The Winner Takes it All

Он действительно здесь, и это просто абсурд. На улице льёт как из ведра – необычно для этого сезона в Монако. Сейчас два часа ночи. Ландо, кажется, слегка дрожит от мёрзлого резкого ветра. Зимний перерыв. Сейчас два часа ночи, а он стоит на пороге дома Оскара. — Можно зайти? — спрашивает Ландо так, будто это самая естественная вещь на свете. Ни «привет», ни «здравствуй», ни «извини, что отобрал у тебя чемпионский титул». Просто: «можно зайти?». Оскар крепче сжимает дверную ручку и делает шаг вперёд почти инстинктивно, преграждая Ландо путь и будто боясь, что он, едва переступив порог, тут же нарушит тихое, спокойное равновесие убежища Оскара, как брошенный в стоячую воду камень. — Что ты здесь делаешь? — бросает вместо ответа Оскар. — Я просто… — Ландо запинается и с неуклюжей неловкостью путается в словах, как и всегда, если нервничает. — Я заметил твою машину на подъездной дороге и решил, что ты вернулся. Я не знал, как долго ты ещё тут будешь, но ты не отвечал на мои сообщения и… Я просто… Я хотел тебя увидеть. Поговорить с тобой. Может, зайдём внутрь, немного поболтаем? Оскар приехал в Монако ещё днём, после столь необходимого ему размеренного семейного отдыха в Австралии. Ждал ли Ландо его возвращения? Выходил ли он на собственную крышу, с которой открывался вид прямо на подъездную Оскара, просто чтобы проверить? Проверял ли он каждый день? Или по нескольку раз в день? Оскар, конечно, видел все восемь сообщений от Ландо: перечитывал их снова и снова, иногда подумывал написать тоже, собирая ускользающие мысли в кучу и зависая над текстовым полем, но правда в том, что в конечном счёте он всё равно так ни разу и не ответил. И сейчас он был не в настроении выслушивать ни сочувствие Ландо, ни его слова о безграничном уважении к Оскару как к сопернику и напарнику, — в общем, всю эту тщательно отрепетированную чушь, которой запросто получалось целыми неделями отбиваться от репортёрских микрофонов. Ну уж нет. Не после того, как Оскар истратил запас своих вежливых улыбок на рождественской вечеринке McLaren. Может, он и впрямь был обижен. Или, может, он просто ещё не был готов. В любом случае, он решил, что Ландо, поглощённый завоёванным титулом чемпиона мира, вполне сможет с этим смириться и жить дальше. Но вот он стоит здесь, в два часа ночи, под проливным дождём, засунув руки в карманы толстовки, слегка дрожа и невзначай признаваясь в том, что следовало было бы назвать сталкингом. — Не думаю, что это хорошая идея, приятель, — выдавливает из себя Оскар. — Тогда поехали со мной, прокатимся, — говорит Ландо. «Ну какой же идиот», — думает Оскар. Неужели у него совсем нет инстинкта самосохранения? Но таков Ландо: он никогда не побоится опозориться, если будет по-прежнему открытым и честным. Только ва-банк. Все карты на стол. Душа нараспашку. Когда-то Оскар мог бы счесть это милым. — Что? — Ага, совсем чуть-чуть. Давай прокатимся. Как раньше. Ну же, Оск. Пожалуйста. Это робкое «Оск, пожалуйста» что-то меняет. Оно звучит настолько мягко, почти хрупко, что Оскар впервые задумывается, настолько ли Ландо на самом деле безрассудно-самоуверенный, каким пытается казаться. — Ладно, — вздыхает он, — но только ненадолго. У меня рейс рано утром. Он не уточняет, куда именно летит. Ландо и не спрашивает — просто улыбается своей широкой и глуповатой улыбкой, и Оскар понимает, что видит её впервые за очень долгое время. С тех пор, как они были в Абу-Даби. С тех пор, как прошёл почти месяц. Оскар спешно заходит в дом, чтобы взять куртку, а когда выходит обратно, Ландо уже ждет его в своём Lamborghini SUV — далеко не самой быстрой, дорогой или эффектной машине в его коллекции. Пристёгиваясь, Оскар осматривается. — Почему именно эта машина? Ландо выезжает с подъездной дорожки и сразу же разгоняется сильнее, чем нужно. Дороги пусты, они скользкие от расходящихся рябью луж. Машина едет не так быстро, как они привыкли, так что Оскар не слишком беспокоится. — Меньше бросается в глаза, — объясняет Ландо. Город проносится мимо них размытым пятном мокрых тротуаров и тусклых уличных фонарей. В этот час Монако лишено своего обычного гламура: дождь вымывает всю его кричащую экстравагантность до приглушённых серых и золотых тонов. Оскар хоть и не за рулём, но всё равно следит за дорогой — даже больше, чем Ландо. Старая привычка. Старые инстинкты. Руки Ландо уверенно лежат на руле, его костяшки бледны на фоне тёмного салона. Оскар не торопится нарушать медитативную тишину, но всё же украдкой бросает взгляд на Ландо. Так вот как выглядит чемпион мира. Как прежний Ландо, только волосы стали длиннее, а загар — едва заметно темнее. Оскар видел фотографии из его тропического отпуска с девушкой и друзьями, хотя открыто он бы в этом не признался. Так что, возможно, он тоже немного сталкер. Он отмахивается от этой мысли, и взгляд скользит дальше. Челюсть Ландо напряжена в знакомой манере: когда он слишком сильно сосредотачивается на чем-то столь простом, как вождение, просто потому что это удерживает его от мыслей обо всём остальном. И всё же что-то не так. Привычное сияние искры в глазах Ландо потускнело. Он выглядит… уставшим, измотанным. Может быть, все эти вечеринки и праздники наконец-то дали о себе знать. А может, дело всего лишь в едкой, почти ядовитой озлобленности Оскара. Если Ландо и замечает на себе пристальный взгляд, то ничего не говорит. Двигатель под ними работает ровно и низко, и внедорожник скользит по пустым улицам. Оскар слегка ёрзает на сиденье, кожа тихо поскрипывает, и он с трудом сдерживается, чтобы не обхватить себя руками. Он говорит себе, что все в порядке. Что это просто небольшая поездка. Что он сам на нее добровольно согласился. — Ты помнишь, — наконец говорит Ландо тихим голосом, словно тщательно подбирая слова, — как мы катались вот так после неудачных уик-эндов? Оскар не сразу отвечает. Он помнит. Конечно, помнит. Поездки в глубокой ночи без конечной цели. Просто ради ощущения знакомой вибрации, зыбко разосящейся по телу. Просто потому что в движущейся машине они оба чувствовали себя спокойно, даже если все остальное трещало по швам. В последний раз они так делали после провальной гонки в Монреале. — Да, — наконец говорит он. Одно слово, нейтральное. Безопасное. Ландо кивает, будто этого достаточно. Будто он не надеялся на большее. Они сворачивают на окраину, подальше от гавани, яхт и всех тех мест, где по-прежнему слишком шумно и ярко. Оскар пристально смотрит в окно — хотя бы для того, чтобы не ронять свой взгяд ни на что в машине. Дождь немного утих и превратился в сизый туман, стелющийся по стеклу, а уличные фонари теперь расплываются в длинные нечёткие полосы. Он медленно выдыхает, и напряжение в его плечах невольно ослабевает. — Я пришёл не для того, чтобы просить прощения или что-то в этом роде, — говорит Ландо через некоторое время, не отрывая взгляда от дороги. — Просто я не хотел, чтобы так продолжалось. Чтобы между нами и дальше была такая пропасть. Это бьёт больнее, чем ожидал Оскар. Но это так похоже на Ландо — начать извинение (или не-извинение, раз уж на то пошло) с оправдания. — Мы соперники, — продолжает Ландо, и это последнее, что Оскар хочет слышать. — Но я не хочу, чтобы мы были врагами, Оск. У нас всё так хорошо получалось. Мы всегда уважали друг друга, и из нас получилась отличная команда. Я просто хочу... я бы хотел… знаешь, Оск, я правда не хочу, чтобы ты меня возненавидел. Оскар смотрит на то, как вода неровными дорожками стекает по оконному стеклу, и думает обо всех тех случаях, когда он предпочитал быть «почтительным», а не честным. И обо всех тех вещах, что он не сказал, просто потому что ему они казалось слишком сложными, слишком резкими. И о том, что Ландо, похоже, не понимает: уважение может тесно соседствовать с обидой, даже если оба чувства глубоки и правдивы. — Я знаю, — тихо отвечает Оскар. Дорога поднимается вверх, прочь от города, и превращается в более тихую, тёмную, узкую полосу асфальта, дождя и ровного, ритмичного дыхания двигателя. Машина замедляет ход, когда они подъезжают к смотровой площадке. Днём она забита толпами туристов, а сейчас совершенно пуста и вымыта ливнем. Ландо съезжает на обочину и глушит мотор. Внезапная тишина окутывает и сдавливает их обоих, столь тяжелая и интимная, что Оскару становится не по себе. Никто из них не выходит из машины. Отсюда город кажется далёким: он ластится к горизону лишь россыпью мерцающих огоньков. Оскар думает о том, как легко было бы навсегда остаться в машине: без зазрения совести неподвижно сидеть, просто растворившись в застывшем мгновении. — Я был искренним во всем, что говорил тогда, — бормочет Ландо, глядя куда-то сквозь лобовое стекло. — О том, что наслаждался. О тебе. Оскар сглатывает. Слова оседают где-то глубоко в груди, одновременно знакомые и болезненные. Наслаждение. Уважение. Восхищение. Все эти безопасные слова, которыми им разрешено пользоваться. Все эти слова — лишь тень более опасных, более запретных и весомых — тех, что они не осмеливаются произнести. — Я знаю, — повторяет он, потому что это единственное, что он может предложить в ответ. Ландо вздыхает, и Оскар слышит, насколько разочаровывают его эти краткие безликие ответы. Но Оскар никогда не был силён в словах, никогда не умел высказываться, даже когда это было необходимо, и разве это не огромная часть его проблемы? — Каково это — быть чемпионом мира? — спрашивает он, потому что да, Оскар — порядочный человек, известный своим хладнокровием, но иногда он тоже не может сдержаться. Иногда он отпускает зверя с привязи, даёт волю горечи. Потому он взорвётся, если так и не узнает. — Потрясающе. Ощущение, что ты на вершине мира. Это всё, о чём я когда-либо мечтал, — с ледяной невозмутимостью отвечает Ландо, словно зачитывая очередную заученную речь. А потом он вдруг закрывает лицо руками и опускает плечи. Оскар видит, как из Ландо в одно мгновение испаряется вся эта бравада, и его охватывает иррациональное желание притянуть к себе, обнять и утешить, и это нелепо, ведь Ландо — победитель, а Оскар — проигравший. — Что, если я скажу тебе, что когда я ложился спать в ту ночь, мне хотелось только обнять тебя, — шепчет Ландо, не глядя на него, — и сказать, что потеря тебя не стоит никаких побед в чемпионате? И вновь Оскар ошарашен его откровенностью, тем, как легко Ландо может говорить такие вещи и быть настолько трепетно-уязвимым с человеком, что дарил ему лишь суровую отчуждённость; с человеком, который большую часть года пытался помешать его мечте. — Я бы сказал, что ты идиот, — отвечает Оскар слабой попыткой пошутить, чтобы хоть немного сгладить углы. Но поскольку Ландо всегда был смелее, или, может, наглее Оскара, он не реагирует на подаренный ему шанс отшутиться тоже и тут же сменить тему. Вместо этого он удваивает ставку: протягивает руку через коробку передач и касается руки Оскара, мирно лежащей на его бедре. Не сжимает, а лишь касается мизинцем мизинца Оскара. Его палец холодный, но Оскар не отдёргивает руку. Это, кажется, придаёт Ландо смелости, и он сцепляет их пальцы. — Это отстой, — наконец говорит он. Как всегда красноречиво. Оскар невольно улыбается, потому что это действительно отстой. Лучше и не скажешь. Он вспоминает, когда в последний раз вот так чувствовал прикосновение кожи Ландо к своей — без перчаток, огнеупорных комбинезонов и шлемов. Дождливая ночь, очень похожая на эту, в Нидерландах, кажется, была целую вечность назад. Тогда они яростно боролись за титул чемпиона мира. Ноздря в ноздрю. У обоих были реальные шансы на победу. Напряжение между ними не угасало, энергия искрила, но они упрямо делали вид, что это их не задевает и не ранит, что они прежде всего команда, а потом уже друзья. Ландо постучал в дверь его гостиничного номера накануне гонки, и на его лице не было ни тени эмоции. Оскар его не ждал. Теперь он вспоминает это урывками, покадрово, как мелькающую нарезку из лучших моментов. Они вдвоём стоят посреди комнаты. Ландо спрашивает: «Ты тоже это чувствуешь? Тебя это тоже убивает? Как ты это выносишь?». Признаётся, что хотел бы, чтобы на минуту они были просто Оскаром и Ландо, а не Пиастри и Норрисом из McLaren, претендентами на чемпионский титул. А потом Ландо наклоняется к нему, обнимая, и Оскар позволяет ему. Позволяет Ландо найти его губы. Оскар не пошевелился, не ответил на поцелуй, но и не остановил Ландо. Он позволил Ландо обхватить его нижнюю губу, прикусить ее до крови, провести языком по зубам и мимолётно скользнуть между. Но он не ответил на поцелуй, хотя бы для того, чтобы сохранить видимость правдоподобного отрицания. Если он не отвечал на поцелуй, значит, не делал ничего плохого. Он не предавал своего партнера, с которым делил семь совместных лет. Он не воспользовался слабостью состояния пьяного человека. Так ведь? Но он и не оттолкнул его. На долю секунды он закрыл глаза и позволил себе представить, что было бы, если бы он отпустил ситуацию и принял то, что предлагал Ландо, — мысль, о которой он на самом деле никогда не позволял себе сознанательно думать. Она была безнадёжно погребена глубоко под слоями рационального мышления с того самого дня, как он впервые увидел своего напарника в MTC три года назад. И сейчас он снова не двигается. Не берёт Ландо за руку, не притягивает его к себе, но и не отпускает. Просто их мизинцы остаются переплетёнными в темноте. Он знает, что Ландо ждёт, пока он, наконец, что-то скажет. Что угодно. И, возможно, единственный способ унять эту тяжесть в собственной груди — выпустить пар. — Я был зол, — тихо говорит Оскар. — И даже, наверное, обижен. Вообще-то, может, я до сих обижен и буду ещё какое-то время. Но я не думаю, что по-настоящему злился на тебя. Ты выиграл, и это не твоя вина. Тебе не за что извиняться. — Я не знаю, как вести себя в этой ситуации, лучше, чем ты, — искренне говорит он, потому что Ландо теперь держит его за два пальца, и Оскар слабеет слишком сильно, чтобы и дальше возводить стены. — Тогда будь честен со мной, — отвечает Ландо, глядя ему прямо в глаза. — Был ли у меня хоть какой-то шанс? — Оскар знает, что он говорит не о чемпионате. Они больше никогда не говорили о той ночи. На следующий день Оскар финишировал первым. Ландо сошёл с дистанции из-за технической. неисправности. Они пожали друг другу руки перед камерами, как от них и ожидалось или требовалось, но после Оскар не пытался связаться с ним, хотя и знал, как Ландо тяжело. С этого момента всё становилось только хуже, клин вбивался всё глубже и прочнее, напряжение нарастало. Ландо тоже никогда не поднимал эту тему. И тот нежный, хрупкий момент в гостиничном номере в Зандворте теперь казался не больше чем миражом. Они никогда не говорили об этом. Никогда не давали этому названия. На фоне напряжения, соперничества, попыток сохранить дружеские отношения, несмотря на растущие разногласия с командой, это было чем-то куда более мрачным, чем-то слишком опасным, слишком сложным, чтобы кто-то из них осмелился дать этому определение, особенно в середине сезона. Поэтому они оба просто делали вид, что если не говорить об этом вслух, и не признавать этого, оно может просто исчезнуть. — Это не имеет значения, — наконец говорит Оскар, потому что это правда. Они оказались в безвыходной ситуации, независимо от того, идёт бой за титул или нет. И Оскар знает: некоторые коробки лучше не открывать, и некоторых зверей лучше не будить. Ландо, кажется, понимает. Он убирает руку, и Оскар тут же начинает по ней скучать: хочет снова невесомо схватить её, сжать едва заметно и вернуть обратно. Но он этого, конечно, не делает. В конце концов, Ландо заводит машину. Обратный дорога проходит в почти отчаянной тишине, на грани. Отчего-то путь кажется длиннее, хотя дождь почти полностью прекратился. Когда они подъезжают к дому Оскара, Ландо глушит двигатель, но ни один из них не двигается с места. — Как думаешь, мы могли бы хотя бы снова стать друзьями? — спрашивает Ландо, и, несмотря на то, что он старше Оскара, сейчас он звучит по-юному уязвимо. — Потому что ты не можешь сказать мне, что мы никогда ими не были. Оскар медленно, осторожно выдыхает. — Дело в том, Ландо, что мы — напарники, а ещё — соперники, и мы будем ими ещё как минимум пару лет. Нам не избежать этого, не избежать друг друга. Я думаю, что для нас обоих будет лучше, если мы сможем быть ещё и друзьями. И я готов попробовать, если ты готов. — Как всегда практичен, Оскар Пиастри, — бормочет Ландо. — Когда ты успел так повзрослеть? — Он ухмыляется, прекрасно зная, как сильно Оскар ненавидит напоминания о том, что он младше. — Когда ты не смотрел, — улыбается Оскар, наслаждаясь отголоском лёгкости, крупицей напоминания о том, что между ними не всегда всё столь сложно и тяжело. Что ещё есть надежда на исцеление. Он цепляется за это, как за спасательный круг, намного сильнее, чем готов признать. Эта шутка вызывает у Ландо настоящую улыбку, во все тридцать два, но если за ней и стоит боль, то Ландо умело её скрывает. — Я никогда не переставал смотреть на тебя, Оскар, — тихо говорит он. — Просто ты начал отводить взгляд. И вновь Оскар делает именно это. Отводит взгляд. Это его маленький акт самозащиты, тихое противостояние притяжению к тому, чего он не сможет коснуться, не перевернув вместе с тем весь свой мир, свой рассудок и хрупкое равновесие своей жизни с ног на голову. Он открывает дверь и выходит на промокший под дождем тротуар. — Увидимся в следующем сезоне, — говорит он, изо всех сил стараясь удержать голос ровным. Ландо лишь кивает. Оскар закрывает дверь и смотрит, как машина выезжает на дорогу. Он стоит там, пока звук двигателя окончательно не стихает, пока не остаётся ничего, кроме влажного воздуха, тихой улицы и уверенности в том, что некоторые вещи существуют только в пространстве между тем, что было, и тем, чего никогда не будет.