Маленький синий мальчик

      Оторвать Десмонда от Джека было невозможно, и Астер даже не пытался. В маленькой спальне явно кто-то жил долгое время. Посуду никто не убирал, она была просто сложена на комоде и предоставлена самой себе.       Малыш свернулся калачиком у Джека под боком. Они накрыли его одеялом, чтобы никто не замёрз, прикасаясь к нему. Где-то между вторым и третьим днём Астер сдался и присоединился к ним обоим в гнезде. Не всё время, просто… когда ему не нужно было пропалывать грядки и собирать продукты, или готовить ужин, или уверять Ника и Туф, что всё в порядке.       Он возмущался каждой секундой, проведённой вне этой комнаты. Шёл восьмой день, и Джек мог проснуться с минуты на минуту, и Астер должен был быть там, когда это произойдёт. Он должен был.       Когда он не тратил время на то, чтобы выйти из комнаты, он обнимал Десмонда, Джека и разговаривал с ними. Всё, что угодно, лишь бы Джек знал, что они здесь. Иногда он читал книги Десмонда для него, их было уже три, а в других случаях он возвращался к старым песням Пука для Десмонда. Песня «Отвалите, ублюдки, вы пьяны, и таверна закрывается», которую он пел медленно и тихо, звучала как колыбельная.       Прямо сейчас они были на книге. «Отец свиней», написанной Пратчеттом, который так нравилась Десмонду. Мысленного образа Ника со свинячьими клыками было почти достаточно, чтобы вызвать у него улыбку.       — Зубные феи? Деды морозы? Маленькие…? — пробормотал он. Десмонд наблюдал за ним, пока тот читал. — Да. В качестве практики. Для начала вам нужно научиться верить в маленькую ложь.       Он всё ещё не был согласен с автором, который превратил Зубную фею того мира в кучку малюток, нуждающихся в деньгах, во главе с бывшим… ну, это определённо увеличило его недоверие. Но когда Джек проснётся, ему придётся заручиться его помощью, чтобы изводить Ника из-за образа Санта-Клауса, или Деда Мороза, из книги.       Остерегайтесь печеных бобов.       — Значит, мы можем верить в это? — Он помолчал и потрепал Джека по волосам. Начал ли он оттаивать? — Да. Справедливость. Милость. Обязанность. Что-то в этом роде.       Подражать голосу Смерти было нелегко. По-видимому, речь Смерти была похожа на столкновение двух каменных глыб. Он мог изобразить только более низкий и грубый голос, да и то не очень долго. — Они совсем не похожи!       — Похожи, — пробормотал Десмонд.       — Ты уже читал её раньше.       — Нет.       Астер улыбнулся и уткнулся носом в голову ребёнка. — Да, да… Ты так думаешь? Тогда возьми вселенную и разотри её в мельчайший порошок, просей через самое мелкое сито, а затем покажи мне хоть один атом справедливости, хоть одну молекулу милосердия. И всё же… Смерть махнул рукой. И всё же ты ведёшь себя так, как будто в мире существует некий идеальный порядок, как будто во Вселенной есть какая-то… какая-то правильность, по которой о ней можно судить.       Он продолжал читать. Это успокаивало, ритм слов возвращал его к тому, что было здесь и сейчас, к Десмонду и Джеку. Ему нравилось это, нравилось, что он может сосредоточиться на чём-то другом, а не на льду, покрывающем лицо Джека, на его неспособности защитить… своего друга.       Просто своего друг.       — Нет. Тебе нужно верить в то, чего нет на самом деле. А как ещё они могут измениться? — Прохрипел Джек на удивление низким голосом.       Астер в шоке выпал из гнезда, конечно, выронил книгу, она отлетела в сторону и со стуком ударилась об пол. — Джек?       — Папа! — Десмонд изогнулся и вцепился Джеку в грудь. — Папа, ты проснулся!       — Да. — Джек повернул голову, и лёд треснул и упал с него. — Где…?       — Уоррен, — сказал Астер. Он положил лапу на ближайшую руку Джека. — Твоя кровать. Не волнуйся, Джек. Теперь ты в безопасности.       — Мои глаза… — Джек сглотнул, Астер услышал, как у него щёлкнуло в горле, должно быть, оно пересохло. — Мои глаза.       — Алексия исцелила их. Избавилась от осколков. Это просто лёд из-за твоего сна покрыл их.       — Ох, слава богу… — Джек наконец поднял руки и провёл пальцами по шерсти Десмонда. — Привет, малыш.       — Папа, — сказал Десмонд. На полсекунды он потерял дар речи от слёз, его уши опустились, а бока тяжело вздымались, когда он задыхался. — Папа.       Астер придвинулся ближе и обнял их обоих. — Эй, — сказал он. — Эй. Ну же, Десмонд. Теперь всё будет хорошо.       Джек усмехнулся и протянул руку, чтобы смахнуть лёд, застилавший ему глаза. — Ага, — сказал он. Когда его глаза прояснились, он несколько минут пристально смотрел на Десмонда. Это были самые напряжённые минуты в жизни Астер.       Затем Джек улыбнулся. Улыбка была не совсем такой, как раньше, немного грустной, но это была улыбка, и Десмонду этого было достаточно.       Однако Астер не мог не волноваться.

***

      Его преследовали кролики.       Когда-то эта мысль позабавила бы его. Он бы рассмеялся и с удовольствием померился силами с Десмондом и Кроликом. Соревнование - это весело. Было бы непросто перехитрить двух Пук, в то же время позволив им думать, что они могут одолеть его. Для Десмонда это тоже поучительный момент. То, что овощи не убегают, не означало, что однажды ему не придётся выслеживать врага.       Однако сейчас всё, что он мог чувствовать - это усталую покорность судьбе. Он проснулся, пошёл посидеть на одном из многочисленных холмов в Уоррене, и за ним кто-то последовал. Десмонд уставал смотреть где-то через десять минут и подходил, чтобы свернуться калачиком у Джека на коленях. Десмонд молчал, не разговаривал, просто прижимался к животу Джека, ощущая тёплое, тяжёлое присутствие, которое Джек не мог игнорировать, даже если бы захотел.       Он не хотел этого делать. Он этого не делал. Если он не мог побыть один, то это было самое лучшее - тихая компания.       Примерно в то время, когда слёзы начинали стекать по его щекам, появлялся Кролик и прижимался к спине Джека. Кролик тоже молчал. Просто ещё одно тёплое присутствие давало Джеку понять, что он не один.       Это причиняло боль.       Он думал… о многом. Обо всех людях, которых он любил больше всего на свете. Хуже всего было то, что… где-то глубоко внутри он действительно чувствовал это.       Он умер, и какая-то часть его злилась на сестру за это. За то, что она ступила на тонкий лёд, за то, что нуждалась в спасении, за то, что выжила. Какая-то ужасная, злая, мерзкая часть его души всегда ненавидела её за то, что она отнимала внимание его родителей и место в постели, и вместо того, чтобы разделить зимние запасы на троих, они делили их на четверых, оставив всем меньше еды, и это было несправедливо.       Он любил свою сестру. Он правда любил. Если бы ему снова пришлось выбирать, если бы он мог что-то изменить в своей жизни и в своей смерти, он бы этого не сделал. Даже если бы это означало никогда не стать Джеком Фростом, а по-настоящему умереть и не вернуться таким, каким он был. Из всего, что он сделал, не было ничего, чем бы он гордился больше, чем её спасением.       Но он всё ещё… Он всё ещё…       И Хранители. Теперь это были его друзья. Он не… Он ничего не думал о том, что они не искали его все эти триста лет. С чего бы это? Какая у них могла быть причина хотеть поговорить с ним? Ну, может быть, у Норта, могло быть желая обеспечить себе ясное Рождество или что-то в этом роде, но если честно? Возможно, он и был рекордсменом по продолжительности пребывания в списке непослушных, но он не сделал ничего по-настоящему плохого. И у него были другие друзья, Ворон и Койот, и он разговаривал с другими американскими духами. Не то чтобы он был одинок. Не то чтобы его бросили.       Он смотрел фильмы с тех пор, как их изобрели, и провёл годы, просто посещая лекции в различных университетах, и если они его не видели, он всё равно играл с детьми. Он шутил и расставлял ловушки из лучших побуждений, и если бы он был один, что ж, отчасти это был его выбор. Койот отдал бы свою левую переднюю лапу за то, чтобы Джек оставался поблизости двадцать четыре часа в сутки. Шутники обычно держались вместе.       Но… Всегда было «но». В ту первую встречу со всеми четырьмя. Боже, неужели они действительно думали, что он захочет стать Хранителем, вот так просто? Нет верующих, нет причин хотеть им помочь, один из менее известных балагуров, который всю жизнь упорно работает в сжатые сроки? Это всё равно что просить мелкого воришку сдаться и стать охранником торгового центра.       Он… Он не считал их эгоистичными. Это было недальновидно.       Весь яд откуда-то берётся.       Примерно в это время, когда его мысли извивались, как змеи в предсмертной агонии, он начал плакать. Каждый раз Джек склонялся над Десмондом. Десмонд, его сын. Десмонд был центром его вселенной. Десмонд, который был важнее чем быть видимым человеческими детьми, чем его Статус Хранителя, чем зима и веселье. Десмонд, за которого он готов был умереть столько раз, сколько потребуется, чтобы обезопасить своего сына.       Десмонд, существование которого его злило.       Это просто… Это было неправильно! Он любил своего сына, и у него не было причин обижаться на Десмонда! Ему нравилось отвечать на вопросы Десмонда, нравились нестандартные сюжеты, которые придумывал малыш, нравилось узнавать, на какое новое безумие отважился маленький Пука. Нет, это было нелегко. Одинокий подросток-родитель, пытающийся вырастить кого-то, кто не принадлежит к его виду - это было непросто. Когда одинокий подросток-родитель тоже умер и принадлежал к тому времени года, которое не слишком-то помогало прокормить малыша Пуку?       Но он любил Десмонда.       Видеть зло было легко. Это было ужасно, но по сравнению с тем, что творилось у него в голове, легко.       Он не делал этого… хотелось думать… он был таким же плохим, как Генерал. Внутри.       Он бы никогда… Он защищал детей, как мог. Он не замораживал людей насмерть только потому, что мог. Он… он…       Но он делал это. Там, где это требовалось, он был таким же плохим.       Десмонд всё равно свернулся калачиком у него на коленях. Кролик обнимал его, пока он плакал, сворачивалась вокруг него клубочком по ночам, пока двое Пука спали, смотрел на него встревоженными глазами, и ему было больно, как будто он стоял посреди огня, в печи для сжигания отходов, потому что их забота и их любовь обжигали и растапливала его лёд, а он этого не заслуживал, не заслуживал их доброй воли.       Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он проснулся. Всё было как в тумане. Но той ночью, когда Десмонд заснул, он почувствовал, как Кролик уткнулся носом ему в плечо.       — Джек?       Моргание потребовало больше усилий, чем он ожидал. — Кролик?       Пука обнял Джека одной лапой за грудь и крепко прижал к себе. — Тебе это не помогает, да? Просто оставаясь в Уоррене.       Нет. Это не так. — Здесь… нечему помогать.       — Ничему… — Кролик оборвал себя, прежде чем успел закричать. — Джек, — сказал он тише. — Джек, ты… Ты не в своём уме. Что с тобой сделали осколки?       — Я видел…       — Я знаю, что ты, чёрт возьми, видел.       Джек фыркнул и уставился в потолок. — Но не в тебе. — Почему не в Кролике? Всё зло в мире, а не в Кролике? Даже при том что было во время Пасхального воскресенья 68-го.       Возможно, это что-то значило, но он не мог себе представить, что именно.       Он почувствовал, как губы Кролика прижались к его плечу. — Что ж, спасибо за это. Но… что ещё они сделали? Очевидно, осколки сделали тебя жестоким. Заморозили твоё сердце. Но Генерал Зимы…?       Джек провёл пальцами по спине Десмонда. Какой тёплый мех. Прикосновение к нему должно было причинять боль. Всё остальное причиняло боль. — Он показал мне правду. — Он закрыл глаза, а затем открыл их, потому что не мог вынести увиденных образов. — О себе.       — Ты же знаешь, что такие вещи всё искажают.       — Это не имеет значения. — Если бы он дышал, то начал бы рыдать и, возможно, никогда бы не остановился. — Откуда-то же должен взяться яд.       — Какой именно яд?       Джек покачал головой и стиснул зубы. Нет. Нет, он не скажет Кролику. Если бы он сказал, если бы позволил этому вылиться наружу, это заразило бы другого человека, и он… он бы этого не допустил. Он не мог.       — Джек. — Кролик протянул лапу и приложил ладонь к щеке Джека. Он лишь слегка надавил, но этого было достаточно, чтобы Джек повернул голову и посмотрел на него.       Комната была едва освещена светом звёзд снаружи и луны, и ничем другим. Джеку этого было достаточно, чтобы разглядеть выражение лица Кролика.       О, нет. Никакого беспокойства. Никаких слёз. Только не из-за него.       — Джек, — повторил Кролик. — Если ты не хочешь говорить со мной… может, ты поговоришь с кем-нибудь другим?       Его бесполезное, мёртвое сердце сжалось в груди. — Не плачь, — сказал он. Это было непросто, поскольку Десмонд лежал, свернувшись калачиком, на животе, но он протянул руку, стараясь не потревожить сына, и вытер мокрую шерстку на щеках Кролика. — Не надо…       — Тебе нужно с кем-нибудь поговорить. Пожалуйста. Но если не со мной…       Джек закрыл глаза. Он знал, что Кролик прав, ему нужно было с кем-нибудь поговорить. Нужно было рассказать им всё. Он чувствовал, как с каждым днём слабеет всё больше, и какая-то далёкая часть его, погребённая под ядом, как лыжник под лавиной, кричала, сопротивлялась и требовала, чтобы он обратился за помощью. В этой схватке он не мог победить.       Но кто… кто мог бы услышать его, кто мог бы подвергнуться воздействию яда и остаться в порядке? Только не Норт, или Туф, или Кролик, или Песочник. Горькие слова, которые Джек проглотил и не произнёс вслух, разбили бы их сердца. Очевидно, не Десмонд. Кто остался?       Где-то в Уоррене сонно и недовольно каркнул один из австралийских воронов.       — Ворон, — сказал он. — Я поговорю с Вороном.       — Ворон, — повторил Кролик. — Я приведу его к тебе утром. Пока что, Джек… Просто, пожалуйста. Поверь мне. Мы всё исправить, все мы.       Джек кивнул и наблюдал за выражением лица Кролика, пока Пука не заснул. Затем, вместо того чтобы снова смотреть в потолок… он наблюдал. Одна рука на спине Десмонда, другая согнута и прижата к груди Кролика чувствуя биение сердца Пуки.