Родители не хотели, чтобы они слышали всего этого. Ну и, конечно же, встретиться со своим другом. Больше всего он хотел именно последнего. Рубен и Кайл молча поднялись. Проходя мимо играющих, Рубен присел, чтобы потрепать Джошуа по волосам на прощание. — Молодец, строитель, — прошептал он. Брат улыбнулся ему, сияя, весь в своём мире, так словно не было ничего происходящего вокруг, не было тех слов, которые он сказал отцу перед игрой, не было ничего, и они просто были беззаботными детьми. — Мы тебе замок построим! Большой-пребольшой! — пообещал Ури, не отрываясь от ракеты. Кайл покивал своему брату, а напоследок отправил ему шутливый щелбан и пошёл к выходу. На пороге Рубен обернулся. Трое мужчин стояли тесной группой, их силуэты на фоне пыльного окна казались монолитными, незыблемыми. Кевин что-то тихо, но горячо говорил, Нил слушал, склонив голову набок, а Эндрю скрестил на груди мощные руки. Это была картина, полная скрытой силы и обречённой солидарности. Искра их драки действительно упала в подготовленную взрослыми пороховую бочку. Твою ж дивизию. Честно, он уже начинал сомневаться, что поступил правильно. Но, напоследок взглянув на детей, он отбросил эти мысли. Впрочем, как и делал всегда. Если в чем-то сомневаешься — перекрестись и делай. Дорога до автобусной остановки прошла в молчании. Они спустились и вышли через черный ход. Никто их не заметил, что было им на руку. Обойдя стадион по прохожей части, они вышли на тихий переулок и не спеша направились к остановке. Рубен мельком поглядывал на время. Время на посещение пациента у них ещё было, а если мысленно подсчитать, сколько у них уйдет на дорогу и автобус, то останется больше двух часов в запасе. «Хорошо, — спокойно выдохнул он, — у нас есть много времени…» Они шли в полной тишине, и только когда подошли к остановке, Кайл нарушил это напряжённое молчание: — Ты рад, да? Резко Рубен остановился возле небольшой крыши и длинной скамьи. По виду это, видимо, и должно было служить защитой от снега и называться остановкой, но выглядело убого. Недолго думая, он, нахмурившись, обернулся на Кайла. Поза спокойная, но что-то в этом тоне его напрягло. Тот ведь не собирается снова обсуждать это? Он ему всё объяснил, взял на себя всю ответственность, хотя не ставил подножку и не собирался оправдываться за своё поведение, потому что было заслуженно. Вообще он хотел отпиздить всех их, как боксёрскую грушу, но сдержался же. Разумный, потому что. — Это был сарказм? — недовольно начал он. — Я не собираюсь извиняться, если ТЫ этого ждёшь. Они этого заслужили, и ты это прекрасно понимаешь… — Воу, воу, воу. Стопэ! — ошарашенно поднял руки в свою защиту Кайл. Он даже отошёл на шаг, непонимающе смотря на него. — Я не жду от тебя извинений. Я на твоей стороне и вообще не об этом! Рубен закрыл рот на мгновение и прищурил глаза, пытаясь понять, насколько тот честен или всё же саркастичен. — Я вообще-то серьёзно спрашиваю, — продолжил Кайл, опустив руки и засунув их в карман. — Ты рад, что мы едем к Итану? Мы давно не виделись, так-то. Рубен замер на секунду, потом его плечи опустились, напряжение спало. Он повернулся к автобусному расписанию, за стеклом которого был лишь потёртый листок с нечитаемыми цифрами. — Рад? — переспросил он, наконец выдыхая. В его голосе прозвучала усталость, не физическая, а та, что копится где-то глубоко внутри после таких всплесков. — Да, чёрт возьми, рад. Больше, чем ты можешь представить. Он прислонился к холодной стене «остановки», закрыл глаза. Образ Итана — спокойного, ироничного, существующего в параллельной, нормальной вселенной, где главными проблемами были дедлайны по учёбе и выбор между драмой и экзистенциализмом, — возник перед ним как глоток чистого воздуха. После удушающей атмосферы той комнаты, после взглядов взрослых, полных ярости, расчёта и холодной мести, мысль об Итане была как выход из тёмного тоннеля. Этот мальчик всегда был для него выходом. — Блин, ты же знаешь, — утомлённо Рубен кивнул в сторону, откуда должен был прийти автобус. — Как я хотел к нему поехать, даже больше, чем на эту сраную игру. Кайл хмыкнул, собственнически доставая из его кармана смятую пачку сигарет и протянул ему. Рубен взял, не глядя, одну сигарету. — Он, кстати, в курсе, что мы собираемся его навестить? — спросил Кайл, разминая пачку в пальцах. После он совсем убрал её ему обратно в карман и достал свой гик-вейп. Увидев электронную членососную хрень, он закатил глаза и отвернулся, доставая зажигалку, как цивилизованный курящий. — Не знаю. Вряд ли. Он же с утра обычно на каких-то дополнительных занятиях. — Рубен щёлкнул огоньком и закурил, не обращая внимания на недовольных людей. Насрать. Он в зоне, где можно курить, пусть отсосут ему, если не согласны, он как раз под возбуждением. Сладкий, резкий вкус ментола на секунду перебил привкус адреналина и пыли. — Но это даже лучше. Придётся рассказывать заново. С эффектом присутствия. Смотри, мол, какие мы крутые, взрослые мужики, кстати нас чуть не разорвали, а мы… — он замолчал, и усмешка сошла с его лица. — А мы стали причиной того, что наши отцы теперь, кажется, готовы разобрать этот город по кирпичику. Он сказал это без гордости. С констатацией. С той же тяжестью, что висела в комнате после слов Нила. Кайл прислонился рядом, их плечи почти соприкасались. Вдали, за поворотом, послышался нарастающий рокот двигателя. — Слушай, — тихо произнёс Кайл, глядя на асфальт, испещрённый трещинами. — Они же… они правы в чём-то. Эти стервятники. Система. Это была не просто потасовка. Нас это достало, и ты это понимаешь. Это сигнал. Для всех. Что к нашим нельзя лезть. — Нашим, — отозвался Рубен. Он посмотрел на свои сбитые костяшки, снова сжал кулак. Боль была тупой, знакомой. — И ты думаешь, они могут что-то изменить? Как, блин? Напугают пару журналистов, мусоров заставят шевелиться? А что дальше? Завтра другие «стервятники» найдутся. С другими камерами, и все усердия насмарку. Медленно затянувшись, Кайл выдохнул сладкую, химозную хрень ему прямо в лицо. Он поморщился и в ответ дунул на него дымом от сигареты. — Ну почему же насмарку? — Кайл отмахнулся от запаха сигарет, даже не поморщившись. — Теперь все новые и старые пидоры с камерами будут знать, как ты, в прошлом, ахуенно снёс кабину троим, если считать камеру. Рубен прыснул от смешка, но задумался. Действительно ли он хорошо и угрожающе смотрелся со стороны, или Кайл повышает ему самооценку? Он надеялся на то, чтобы другие видели в нём опасность – это бы знатно уменьшило вероятность того, чтобы другие журналисты рискнули к ним снова подойти. Поджав губы, Рубен вызывающе поднял бровь. — Ты думаешь, это было настолько ахуенно? — спросил он. Кайл придал своему лицу всю свою серьёзность и положил руку на сердце. — Мамой клянусь. — У тебя её нет. — Ну, откуда-то же я вылез, значит, была, — равнодушно пожал плечами тот. — Этой сукой я и поклянусь. Её не жалко. Он покачал головой и цокнул на выходки Кайла, но было приятно в общем знать, что его реверанс кто-то по достоинству оценил. И всё же он задумался. На самом деле его мало волновало, что станет с журналистами и с агентством. Его не колышело, какую взбучку ему может устроить Кевин, когда он вернётся домой, и чихать он хотел, какой они план мести придумали. На удивление, его… волновала реакция Итана. И эта мысль действовала на него довольно тревожно. Рубен затянулся, наблюдая, как дым кольцами тает в холодном воздухе. Шутка Кайла повисла между ними, неожиданно острой. — Итан, — повторил он, словно пробуя на вкус эту мысль. — Да. Именно он. На мгновение ему показалось, что он сошёл с ума, раз с таким восхищением произносит свои мысли вслух, но вопрос со стороны вернул его на землю. — Что “Итан”? Рубен повернулся к нему лицом. — Мне интересна его реакция на наш выпад и просто почему… Кайл неожиданно застыл, словно переваривая. А потом хихикнул и снова выпустил облако сладкого пара. — Потому что он единственный, чьё мнение для тебя что-то значит, кроме, может быть, Джошуа? Ну, и моё, ясное дело, — проговорил он с напускным высокомерием. — Но моё ты уже получил. Я сказал — ахуенно. Ставлю пять звёзд на «Гугл.Картах» за демонстрацию правосудия. — «Правосудия», — фыркнул Рубен, но уголок его рта дрогнул. — Звучит так пафосно, будто мы не двух мудаков с камерой по земле растерли, а верховный суд устроили. — А разница? — Кайл пожал плечами, делая невинное лицо. — И там, и там — вынесение приговора с последующей экзекуцией. Только у нас без бюрократии и затяжных слушаний. Эффективнее. И быстрее, одобряю. Рубен не мог не рассмеяться. Грубый, циничный юмор Кайла был одним из его любимых глотков нормальности, который прочищал мозги после всей этой взрослой тягомотины с её «стратегиями» и «посылами». И вообще после всего. Кайл умел поднимать людям настроение. — Блин, — отсмеявшись начал он, — зря я отказался снимать с тобой TikTok. Кайл смешно склонил голову набок, вопросительно глядя на него. — Мы должны были заснять это на видео и принести Итану в качестве раритета с первых рядов, — продолжил он. Несколько секунд Кайл скептически щурил глаза, а потом разочарованно вздохнул. — Эх, надо было снимать, — покивал тот, — придется искать ему видео от левых чуваков. Они оба одновременно тяжело вздохнули, а заметив синхронность, рассмеялись. Их шум явно не нравился людям, собравшимся на остановке, но их это волновало в последнюю очередь. Теперь они наконец могли выдохнуть полной грудью, пошутить над этой ситуацией и отпустить её. Она как камень на плечах и в почках – мешала по всем фронтам, но теперь Рубен чувствовал себя легче. Он рад, что все же есть тот, с кем это дерьмо можно разделить, и его соучастник явно был того же мнения. Вдалеке показался огонек автобуса. Не того, что они ждали, а другого, старого, переполненного, с людьми, прилипшими к запотевшим стёклам. Он грохочуще подкатил к остановке, и дверь с шипением открылась, выпустив волну спёртого тепла, запаха влажной одежды и усталости. — О, наш лимузин прибыл, — процедил Кайл, с тоской глядя на эту давку. — Всё лучше, чем слушать, как твой отец планирует «придавленных падальщиков», — буркнул Рубен, бросая окурок под ноги и растирая его подошвой. — Пошли. Пролезем. Давка внутри была адской. Они втиснулись в проход, зажатые со всех сторон сумками, локтями и спинами. Воздух был густым, почти осязаемым, пахло мокрой шерстью, дешёвым кофе и чьим-то апельсином. Рубен уцепился за поручень, его лицо оказалось в опасной близости от чьего-то колючего шарфа. Кайл, прижатый к стеклу, одновременно держал его за свободную руку, чтобы не разделиться, и корчил рожи своему отражению. — Роскошные условия, — прошипел Кайл, пытаясь вытащить из-под чьей-то руки край своей куртки. — Прямо как в том японском поезде… как его… с сюрпризом. — Сюрприз в том, что сейчас кто-то чихнет, и я упаду в обморок от коктейля запахов, — отозвался Рубен, отворачиваясь от чужого шарфа. В этой вынужденной близости, среди незнакомых, раздражённых людей, их сегодняшний подвиг казался нелепым и далёким, сюрреалистичным. Здесь, в этом вонючем автобусе, не было места ни героям, ни искрам, ни войнам. Была только скучная, монотонная реальность. И, если честно, Рубен думал, что мог к тому и привыкнуть. Это было лучше, чем публика. — Знаешь, что самое смешное? — сказал Рубен, наклоняясь к Кайлу так, чтобы его было слышно сквозь гул двигателя и разговоры. — Что через час мы будем сидеть у него в палате и пахнуть этим автобусом. Он будет нас внимательно слушать, а мы будем рассказывать эту историю так, будто это самое нормальное дело в мире — поколотить пару назойливых типов. — И, мне кажется, он обязательно спросит: «А они хотя бы извинились?» — фыркнул Кайл, упираясь лбом в холодное стекло. — И будет смотреть на нас этим своим взрослым и спокойным взглядом, полным… понимания, блин. Без осуждения, без этой вот… ярости или стратегического блеска в глазах. Просто поймёт. Послушает. Рубен кивнул, и в груди у него что-то ёкнуло — тёплое и тревожное одновременно. Именно этого он и хотел. Не одобрения, не оценки «молодцы», а понимания. Простого человеческого понимания, что иногда другого выхода просто нет, что иногда кулаки — это не идиотизм, а язык, который все понимают. К сожалению, в этом мире многие понимают только этот язык. — А потом, — продолжил Кайл, уже с привычной ехидцой, — он обязательно кинет какую-нибудь умную цитату. Из Камю или того парня… в чёрном. Про бунт. Про то, что единственный способ справиться с абсурдным миром — признать его абсурдность. — И мы сделаем вид, что поняли, — улыбнулся Рубен, — хотя оба будем думать только о том, чтобы помыться после автобуса. Автобус резко затормозил на светофоре, и народ снова взволнованно перекатился. Пожилая женщина оттопыренным локтем нечаянно толкнула Рубена в бок. Он охнул и сжался, прижимаясь к Кайлу, хотя ближе уже некуда. Только если с продолжением в постели. — Всё-таки, — сквозь зубы процедил он, — наш способ справиться с абсурдным миром сегодня был куда нагляднее. И громче. — И удовлетворительнее, — мечтательно добавил Кайл, откидывая голову, так словно собирается кончить. — Звук падающей камеры… он был… ох, таким сочным, хрустящим. Прямо ASMR для обиженных. Рубен снова рассмеялся, и несколько пассажиров оглянулись на него с неодобрением. Ему было плевать. Смех, грубый и нервный, смывал с него остатки оцепенения. Они были здесь, зажатые в толпе, уставшие, помятые, но не одни. Они были вместе и ехали к другу, к тому, кто превратит этот день из «разбора полётов» и «начала войны» в просто историю из жизни. Может, и правда героическую, может, идиотскую — но их историю. Итан своим присутствием уже уравновешивает его, так что на всё остальное ему наплевать с Пизанской башни. — Ладно, — Рубен посмотрел на мелькающие за окном огни. — Главное — первым делом помыть у него руки. И, если он не против, то мы присядем, и повесим куртки сушиться. — Было бы славно добавить к ним ботинки, — кивнул Кайл, — а то мои уже походу отдавили. Автобус снова дёрнулся, набирая скорость, увозя их сквозь вечерний город, прочь от криков, планов и детского лего, навстречу простому человеческому креслу и пониманию, которого они так отчаянно искали весь этот долгий, бесконечный день. И Рубен поймал себя на мысли, что, возможно, это и есть самая важная победа — не та, что одержана кулаками, а та, что ждёт впереди: возможность быть услышанным и понятым и просто тупо пошутить и забить хер на ситуацию. Его мысли наконец оторвались от криков отца, от ледяного взгляда Нила, от деталей Лего на полу. Все это его нервировало, и он даже сначала не понял этого, но когда он вышел из автобуса вместе с Кайлом, то понял, что дышать стало легче. Напоминанием о драке служили лишь сбитые костяшки и царапина на подбородке. И все. Остальное прошло мимо него, так будто он ничего не сделал и вообще это не его жизнь. Когда автобус остановился в нужной им точке они с божьей помощью вылезли из этой давки и наконец-то вздохнули полной грудью. Не сговариваясь, они направились к больнице и, подписав свои имена и росписи, устремились вперёд, в больничную палату, к Итану. Шагая по лестнице, он испытывал некоторое предвкушение, одновременно желанное и беспокойное. Тревога за друга смешивалась с чем-то другим, тёплым и трепетным, что он всегда старался загнать в самый дальний угол души. Страх. А вдруг Итан злится на них за этот бардак? А вдруг ему не до гостей?. Хоть они и предупредили дядю Ники, что сделают сюрприз, он все равно разрывался между желанием увидеть его улыбку и сомнениями. А стоит ли ему видеть их такими? А может… Рубен резко остановился, хотя они преодолели уже второй этаж. Неожиданно для себя развернулся и почти бегом направился вниз. — Эй! Ты куда?! — Кайл замер и быстро пошел за ним следом, стараясь не отставать. — За цветами! В коридоре они оба перешли почти на бег, хотя это запрещено. Они влетели в больничный холл, пронесясь мимо удивлённой медсестры на посту. Рубен даже не смотрел по сторонам — его взгляд был прикован к стеклянным дверям, за которыми мерцала неоновая вывеска цветочного киоска «Флора», работавшего допоздна. Сердце колотилось где-то в горле, но теперь уже не от тревоги, а от внезапной, ослепительной ясности. Цветы! Как он мог забыть? Это было так очевидно, так необходимо. Это вообще-то было правильно – дарить больному цветы, чтобы он выздоровел. К тому же, у Итана нет аллергии, а это отличный повод разбавить скучную больничную атмосферу. — Цветы? Ты серьёзно? — Кайл едва поспевал за ним, его дыхание сбилось. — Руб, ты же ненавидишь цветы. Говорил, что это «пыльцевая помойка для слабаков». — Это раньше! — бросил Рубен через плечо, распахивая дверь. Колокольчик звякнул истерично. В крошечном киоске пахло влажной землёй, зеленью и слащавым ароматом дешёвых духов. — Сейчас всё иначе. Ты не понимаешь. Надо сделать всё правильно. Идеальный сюрприз! Его глаза метались по стойкам, уставленными вёдрами с розами, тюльпанами, хризантемами. Всё казалось слишком блёклым, обыденным. Нет, нужно что-то яркое. Что-то, что кричало бы о жизни, о силе, о победе. Он заметил экзотические стрелиции — оранжевые, похожие на райских птиц. И под ними — пучок гербер, алых, как свежая кровь. «Неплохой контраст, — восхитился он, — он должен оценить». — Вот! — его голос прозвучал громче, чем нужно. Продавщица, девушка лет двадцати, сонно листавшая телефон, вздрогнула. — Эти. И эти. И… дайте вот эти зелёные палки. — Папоротник? — неуверенно переспросила продавщица. Он активно закивал. — Да, эти зелёные штуки! И быстрее, пожалуйста. У нас мало времени, в больницу к другу надо. Он вытащил из кармана свой старый бумажник и достал оттуда немало купюр, не глядя на номинал, и сунул её девушке. Кайл молча наблюдал, прислонившись к дверному косяку. Его взгляд скользнул с горящих глаз Рубена на его нервные, быстрые движения, на то, как тот даже не задался вопросом о цене. — Руб, — тихо начал Кайл, — я понимаю твои влюбленные шуры-муры, но… может, хватит гербер? Их же, блин, штук двадцать. Он в палате захлебнётся в этом… цветочном поле. — Неправда! — Рубен повернулся к нему, и его улыбка была широкая, безудержная. В ней было что-то натянутое, слишком яркое, как свет софитов. — Ему нужно напомнить, что снаружи есть цвета, что есть что-то кроме белых стен и больничной еды. И вообще, это просто приятный жест. Это важно, Кайл. Понимаешь? — Нет, — честно ответил тот. — А он вообще любит цветы? Ты не спрашивал его об этом..? Рубен тяжело вздохнул. Вся та крутая связь, что он чувствовал между ними, медленно начала лопаться, как и нервы. Неужели ему нужно всё разъяснять? — Дело не в цветах, — умно заявил он и более серьезным тоном продолжил: — В том, что это напоминание, что он не один и будет знать об этом. Итан ненавидит больницы. Он мне не так подробно об этом рассказал, но суть в том, что его там всё напрягает и все эти больные ходят туда-сюда и палаты такие одноразовые. — А тут приходим мы! — он отступил на шаг, резко вскинув руками в сторону девушки, что собирала им цветы, чуть не сбив какую-то фигуру, — Ещё и с цветами! Продавщица, пару раз оглянувшись на них, суетливо составляла букет. Она явно не стремилась к эстетике — просто собрала вместе все, что он указал. Получилось огромное, аляповатое, кричащее сочетание алого, оранжевого и зелёного. Рубен смотрел на это творение с благоговением, как на святыню. Ему действительно нравился этот бунтарский букет, со всем и сразу. И все это на фоне того, что они несли его человеку с явно выраженным минимализмом и склонностями к перфекционизму. «Ему понравится!» — кричали мысли, и он вторил им своими действиями. — И ленту. Синюю, пожалуйста, — потребовал он. Когда он взял готовый букет, тот оказался такого размера, что почти закрывал его от груди до подбородка. Он заплатил и, не дожидаясь сдачи, выскочил обратно на холодный воздух. Цветы пахли теперь ещё сильнее, густо и приторно. — Итак, — сказал Рубен, и его голос звенел от возбуждения. Он чувствовал все то, что в нем проснулось от долгожданной встречи. — Теперь всё готово. Всё как надо. — Мда, — цокнул Кайл и покачал головой. — И не стыдно тебе цветули ему всякие дарить, еще и передо мной? Если ты не забыл, мы идём к моему брату, как бы. — Вообще не чувствую стыда, — отмахнулся он, ускоряя шаг и усмехаясь на ходу. — Ты мне своё благословение давно дал. Кайл шёл рядом, бросая на него украдкой беспокойные взгляды. Рубен не обращал на это внимания. Они снова прошли мимо поста, и, к счастью, им не задавали лишних вопросов и даже не остановили. На мгновение он забеспокоился о системе здравоохранения их страны. Неужели в их стране кто угодно может войти и выйти в палату к Итану? И к другим детям? А тут точно хорошо следят за безопасностью? Может, ему стоит забирать Итана отсюда домой и вылечить у себя дома? Ему нравился ход своих мыслей, но, к сожалению, это уже безумие. Он бы не смог в одиночку украсть Итана, как принцессу Рапунцель, потому что никто бы ему помочь не согласился. А это печально, но терпимо. Когда он звонил Ники, то из разговора узнал, что их мальчику лежать осталось пару-тройку суток. Поэтому ранний побег ничего бы не изменил и не дал. А вот если бы он лежал в психушке…. — Ты в порядке? — наконец спросил Кайл, когда они снова поднимались по лестнице, на этот раз шагом. Поняв, что к нему обращаются, только через несколько секунд, он нахмурился, но кивнул: — Конечно, — отозвался Рубен, и это прозвучало искренне. Он нёс букет перед собой, как факел. — Просто наконец-то всё встало на свои места. Тебе так не кажется? Мы сделали то, что должны были сделать. Они там… — он кивнул в сторону, где остались взрослые со своими планами, — типа, делают своё. А мы делаем наше. Живём своей жизнью. Смеёмся и идём к другу. И что что в больницу, его скоро выпишут. И это наше — вот оно. — Он потряс цветами. Кайл хотел сказать что-то ещё, но они пересеклись глазами, и тот просто смолчал. Рубен нахмурился снова, но поправлять его не стал. Они дошли до знакомой двери. Рубен замер на секунду, сделал глубокий вдох, поправил букет. В его движениях была торжественность, смешная и трогательная одновременно. Затем он широко улыбнулся и постучался.

***

Кошмар вернулся к нему вместе с рассветом. «Хочу сброситься из окна и не нести за это ответственности». Эта мысль, липкая и навязчивая, преследовала его на протяжении всех суток его пребывания в больнице. И до сих пор оставалась с ним, пульсируя где-то в висках в такт сердцебиению. У него не было искреннего желания умереть. Ему просто до мучительной, физической тоски хотелось прекратить быть здесь. Испариться. Прекратить быть собой в этой бетонной, пахнущей антисептиком ловушке. Новый день начался с боли. Она разбудила его раньше постовой медсестры — тупая, разъедающая, пульсирующая боль в правой руке. Итан открыл глаза, и мир сперва предстал размытым пятном выцветшей белизны, а затем проступили детали: ссадины на костяшках, фиолетовые и жёлтые разводы на коже, похожие на грязные, небрежные акварельные пятна. Воспоминания вчерашнего вечера нахлынули разом, принеся с собой новую, обжигающую волну унижения. Он судорожно зарыл руку под грубоватое одеяло, пряча свидетельство собственного бессилия, словно преступник прячет улику. Комната под утренним светом была не просто белой. Она была выцветшей, выхолощенной до состояния фона. Воздух — густой микс антисептика, пыли и того непередаваемого запаха больничной еды. Завтрак. Сюдя по звуку с коридора, подавали еду. Желудок сжался болезненным спазмом пустоты, но сама мысль о том, чтобы принять что-то от этого места, вызвала такую резкую, рвотную волну отвращения, что он сглотнул кислую слюну. Он будет голодать. Это будет его молчаливым, упрямым протестом против этих гладких стен, против глухих замков на окнах, против всего, что насильно заставило его сюда вернуться. Против всех. И даже, в самой горькой степени, против себя самого. Он отвернулся к стене, но в голове, словно на заезженной плёнке, снова и снова прокручивалось не вчерашнее поражение у окна, а гораздо более старое. То, из-за чего теперь любая больница превратилась для него в камеру пыток. А он ведь этого не хотел. Никогда не хотел видеть в белом халате угрозу. Впервые за несколько лет ему приснился сон. Ему приснился сон. Впервые за много лет — яркий и не свой. Он ненавидел сны, презирал эту потерю контроля над собственным разумом. А тут — запах. Он пришёл первым, как всегда. Резкий, химический, всепроникающий — запах спирта. Он въелся не в память, а в самую глубь, стал инстинктивным сигналом опасности, сжимающим всё нутро. Плёнка была беззвучной, сбитой: белые размытые пятна халатов, искажённое эхо шагов по линолеуму, слепящие блики стали. А потом — конкретика. Не лицо, потому что его мозг решил пугливо его стереть, а ощущение. Жуткие белые кролики. Грубая, колючая ткань диванной обивки под спиной, не простыни, именно обивки — важная деталь, вылезшая сейчас. Тяжёлая тень, заслонившая свет. Тиски панического ужаса, такого плотного, что им нельзя было дышать. Его хватают, сжимают, наклоняют, он был куклой во сне, был настоящим зрителем собственного фильма и он ничего не мог с этим сделать. Даже поставить на паузу. Горло было сжато ледяным, огромным комом, не выпускавшим ни звука. А кричать хотелось до разрыва лёгких. Этот ужас добил его очень сильной болью в затылке. А после… после — склизкие, шевелящиеся черви во рту. Именно от этого омерзительного тактильного кошмара он вырвался из сна, вскочил с кровати, и его вырвало. Он едва успел добежать до раковины в санузле, падая на холодный кафель, и давился пустотой, пока тело билось в судорогах отвращения. И только потом, уже сквозь тошноту, доползло-докрутилось окончание этого кошмара: скрип двери, яростный рывок, папин голос, разорванный, напуганный, а потом незнакомый нечеловеческий рёв. После был хаос, крики, звуки разрушения и те самые руки — уже знакомые, родные, дрожащие от ужаса, которые вырвали его из тени и прижали к груди, где сердце колотилось, как птица в клетке. Очень громко колотилось, прямо барабаном отдавалось в его ушах. Спасение. Это должно было быть спасение. Но спасение не исцеляет. Оно хоронит испуг на глубине, где он начинает гнить и отравлять всё вокруг. Каждый больничный запах теперь раскапывал эту могилу. И каждый раз оттуда выползали черви, которые ползли ему в рот. Сегодня ему приснилось больше, чем обычно. Ему такое ненавистно. Он не хотел ничего знать, не желал вспоминать и даже думать об этом. Но само пребывание в этих стенах делало его желания несбыточными, поэтому оставалось только терпеть, стиснув зубы до хруста. «Три дня, — простонал он внутри себя, прижимая не травмированную ладонь к глазам, пытаясь выдавить, раздавить эти образы. — Надеюсь, меня хватит…». Оказалось — не хватало. Желание подойти к окну, распахнуть его и шагнуть вниз было уже не порывом отчаяния, а навязчивой, почти физической тягой. Как ломка. Тело умоляло, вопило о прекращении этого специфического, выворачивающего страха, этой тошнотворной, липкой смеси прошлого и настоящего. Оно хотело не смерти, а немедленного, бесповоротного выхода. Любой ценой. Он встал, игнорируя боль в руке, и подошёл к тумбочке. Там, под стопкой салфеток, лежала тетрадь в тёмно-синей коже. Его книга. Вернее, её черновик, распечатанные листы, испещрённые пометками. Он вытащил её, сел на стул и прижал к себе. На несколько секунд ему удалось раствориться в пустоте. Потом он открыл её. Сегодня слова были мёртвыми. Буквы складывались в узоры, лишённые всякого смысла. Взгляд скользил, не цепляясь ни за что. А вместо голосов героев в ушах настойчиво звучали обрывки того самого разговора, подслушанного за сутки до «падения», которое и привело его сюда. «Мне жаль такое слышать. Я думал, мы семья». «Эту семью хотел только ты». Поджав губы, он швырнул тетрадь на кровать. Его лихорадило. Бессилие снова накатило, горьким комом встав в горле. Он был в ловушке не только здесь, в этой палате. Он был в ловушке между двумя людьми, которые, казалось, разучились говорить друг с другом, и в ловушке собственного тела, предавшего его и приведшего сюда. И в ловушке памяти, которая не отпускала, продолжая подкидывать ему спрессованные кошмары. День тянулся, как старая, плохо заживающая рана. Он отказался от всего: от завтрака на подносе с блёклыми, унылыми цветочками, от дежурного врача с его деланно-сочувственным, профессиональным тоном. Он не дал прикоснуться к себе, отшатнувшись от протянутой руки медсестры так резко, дико, что та аж вздрогнула, обиженно надув губы. Большинство проигнорировал, уставившись в пустую точку на стене позади них, впиваясь взглядом в мелкую трещинку в штукатурке. Собрал молчаливый урожай из упрёков и неодобрительных, колючих взглядов. Ему было плевать. Молчание и неприятие были его единственным оружием, последним бастионом. Он снова лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как ненависть — жгучая, едкая — медленно выжигает из него всё, что было мягким, что могло чувствовать боль. Оставалась только усталость, хотя он даже из палаты своей не выходил. Не выходил. Мысль смутная, но мгновенная быстро врезалась ему в мозг: «Я ведь даже из палаты своей не выходил». Он резко, как от удара током, сел. Взгляд метнулся к окну, и, прищурившись, он встал и не спеша, почти на цыпочках, подошёл ближе. Окно, то самое большое, было своеобразной дверью к выходу на голый, бетонный балкон, который уже потихоньку захламлял редкий, мокрый снег. Приблизившись почти вплотную к холодному стеклу, он косо, оценивающе посмотрел на свой маленький подоконник с ещё одним окном, тем, что поменьше, и наконец-то увидел, понял. Выход. Балкон не просто так закрыли на замок. Это была дверь, ведущая к соседнему балкону и, главное, к пожарной лестнице. Чёрт возьми. Он отшатнулся и начал лихорадочно соображать, расхаживая взад и вперёд по холодному кафелю. Внезапно Итан замер посреди комнаты, мысли сбились от внезапной догадки. Подбежав к двери, он замолк и прислушался, прильнув ухом к дереву. В коридоре было тихо — послеобеденная сонная, мёртвая пора. Медсестра на посту, судя по ленивому шелесту, листала журнал. Он натянул свою чёрную, поношенную толстовку на белой молнии поверх больничной одежды, сделав вид, что просто вышел прогуляться, размяться. Дверь открылась беззвучно. Коридор длинный, бесконечный, туннелеобразный, освещенный мертвенным, голубоватым светом люминесцентных ламп. Он пошёл не в сторону санузла, а в противоположную — туда, где накануне, возвращаясь из процедурного, мельком видел неприметную дверь с потёртой табличкой «Хоз. инвентарь». Сердце колотилось так громко, бешено, что, казалось, эхо его стука разносится по всему этажу, выдавая его с головой. Каждый встречный звук — приглушённый голос из палаты, далёкий сигнал лифта — заставлял его внутренне сжиматься. Дверь в подсобку была, о чудо, не заперта. Внутри пахло пылью, едкой хлоркой и старым, сырым деревом. В полумраке он с трудом различил силуэты швабр, вёдер, упаковки с салфетками. И металлический, прочный ящик с инструментами, приоткрытый, манящий. Руки сами, будто помимо воли, потянулись к нему. Внутри был хаос из гаек, обрезков провода, изоленты. И там, в самом углу, лежала плоская, невзрачная отвёртка. Не новая, со следами рыжей ржавчины на жале, но вполне настоящая, тяжёлая. Он схватил её, и холодный металл жалил ладонь, ощущаясь невероятно весомым, значимым. Не пластиковая линейка. Настоящий инструмент. Он спрятал отвёртку в глубокий карман толстовки, вышел и так же тихо, призрачно, не ускоряя шаг, чтобы не привлекать внимания, вернулся в свою палату. Дверь закрылась с тихим щелчком. Он прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожь — не от страха, а от лихорадочного, электризующего возбуждения — проходит волной по всему телу. У него есть шанс. Не теряя ни секунды, он подбежал к окну, к тому самому, большому. Теперь он смотрел на него не как на непреодолимый барьер, а как на механическую задачу, головоломку. Вроде ничего сложного. Ручка окна крепилась на два болта с аккуратными прорезями. Именно под плоскую отвёртку. Его пальцы, всё ещё потрёпанные, с ободранной кожей от вчерашних отчаянных попыток, крепко, почти болезненно сжали рукоятку инструмента. Скинув с себя кофту, он швырнул её на кровать, а сам, собравшись, подошёл к подоконнику. Легко, на адреналиновом подъёме, подтянулся и сел на холодный плинтус, поджав ноги, и сосредоточенно, с хирургической точностью принялся выкручивать. Первый болт поддался почти сразу, с тихим, удовлетворяющим, певучим скрипом. Итан почувствовал прилив дикого, торжествующего упоения. Он на пути. На пути к победе, к воздуху, к жизни за этими стенами. Второй болт заел, сидел туже, упрямо. Осторожно, балансируя, чтобы не свалиться вниз, он налег всем весом, впиваясь отвёрткой в прорезь, одной рукой судорожно держась за шатающуюся ручку. Металл скрежетал, визжал, но медленно, нехотя проворачивался. Ещё немного… ещё чуть-чуть… В этот самый миг, разорвав тишину, в дверь постучали. Резко, официально. Итан вздрогнул так, что чуть не выронил отвёртку. Он сжался всем телом, чувствуя прилив адреналина в крови больше, чем нужно. Сердце бешено стучало. Сейчас? Медсестра? Врач? Он даже не успел свесить одну ногу или спрятать отвертку, как дверь открылась. Причем не медленно, а довольно резво, энергично. — Тук-тук, есть кто дома? — раздался слишком бодрый, слишком знакомый голос. Первым он увидел нелепый, пёстрый букет, собранный, казалось, из всего, что нашлось в ближайшем киоске. Затем из дверного проема показалась взлохмаченная голова Рубена. Тот зашёл в палату и, увидев его на подоконнике, в неестественно скрученной позе, с диким взглядом и отвёрткой в руке, замер на мгновение. На Итана накатила гремучая смесь: дикое облегчение, что это не персонал, и тут же — острое, детское раздражение. Радовало, что это не врач, но бесило до ярости, что они вломились именно сейчас, в самый неподходящий, решающий момент. «Стоп, — пронеслось в голове, — Я их вообще не ждал. Откуда они...?» — Ух ты, — присвистнул Рубен, и в его голосе прозвучала не столько тревога, сколько азартное, живое любопытство. — Я не постесняюсь спросить, а что это ты такое интересное делаешь? Итан косо, исподлобья перевел взгляд на почти снятый замок и яростно подумал: «Сбегаю нахуй отсюда». Но вслух этого не сказал, лишь поджал губы, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Проветриваю, — сипло все же выдавил он, чувствуя, как эта фраза повисает в воздухе немым укором всем законам логики. Он всё ещё сидел, поджав ноги, как йог-неудачник, застигнутый на месте преступления. Кайл, вошедший за Рубеном следом, ошарашенно замер, его глаза стали круглыми от изумления. Не каждый день застаёшь близкого человека в процессе попытки бегства из больницы через окно. Но тот, к счастью, оказался сообразительнее и, мгновенно сориентировавшись, обернулся и прикрыл за собой дверь, благоразумно убедившись, что никто из персонала в коридоре их не заметил. — Ты совсем больной?! — прохрипел Кайл, и в его голосе слышались паника и упрёк. — Да, поэтому и лежу в больнице, — пожал он плечами с показным, язвительным спокойствием. Рубен, не моргнув глазом, шагнул вперёд, аккуратно, с преувеличенной нежностью положив дурацкий букет на тумбочку, с таким видом, будто эти увядающие цветы — единственное, что сейчас волновало в мире. — Хорошо, — начал тот спокойно, слишком спокойно. Ру медленно развернулся к нему лицом и начал приближаться, не спеша, как укротитель к дикому зверю. — Я знаю, тебе не нравятся больницы, но давай ты… слезешь с подоконника? А? Аккуратно так. Итан сжал зубы до боли и прошипел, обдавая его ледяным взглядом: — Не разговаривай со мной как с психом. Рубен остановился в паре шагов от него. Его поза была расслабленной, неагрессивной, но взгляд — острый, беспокойный — постоянно бегал к окну, к его рукам, оценивая обстановку. — Я и не собираюсь, — нахмурившись, проговорил он, и в его тоне появилась, стальная нотка. — Я просто прошу тебя слезть, потому что это, на минутку, чертовски опасно. — А я не собираюсь тебя слушать, — отрезал Итан, и в его голосе зазвенела та самая грань, за которой начиналось отчаяние. Отвернувшись, он с новым остервенением продолжил работу отвёрткой. Осталось чуть-чуть. Надо лишь поднажать, подкрутить этот проклятый болт, и всё. Кайл, оставшись стоять у двери, беспокойно, как на теннисном матче, переводил взгляд с одного на другого. Он подпирал дверь спиной и держал её ручку одной влажной от волнения ладонью, на случай, если кто-нибудь всё же попытается войти. Рубен сделал ещё один, осторожный шаг. В этот момент болт с противным шелестом зашевелился и отлетел на пол с глухим звоном, покатившись по кафелю вслед за первым. Наконец-то. Ручка отвалилась и упала ему в руки с жалобным, металлическим стуком. — Итан, — снова начал Рубен, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая трещина, — давай поговорим. То, что ты задумал… это не очень, понимаешь, хорошая идея… — Знаю, — спокойно, почти отстранённо проговорил он. Распахнув окно настежь, он наконец-то свесил ноги, и первый порыв морозного, колющего воздуха ударил по тонким носкам, заставив вздрогнуть. — Но я всё равно это сделаю. Он отбросил отвёртку. Та с грохотом, оглушительным в тишине палаты, покатилась по кафелю, а сам, сделав неловкий, но решительный рывок, спрыгнул, перевалившись на балкон. Его передёрнуло от шока холода. Хрустящий, обжигающий снег мгновенно пропитал носки ледяной влагой. Рубен рванул вперёд, вцепившись руками в холодный подоконник и перевалившись корпусом через окно, свесившись наружу. — Слушай, это, по-моему, очень, просто очень хреновая идея, давай не надо, а? Вернись. Кайл, бледный как больничная простыня, замер в проёме, оглядываясь на дверь, его лицо было искажено мукой выбора: крикнуть, помочь или просто исчезнуть. — Идите вниз, — бросил им Итан, отмахиваясь, а сам вцепился в ледяное, покрытое инеем ограждение, чувствуя, как металл жжёт кожу. Собрав всё своё мужество, он начал перелезать через низкое ограждение своего балкона на соседский, цепляясь одной онемевшей рукой за скользкую, обледенелую трубу пожарной лестницы. Его чёрная толстовка безжалостно развевалась на пронизывающем ветру, ни капли не спасая от холода. Рубен, казалось, даже не слышал его, вцепившись в него взглядом, полным страха и переживаний. — Что ты стоишь? — услышал он сдавленный, полный негодования и паники голос Кайла. — А что мне ещё делать? — это был уже голос Рубена. — Ну, например, притащить его обратно, силком, что ли?! Он не обращал на их перепалку никакого внимания, это был лишь фоновый шум, помеха. Итан уже перепрыгнул ограждение и сейчас стоял на чужом, пустом балконе. Обхватив себя руками, тщетно пытаясь сохранить крупицы тепла, он оценивающе посматривал на пожарную лестницу, мысленно прокладывая маршрут, но в тот самый момент он услышал пронзительный, истеричный вскрик со стороны своей палаты: — КАКОЙ КОШМАР! ТРЕВОГА! МАЛЬЧИК НА БАЛКОНЕ! ПОМОГИТЕ! А после его слух, уже напряжённый до предела, пронзил оглушающий, ревущий вой сирены, разорвавший тишину. Кто-то додумался включить тревогу. Первое, что абсурдно мелькнуло в голове: он, во-первых, давно не мальчик, а во-вторых, нахрена так орать? Он же не собирался прыгать с пятого этажа, он просто… уходил. Из коридора донёсся нарастающий гул, загремели тяжёлые шаги, послышались скомканные, отрывистые голоса, чей-то отчаянный зов санитаров. На балконе Рубен, обернувшись на визг, встретился взглядом с Итаном. В его расширенных глазах Итан прочитал целую бурю: упрёк, отчаяние, безумие, и что-то ещё, чего он не мог понять. Но ему было не до этого. Он ни дня, ни часа больше не задержится в этой больнице. Начатое нужно довести до конца, поэтому он, отбросив последние сомнения, схватился за леденящие поручни пожарной лестницы, с опаской глянув вниз, в темноту. «Как бы не рухнуть». Это было бы очень иронично. Сбежать из больницы, рухнуть с лестницы и снова попасть в неё, но надолго, и уже с переломанными конечностями. Блеск. — Блять, стой на месте! Итан замер, услышав за спиной шорох, скрежет и тяжёлое дыхание. Каково же было его потрясение, когда он обернулся и увидел, как Рубен, с неожиданной ловкостью и решимостью, вылез в то же окно и теперь перелезал к нему через ограждение, игнорируя высоту и холод. — Да вы оба что, совсем ахуели?! — вскрикнул Кайл, подбежав к окну, но, услышав нарастающий топот за дверью, метнулся обратно, чтобы придержать её, и снова прибежал к ним обратно. Бедный, он совсем растерялся. Сзади, всё ближе, неслись санитары, впереди была лишь ледяная лестница и долгожданный, манящий выход из этого кошмара. Итан не спал больше суток, его тело дрожало от истощения, взгляд был лихорадочным, но эта усталость была от этого места. И он больше не мог. Не мог дышать этим воздухом. — Я не вернусь, — предупредил он хрипло, уже вцепившись намертво в поручни, готовый к спуску. — Не пытайся меня уговорить. — Я и не прошу тебя об этом, — неожиданно просто сказал Рубен, и в его голосе не было ни капли осуждения. Итан приподнял бровь, удивлённый, когда Рубен довольно ловко, несмотря на всё, приземлился рядом с ним на узком пространстве балкона. Пальцы Итана сильнее вцепились в ледяной металл. Взгляд, переполненный недоверием и немым вопросом, метнулся от решительного лица Рубена к хлопающей на ветру двери его палаты, откуда уже доносились приглушённые крики и тяжёлый топот. Кайл как мог морально поддерживал их, мечась между дверью и окном, его лицо было искажено гримасой ужаса. То ли он подгонял их жестами, то ли умолял вернуться, сразу и не понять. Слишком шумно, слишком страшно. Но он был там. — Тогда зачем ты з-здесь? — зубы Итана выстукивали дробь, голос дрожал от холода и напряжения. В ответ он получил очень выразительный, красноречивый взгляд — «ты что, серьёзно?». Сирена ревела за их спинами, вырываясь из окон больницы и разрезая вечернюю, зимнюю тишину на клочья. Снег, хрустевший под босыми, уже почти нечувствительными ногами Итана, был ледяным ножом. Он весь дрожал мелкой, неконтролируемой, унизительной дрожью — от холода, от лютого адреналина, от всего этого сюрреалистического безумия. Рубен, не раздумывая ни секунды, сдернул с себя свою тёплую, объёмную куртку на флисе — ещё хранившую драгоценное тепло его тела. — Надень, — приказал он коротко, жёстко, не оставляя ни миллиметра пространства для возражений. Итан нахмурился, внутри поднялось знакомое, едкое раздражение. Не то чтобы ему категорически не нравился этот приказной тон, но обычно такое нравилось только в книгах, в безопасной дистанции вымысла. А слушать такое в жизни, да ещё и от него… — Я не замёрз. — буркнул он, отвернувшись, но его тело выдавало его с головой. На это Рубен лишь скривил губы в короткой, беззвучной усмешке и развёл руками, будто говоря «ну да, конечно». — Вау, вот это новость. А я-то думал, ты не из тех, кто врет так… очевидно, — его взгляд быстро, оценивающе скользнул по его телу и вернулся к глазам, вонзившись в них. — Ещё и так мастерски. — Обычно, — подчеркнул он это слово с вызовом, — я не вру. Незачем. Отчасти это была почти правда. Ложь — как неотъемлемая часть жизни, и нельзя точно сказать в определенные моменты, когда именно человек врет, ведь для каждого существует своя правда, и она не всегда совпадает с чей-то. — Выходит, я исключение? — спросил Рубен, и в его голосе вдруг прозвучала какая-то странная, новая нота. Итан повел плечом, оглядываясь на освещённые, суетящиеся окна больницы, откуда вот-вот могли выглянуть. — Выходит, что так, — отрезал он, не глядя на него. Но на миг его взгляд всё же зацепился за лицо Рубена, поймал в его глазах брызги какого-то красивого, глубокого зеленого пигмента, вспыхнувшего в отблесках сирены. Он не понял почему, но в этом взгляде, в этой смеси безумия и заботы, он нашёл что-то невероятно красивое, притягательное и пугающее одновременно. — Тогда, может, позволишь мне как исключению позаботиться о том, чтобы ты не превратился в сосульку? — продолжил Рубен, и в его тоне снова появилась эта странная интонация. — А себя не жалко? — все же вырвалось у Итана. — Я закаленный. — отмахнулся Рубен. Итан, на секунду заколебавшись, чувствуя, как дрожь начинает сводить мышцы, кивнул, почти неосознанно, и позволил набросить на себя тяжёлую, пахнущую улицей и дымом куртку. Тёплая ткань, хранящая отпечаток чужого тела, мгновенно окутала его призрачным, но необходимым теплом. Вместе с ним он почувствовал слабый, но узнаваемый запах сигарет, исходящий от ворота, и внутренне удивился. «Он что, курит?». Ему всегда физически не нравился запах табака, он презирал это пассивное курение, но сейчас, странным образом, этот запах не вызвал отторжения. Он пах… жизнью. Рубен, оставшись в одном тонком свитере, под которым выглядывал воротник тёмной рубашки, даже не поморщился, лишь втянул голову в плечи. Его взгляд уже был прикован к лестнице, оценивая путь к отступлению. — Я полезу первым. Внизу тебя подстрахую, — его голос стал чётким, командирским. — Ты — после меня. Будешь спускаться — не смотри вниз, смотри на свои руки или на следующую перекладину. Понял? Итан кивнул, слова застряли в пересохшем горле. Это было чистейшее, концентрированное безумие. Но в этом безумии была какая-то безупречная, искажённая логика. Рубен не пытался его остановить, вернуть. Он просто… вписался в его план. Встроился в его побег. Сделал себя его частью. И только сейчас, остро и ясно, до Итана дошло: ему помогают. Ему по-настоящему помогают сбежать. Не все герои носят плащи. Его герой снял свой и укрыл им его, дрожащего, от холода. Рубен перекинул ногу через перила, крепко, уверенно ухватился за обледенелую перекладину и начал спускаться. Движения его были удивительно ловкими, быстрыми и точными, несмотря на сбитые, покрасневшие костяшки пальцев, которые Итан заметил только сейчас. Он не колебался, не искал опору. Он просто двигался вниз, этаж за этажом, легко и стремительно, как по лестнице в обычном подъезде, а не по обледенелой, шаткой пожарной конструкции с пятого этажа под вой сирены. Когда Рубен достиг конца и спрыгнул вниз, на слегка припорошенную снегом землю, идеально, мягко приземлившись на ноги, Итан облегчённо выдохнул, только сейчас осознавая, что всё это время задерживал дыхание, следя за каждым его движением. — Давай! — крикнул Рубен снизу, махнув ему рукой, его лицо, поднятое вверх, было освещено мерцающим, неоновым светом больничных окон. — Путь чист! Его лицо, поднятое вверх, было освещено мерцающим светом больничных окон. Оно выражало только сосредоточенность и странное, ликующее ожидание. Как будто не было переполоха за этими окнами, не было никакой сигнализации, орущих санитаров. Были только они и их маленькая шалость – сбежать. Итан глубоко, судорожно вдохнул. Колющий воздух обжёг лёгкие, прочистил голову. Он перелез через перила, его босые, онемевшие ноги скользнули по обледеневшей перекладине. Сердце стучало тяжёлым, мощным, но ровным ритмом — ритмом действия. Он не волновался за себя, он знал, чего хочет, и знал, что делает. Аккуратно, но настойчиво, он начал спускаться, цепляясь за леденящий, почти прилипающий к коже металл. — Господи, ты ещё и босиком! — снизу донёсся возмущённый, полный неподдельного ужаса голос Рубена. — Совсем крыша поехала? Итан шмыгнул носом, криво, болезненно усмехнувшись самому себе. Они, блин, такое вытворяют — побег из психбольницы по пожарной лестнице под вой сирены, — а того волнует только то, что он босой, хотя закутан в его куртку. «Надо быстрее, — мысленно подгонял он себя, чувствуя, как боль в ногах сменяется пугающим онемением, — Как бы обморожение не получить». Спускаясь, преодолевая этаж за этажом, он наконец достиг последней ступени, зависнув над землёй. Если для роста Рубена эта высота была приемлемой для прыжка, то для него, истощённого и замёрзшего, она казалась пропастью. Обхватив руками скользкие поручни, он сжал зубы, готовясь прыгнуть в неизвестность, но прежде чем Итан успел сгруппироваться, он почувствовал, как сильные, твёрдые руки обхватили его за талию, подхватили, легко сняли с лестницы и приняли его вес. Рубен, стоя на устойчивой земле, прижал его к себе на секунду — плотно, коротко, — а затем, не раздумывая, понёс прочь. «А куда…??» Это его не просто напрягло — это взбесило, унизило и в то же время… согрело изнутри пугающим теплом. — Поставь меня. Сейчас же, — прошипел Итан, стуча зубами, пытаясь вырваться. В ответ лишь отрицательное покачивание головой. — Не хочу. — просто, спокойно ответил Рубен, крепче прижимая его к себе. — В смысле “не хочу”? — возмутился Итан и в его голосе зазвенела просыпающаяся ярость,— Поставь… — Ты босой, — перебил его Рубен, уже уверенно неся куда-то в темноту, видимо, подальше от освещённой территории больницы. — На улице мороз, и на этот снег я тебя не поставлю. Подожди, мы сейчас на расчищенный тротуар выйдем. Успокойся. Поджав губы до боли, Итан промолчал. Он не нашёл, что на это возразить, к тому же был совершенно сбит с толку этим сочетанием грубой силы и… заботы. Он чувствовал под пальцами ткань свитера Рубена, тепло его тела сквозь неё, чувствовал уверенные, не мальчишеские, а взрослые, мужские руки, которые несли его без видимого усилия. И ещё он был закутан в его куртку, в его запах. Всё, что он мог, — это беспомощно вцепиться пальцами в его плечо, оглядываясь по сторонам лихорадочным, диким взглядом. Удивительно, но погони пока не было слышно, хотя прошло не так уж много времени с момента, как его застукали. Украдкой, сквозь ресницы, он поглядывал на Рубена. В тусклом свете, падающем от фонарей, он заметил на его шее красный, свежий след, похожий на царапину. В памяти всплыли сбитые костяшки его пальцев, и он снова задался мучительным вопросом: откуда это всё? Когда он наконец почувствовал под ногами не снег, а твёрдый, холодный, но сухой асфальт тротуара, он тут же выдохнул: —У тебя царапина. На шее. Рубен кивнул и, взяв его за руку, повёл быстрее к дальнему выходу с больничной территории. Их было несколько, и он не знал, к какому именно они идут. Но сейчас это не имело значения. Лишь бы подальше. Лишь бы скрыться из виду. — Да, — тихо, без интонаций ответил тот, глядя прямо перед собой. Они шли быстро, почти бежали, словно только что ограбили банк и теперь скрывались от правосудия. Что, в общем-то, было недалеко от истины. — Откуда? — настаивал Итан. — Случайность, — сразу, слишком быстро отрезал Рубен. Он на миг обернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, но он подмигнул, пытаясь снять напряжение: — Не обо мне тебе сейчас переживать стоит. Итан нахмурился, эта отговорка его не устроила, хоть и имела смысл. — Но ты же обо мне переживаешь, — он намеренно ткнул пальцем в грубую ткань куртки на себе. — Как я могу не делать этого в ответ? Несколько долгих секунд они шли в гулкой, давящей тишине, нарушаемой только их сбитым дыханием и отдалённым воем сирены. Ему показалось, что он сказал что-то не то, что-то задевшее, потому что Рубен вдруг резко притих, его лицо стало каменным, и он отвернулся, ускорив шаг. Впереди, всего в каких-то двадцати метрах, чернели ажурные, кованые ворота. Выход. Свобода была так близка, так ощутима, что он почувствовал новый прилив сил, ускорил шаг, уже не обращая внимания на жгучую боль в замерзающих ступнях, и вдруг — столкнулся с широкой, неподвижной спиной. Рубен остановился как вкопанный. — Ты чего? Они застыли в странном, напряжённом противостоянии у самого края свободы — в трёх шагах от чёрной калитки, ведущей в тёмную, безлюдную лесопарковую зону. Выход манил, дразнил близостью, почти физически ощущался вкус другого воздуха по ту сторону ограды. Но Рубен остановился, повернулся к нему всем телом, и между ними возникла невидимая, но непреодолимая в этот миг стена. — Так ты беспокоился обо мне только потому, что я дал тебе куртку? — его голос звучал приглушённо, почти заглушаемый воем сирены, но в нём слышалась хрупкая, опасная трещина. Итан невольно взглянул ему за плечо. Выход всё ещё манил, звал, но этот вопрос, заданный таким тоном, сбил его с толку, пригвоздил к месту. Он упёрся глазами в лицо Рубена — и замер. На том лице была смесь отчаянной решимости и какой-то почти детской, обнажённой уязвимости, которую он раньше никогда не видел. Даже тогда когда оставался ночевать у него недавно, такого он ещё не видел. — Нет, — вырвалось у Итана резко и искренне. Это же было очевидно, как крах империй после Первой мировой войны. — Это же очевидно. Потому что ты мой друг. Если ты знал, то люди обычно беспокоятся о тех, кто им дорог. А твоя царапина… она же стала ярче. Тут дело было даже не в их внезапной близости, его смущало и пугало, что царапина действительно выглядела воспалённой, красной. Его взгляд снова, против воли, скользнул по той самой линии на смуглой шее Рубена, и что-то болезненно сжалось внутри. Это было не просто случайное повреждение. Это было свидетельство чего-то реального, ожесточённого, о чём он не знал, но что явно причинило боль. Поэтому он и беспокоился. Так бы поступил любой на его месте. Сверху, казалось, сошёл разочарованный, почти болезненный вздох Рубена. Звук был таким тихим, но он перерезал воздух острее сирены, острее зимнего ветра. Итан уже открыл рот, чтобы зашипеть, чтобы крикнуть: «Давай уже, потом разберёмся!» Слова, острые и практичные, вертелись на языке. Но Рубен заговорил первым, и его слова обрушились на Итана, как удар под дых: — Ты всё ещё веришь, что мы друзья? Вопрос повис между ними, абсурдный и страшный в своей внезапности. И в тот же миг Итан почувствовал, как его руку сжимают. Не просто берут — а сжимают с такой силой, с такой концентрированной, что кости затрещали. Это не было больно. Это было… утверждающе. Тепло от широкой, грубоватой ладони Рубена разлилось по его ледяной коже, временно отсекая все мысли о калитке, о побеге, о снеге, о больнице. Весь мир сузился до этой точки касания. Итан вздёрнул брови, его ум, обычно такой быстрый, аналитический, застыл в полном, глухом недоумении. Он ждал пояснений, логики, хоть какого-то намёка на смысл этого нового витка безумия посреди и без того сумасшедшей ночи. Но вместо слов получил только взгляд. Взгляд Рубена, пристальный, глубокий, выворачивающий душу наизнанку. В нём не было ни насмешки, ни злобы. Была только обнажённая, оголённая серьёзность, смешанная с тем самым странным, лихорадочным огнём, который Итан видел на балконе. — Ты о чем вообще сейчас, чёрт возьми, говоришь? — выдохнул Итан, и в его голосе прозвучало сдавленное раздражение, замешанное на чистейшем непонимании. Он почувствовал, как почва уходит из-под ног в самом прямом и переносном смысле — его мир, чётко разделённый на «надо бежать» и «всё остальное — позже», трещал по швам. Захотелось выдернуть руку, крикнуть: «Все остальное потом!», развернуться и бежать к той калитке, если он всё ещё с ним. Они стоят всего в нескольких метрах и одном прыжке от выхода. И он серьёзно, до ярости, не понимал, что от него хотят и зачем вообще Рубен затеял этот странный, не вовремя начавшийся разговор. Итан поджал обветренные губы и вздрогнул от холода, уже готовый извергнуть поток яростных, логичных аргументов. Но мир перевернулся, взорвался, исчез раньше, чем он успел открыть рот. Больница продолжала выть сиреной, раздирая тишину ночи. Вдали, у главного входа, мелькали синие, тревожные мигалки, слышались выкрики, тяжёлый топот. Хаос нарастал, сжимаясь вокруг них лихорадочным кольцом. Но всё это — весь этот шум, этот пронизывающий холод, эта нависающая опасность — вдруг схлопнулось, отступило, стало ничтожным, далёким фоном, белым шумом. Потому что Рубен обхватил его лицо, наклонился и его губы коснулись его собственных. Время не просто остановилось — оно рассыпалось, испарилось. Сирена заглохла в ушах, сменившись оглушительным, высокочастотным, звенящим гулом вакуума. Холод перестал существовать, растворился в волне жара, хлынувшей от точки соприкосновения. Итан замер, глаза широко раскрылись, вбирая в себя внезапную, невероятную близость: каждую ресницу, тень от падающих на лоб прядей, мельчайшие детали кожи, которую он видел впервые с такого расстояния. Это был не поцелуй из книг. Не страстный, не нежный, не вымученный отчаянием. Он был… констатирующим. Твёрдым. Уверенным. Как удар печати на судьбоносном документе. Как последний, неоспоримый, исчерпывающий аргумент в споре, где все слова были уже давно сказаны и забыты. В нём была вся та безумная решимость, с которой Рубен снял с себя куртку, спустился по ледяной лестнице, подхватил его на руки, нёс. В нём была вся та «исключительность», о которой он говорил с таким странным напряжением. Его губы… Губы Рубена были слегка шершавыми, искусанными и обветренными, но такими нежными в своей уверенности. Они мягко, но настойчиво прижались к его собственным. Когда-то он читал, что невозможно целовать обкусанные от нервов губы, не заразившись этой нервозностью и неприязнью к трещинам. В этот миг, в этот взрывной, тихий, вечный миг, он готов был оспорить это всей своей замерзающей, измученной, но внезапно ожившей, загоревшейся теплом плотью.