Очаровательно – тошно

По коридорам эхом отражались шаги. Алебард медленно шёл, каблуки его сапог оповещали всех о том, кто именно приближается, и горничные спешно подбирали свои юбки и освобождали проход, стараясь не попадаться первому министру на глаза. С картин на стенах на него глядели суровые лица Божества, словно каждое его движение будет в итоге запечатлено в памяти холодных коридоров и угрюмых залов. Алебард останавливается у самой неприметной двери. Он прочищает горло и расправляет подол подрясника, старается придать себе ещё более презентабельный вид. Он стучит три раза и входит внутрь, глаза тут же упираются в фигуру, оперевшуюся о подоконник. – Ванна готова, господин... – Алебард подходит ближе и услужливо закрывает окно. Его хозяин не так давно лежал с температурой, будет крайне неприятно, если он вновь простынет на сквозняке. Тот молча кивает и с тихим вздохом следует за своим первым министром, пока Алебард чинно идёт в сторону купальни. Конечно, он мог бы и не поторапливать горничных, не проверять всё лично и не провожать Зонтика по знакомым залам, но Алебард считал помощь своему господину честью, а помощь в простых бытовых делах – честью ещё большей. Что может быть большем показателем твоего престижного положения, чем право сопровождать Великого каждый день в его рутине? В купальне было тепло, и после холодных коридоров замка кожа покрывалась мурашками. Стоял лёгкий пар, пахнущий чем-то цитрусовым – выпороть бы этих неумёх, даже ароматические масла они подбирать не умеют, и почему только Алебард не сделал это сам – большое зеркало на стене запотело. На стойке покоились полотенца, халаты разных фасонов, всё высшего качества и из лучших материалов – Алебард позаботился о том, чтобы господин мог выбирать только из достойных вещей. Ванна была наполнена тёплой водой. Всё ожидало своего хозяина. Алебард деловито закатал рукава и поправил собранные волосы. Он нарочно помедлил, чтобы его ладони согрелись, перед тем, как он коснётся господина. Он осторожно стягивал с Зонтика его накидку, стараясь не доставлять дискомфорта. И всё же Алебард просто терпеть не мог эти тряпки, в которых ходил его Великий. И почему он только не разрешает заказать ему новый костюм? Так или иначе, вся одежда была любовно сложена и оставлена в стороне. Алебард придерживал своего хозяина за руку, пока тот забирался в воду. Алебард считал своей привилегией Чючувствовать лёгкую дрожь господина, когда тот пригреется в ванне. Руки Алебарда, привыкшие к тяжёлому оружию и мутким ударам, проходились по телу хозяина с невообразимой нежностью. Покрепче сжимая мочалку, он думал только об одном – как бы быть с Великим максимально осторожным, как бы не давить слишком сильно. Внутри, за серьёзным и холодным фасадом, он трепетал, как перо на ветру. Ведь нет большей части, чем сопровождать господина в такой интимный момент. Монахини, священники, министры – никто из паства не имел столько прав, сколько имел Алебард. Никто из этой слепо верящей массы не знал о Великом столько, сколько знал Алебард, никому из них не было позволено прикасаться к нему так, как это мог делать Алебард. И он был благодарен. Даже не так, он был всей душой признателен, всем своим естеством он был готов отплатить за честь находиться рядом с господином. Его руки скользят по обнажённому телу, глаза внимательно следят за бледным лицом Великого, стараясь поймать каждую реакцию, каждый вздох. Он ухаживает за ним со всей нежностью и аккуратностью, на которую только способен, и он будет готов извернуться и выжать из себя ещё, если тот попросит. Алебард всегда старается запоминать детали, мелочи о своём хозяине. Что-то, от чего сам он отмахнулся бы, а Алебард обязательно обратит внимание. Мелкие подробности о быте, о рутине, предпочтениях. Он знает уже сотню мелочей, и готов высматривать для себя всё новые детали. Например, что господину нравятся масла с ягодными ароматами, что он отдаёт предпочтения кондиционерам без отдушек, и что совсем не может устоять перед маленькими славными безделушками. И вот сейчас в копилку отправляется новый очаровательный факт о его хозяине – ему нравится разглядывать плитку на западной стене. Возможно дело в том, что там она выложена в витиеватых узорах, но что-то в груди Алебарда довольно клокочет – ведь это именно он распорядился выложить плитку таким образом. Алебард помогает господину подняться и осторожно промакивает влагу, специально отдав предпочтение пушистому и мягкому полотенцу. Он любезно подаёт Великому халат, поправляет воротник и поднимает его, чтобы понести на руках. Не может же он позволить своему хозяину замёрзнуть, пока тот идёт по коридорам. Холодные стены отражают его шаги, но в этот раз горничные не успевают убраться и Алебард раздражённо шикает на них, пряча господина в большом махровом халате и собственном подряснике – много чести для прислуги глядеть на лик Божества. В комнате слегка прохладно, и Алебард даже рад, что закрыл окно заранее и маленькое пространство хотя бы не продувается сквозняком. Он осторожно сажает Великого на кровать и отходит, чтобы зажечь свечи. Алебард падает на колени и смотрит снизу вверх с неподдельным обожанием. – Позвольте мне начать, господин... – тот в ответ мнётся, хочет что-то сказать но в итоге просто кивает, неловко уводя взгляд в сторону. Очарователен. Алебард осторожно отводит полы халата в стороны, его собственные руки слегка подрагивают в предвкушении. Он делает это каждый вечер, но каждый раз радуется, как ребёнок, получивший давно желанную конфету. Это его молитва. Его способ выказать своё уважение. Прихожане в храмах могут бормотать свои мольбы, монахини могут плакать на коленях в кельях, но никого Великий не услышит так, как Алебарда. Ничью безусловную любовь не поймёт так, как его. Руки Алебарда нежно скользят по бледному телу, пальцы очерчивают острые ключицы, трепещущую грудь, худой живот, легонько сжимают бёдра и массируют стопы, а после поднимаются вверх чтобы пройти этот путь ещё раз. Он льнёт ближе и оставляет лёгкий поцелуй на его груди, стараясь скрыть собственный восторженный тремор. Его руки работают мягко, разминая напряжённые мышцы, а взгляд и дрожащая улыбка выдают, что сам он наслаждается гораздо больше, чем показывает. Лицо его господина очаровательно. Бледное и часто заплаканное, с большими голубыми глазами и выразительными бровками, что всегда так прелестно хмурятся, когда руки Алебарда случайно сжимают не так, случайно щекоча. С тонкими губами, которые мило сжимаются, когда Алебард оставляет поцелуи на бледной коже. И руки господина тоже очаровательны. Они маленькие, но Алебарду ли не знать, насколько сильные – когда он был лишь инструментом, они поднимали его увесистую рукоять без усилий. Он готов часами льнуть к этим рукам, утыкаться лицом в ладони и языком ласкать пальцы, как верный пёс. И ноги господина тоже очаровательны. Тонкие, но выносливые. Любящие прогулки и долгие путешествия, готовые часами шагать по витиеватым улочкам холодного королевства. Восхитительно правильные, как из анатомического атласа. Алебард считает честью падать перед ними на землю, ходить там, где ходили они, лечить мелкие ссадины на коленях. И спина господина тоже очаровательна. Часто сутулая, неловко держащаяся, но как прелестно она склоняется над столом, когда тот чем-то увлечён, как тепло становится на душе у Алебардас когда в далеке он замечает знакомую фигуру. И весь его господин очарователен, целиком и полностью, каждая морщинка, каждый волосок. И ещё более очаровательно он вздрагивает, когда мокрый язык Алебарда проходится между его ягодиц. Он нежно сжимает мягкую плоть в руках, рвано вздыхает и ласкает языком чувствительные точки. Он хмурится и неловко сглатывает, когда его подрясник давит на вставший член. Но он не смеет касаться себя, пока чествует господина. Язык скользит по складкам, руки нежно, но настойчиво разводят ноги и Алебард приходит в восторг когда чувствует вкус предэякулята своего хозяина. Он ласкает везде, куда может дотянуться, пальцы сжимают и находят те самые места, прикосновения к которым вырывают из груди Великого тихие всхлипы. Каждое его касание кричит "люблю", каждый вздох шепчет "обожаю", каждый случайно брошенный взгляд говорит "восхищаюсь". Алебард теряется в удовольствии, тонет в своей преданной, всепоглощающей любви, отдаёт себя целиком до головокружения и приходит в неподдельный восторг, когда на язык попадают белёсые брызги. Он принимает всё, не смея даже думать о таком кощунстве, как потратить хоть одну каплю, дарованную господином, зря. Член в штанах болезненно пульсирует и Алебард наконец позволяет себе вольность в виде пары минут самоудовлетворения, уткнувшись лицом в живот своего хозяина. С последним дрожащим вздохом он отстраняется и на негнущихся ногах кланяется в пол, пряча от господина красные щёки. – Благодарю вас... Господин... – он хотел бы сказать ещё много, много чего, часами бормотать неловкие признания и клятвы. Но он знает, господину наверняка не будут интересны слова старой алебарды. Какое дело хозяину до чувств инструмента? Достаточно и того, что Великий позволяет ему эту маленькую вечернюю вольность, и Алебард верно отступит, чтобы завтра вновь вернуться и воздать молитву своему божеству. Очаровательному.

***

Зонтик стоял у окна, угрюмо глядя на улицу за ним. Холодный ветерок играл с торчащей на голове прядью, но он не мог точно сказать, дрожит ли он от того, что замёрз, или это нервный тремор. Он наблюдает за немногочисленными горожанами на улице и неосознанно кусает собственные губы, пытаясь отвлечься от мыслей в голове. Вон идёт монахиня, интересно, что она делает на улице в столь поздний час? И что несёт в своей корзинке? А вон наперегонки бегут мальчики, Зонтик видел, как они раздавали газеты на этой же улице сегодня в обед. А вон мастер громко ругается, пока чинит запаздывающие часы. Без пятнадцати десять. Вот-вот, совсем скоро... От от того, что он знает, что это "скоро" начнётся с минуты на минуту, руки дрожат всё сильнее. Он слышит гулкие шаги в коридоре, и что-то внутри сжимается. Шаги приближаются, приближаются, словно отсчитывая секунды до "конца", на минуту – ужасно долгую, мучительную минуту – замирают перед дверью, и вот ручка щёлкает. Алебард, как обычно серьезный и слегка хмурый, заглядывает в комнату. Когда он подходит и захлопывает окно, отрезая его от единственного источника свежего воздуха – единственного маленького кусочка реального мира, который он может видеть из своей комнаты – Зонтику кажется, что дышать стало тяжелее. Он молча следует за Алебардом, нервно жуя собственные губы и растягивая шнурки на капюшоне. В коридоре холодно. А в купальне душно и жарко, но Зонтик наоборот только крепче вжимается в свой плащик. В воздухе стоит удушающий запах каких-то масел, и от этого кружится голова. Хорошо хоть зеркало запотело и он может не беспокоится о том, что поймает взгляд Алебарда в отражении. А тот заворачивает рукава и Зонтик понимает, что попал. По хорошему ему надо бы выгнать Алебарда, сказать, что может и сам принять ванну, но он не может. Стесняется. Алебард снимает с него одежду, и пальцы у него холодные, посылают дрожь по спине. Зонтик слегка успокаивается, когда садится в тёплую воду, но тут же его предплечья касается мочалка и он снова напрягается. Алебард сосредоточенно мылит его, тело валета сотрясается тряпичной куклой от движений. Мочалка всё ближе и ближе опускается к тем местам, которые Зонтик не хотел бы никому показывать, а Алебард просто продолжает своё дело. Зонтик впивается глазами в плитку на стене, чтобы только отвлечься от чужих рук, по хозяйски вспенивающих всё его тело. Почему-то после того, как его вымоет Алебард, хотелось потом умыться дополнительно. Зонтик тихонько жуёт собственные щёки, тихо упрашивая собственное непослушное тело, чтобы ничего не встало и не смутило его ещё больше. Он спокойно выдыхает только тогда, когда Алебард заворачивает его в большой халат. Хотя бы пару минут он может отдохнуть от вездесущих рук. Зонтик смиренно разглядывает коридоры, пока первый министр несёт его обратно в спальню. На секунду его взор падает на чей-то белый передник и что-то внутри как будто просыпается – две горничные, видимо, задержались сегодня допоздна. Этот маленький, бессмысленный контакт хоть с кем-то из простых жителей заставляет его улыбнуться. Прошло много, слишком много времени с тех пор, когда он выходил в зонтопию. Алебард запрещает прислуге разговаривать с ним, на улицу его не выпускают, а съезды случаются слишком редко. В итоге единственным собеседником остаётся его первый министр, и то тот работает большую часть дня, а когда приходит навестить Зонтика по вечерам... У него как будто отнимается язык. И говорить становится не о чем. Но долго радоваться не пришлось – под недовольное шипение Алебарда, девочки убегают ещё до того, как Зонтик успеет взглянуть на их лица. Хочется окликнуть их, обмолвиться хотя бы парой слов, но он молча прикусывает язык. Алебарду бы это не понравилось. В комнате холодно и зябко, и он очень хочет спрятаться в свой плащик, но вот Алебард зажигает свечи, встаёт на колени и смотрит на него теми самыми глазами, от которых в животе завязывается неприятный тяжёлый узел. – Позвольте мне начать, господин... – А-алебард, я... – он начинает но тут же отворачивается, не в силах продолжить. При мысли о том, чтобы сказать "нет" или, боже мой, "не хочу" что-то внутри настойчиво скребётся, напоминая, что лучше так не делать. Так не хочется его расстраивать. Зонтик старается уйти в свои мысли, когда чужие руки распахивают халат. Холодно. Когда это началось? Когда стало таким? Зонтику кажется, что так было всегда. Он не может вспомнить конкретного дня, когда Алебард вдруг решил каждый вечер сопровождать его... Вот так. Просто это было понемного, по чуть-чуть каждый день и маленький голос в голове забил тревогу только тогда, когда стало поздно. Иногда Зонтик часами мог сидеть перед зеркалом и репетировать свои слова, но всё как будто было не то. "Пожалуйста, не мог бы ты прекратить" звучало слишком официально, "хватит, Алебард" было слишком грубо, "уходи, перестань" – вообще ужас. И даже когда казалось, находились идеальные, те самые фразы – всё забывалось, стоило ему взглянуть Алебарду в глаза. Он знал, что тот бы никогда не сделал ему больно, и, тем более, не стал бы наказывать, но почему-то высокая фигура внушала лёгкий страх и благоговение, и отказ Алебарду казался чем-то ужасно грубым и неблагодарным. В конце концов, он ведь помогает ему со страной, держит в узде министров, разбирается с проблемами. Можно ведь разрешить Алебарду что-то, что приносит ему радость. Тем более, что это никому не вредит, ведь так? Откуда-то из нутра доносится жалобный всхлип, когда чужие руки касаются внутренней стороны его бёдер. Ему не нравилось, когда касались там. Ему вообще не особо нравилось, когда его касались где-либо, кроме рук. Дружеские похлопывания, объятия – это всё всегда было через одежду, его объемный плащик защищал и обеспечивал сухость и безопасность, мягко говоря всем вокруг: "смотри, я в домике, не трогай там, где нельзя". Но Алебард видел его совершенно без одежды, и ничего не могло остановить его проворные пальцы. Однажды Зонтик – случайно, конечно, от испуга – шлёпнул того по руке. Такого разочарования на лице Алебарда он не видел никогда. Его лицо исказилось, на секунду Зонтику показалось, будто на него смотрит совсем другой человек, хотя он и знал, что это был его Алебард. Он не знал, о чём тот тогда подумал, но решил, что больше никогда не хочет видеть это лицо – от взгляда на него в груди неприятно ныло. Больше Зонтик совсем ничего не мог сделать, и просто молча терпел, когда Алебард в очередной раз оставался с ним поздним вечером. Из него вырывается ещё один тихий всхлип и уходить в мысли становится сложнее. Руки везде – на его животе, под рёбрами, за спиной, и так страшно, так страшно... Прикосновения оставляют горячие, огненные следы, которые даже не успевают потухнуть, когда огонь разжигается снова, и он весь горит, неприятно и жарко. Руки изучают и дотягиваются везде, кажется, ещё немного, и они залезут к нему в голову, чтрбы достать и разложить все секреты. Тело как будто покрывается слоем липкой слизи – хочется провести рукой и смахнуть её. А лучше поцарапать ногтями, чтобы слезла наверняка, но Зонтик знает, что если попробует, то только оставит очередную борозду красных царапин, которую Алебард любовно покроет новым слоем жгучего огня и липкой слизи. Из груди рвётся тихий вой когда чужой язык касается его прямо там. Там, где грязно, где неприятно, где его быть не должно. А он мокрый и плотный, с шершавой текстурой, и от него на глазах наворачиваются слёзы. Язык елозит меж его ног, касается всего подряд, а в его горле застрял плачь. Не там, не там, где угодно, лишь бы не там. Ему хочется свернуться в комочек и спрятаться, закрыться, а его тело не слушается. Тело распаляется, раскрывается больше, чтобы дать языку пространство. Как будто кто-то другой отвечает, не он, не сам Зонтик. Он всхлипывает и закрывает лицо руками, а к животу прижимается мокрая головка. И ему хочется плакать, потому что он знает, что и она не останется без внимания, и горячий язык пройдётся тут тоже. Предатель, тело – предатель. Оно никогда не слушается, всегда позорно поддаётся странным действиям Алебарда и всегда Зонтик не до конца понимает, что происходит, но точно знает, что хочет, чтобы это прекратилось. А язык всё напирает, напирает. Он протискивается внутрь, оглаживает там, где слишком грязно, где нельзя. Проходится по тем местам, о которых Зонтик стесняется даже думать, вырывает из него предательские всхлипы и стоны. Собирает капли на животе, кружит возле щёлки, и Зонтик мечется между тем, чтобы закрыть себе глаза, чтобы только не видеть, и закрыть уши, чтобы не слышать. Выбирает первое и плачет в ладони от стыда – такие мокрые, неправильные звуки исходят оттуда, снизу. Так хочется умыться, так хочется убежать, так хочется, чтобы внутри прекратило копиться это тяжёлое чувство. И тело в очередной раз предаёт его. И тело в очередной раз пытается убедить, что ему это понравилось. И он искренне пытается в это поверить. Не станет же его собственное тело врать? Зонтик тяжело дышит и прижимает к лицу подушку, чтобы хотя бы прохладная наволочка остудила горящие щёки. А снизу он слышит, как тихо пыхтит Алебард, уткнувшись мокрым лбом ему в живот. Наконец-то это всё. Он вытерпел, справился. Это закончилось. Зонтик тихонько выглядывает из-за подушки, разглядывая уставшее но такое довольное лицо Алебарда. Так странно, как только ему могут нравится эти гадкие, мерзкие вещи? Но после них тот всегда выглядит таким умиротворенным, таким счастливым, что Зонтик каждый раз напоминает себе – это делается ради Алебарда. Ради того, чтобы его друг мог отдохнуть. Зонтик подтягивает одеяло выше и, не сумев сдержать порыва, расчесывает кожу на бедре, где мокрый язык остался дольше обычного. Он неловко улыбается и кивает, даже не слушая, что Алебард говорит. Ему просто хочется поплакать в одиночестве и лечь спать. Ах, как было хорошо, когда он лежал с температурой – Алебард ходил вокруг постели, заботливо поправлял одеяло и совсем-совсем не прикасался к нему под свитером, даже наоборот, посильнее укутывал. На секунду он, грешным делом, даже задумывается о том, чтобы оставить сегодня окно открытым и попытать удачу – вдруг получится простыть. Но, наконец, Алебард уходит, оставляя его одного, а Зонтик всё не может прекратить царапать свои руки. Что-то внутри чувствует приятную усталость, и Зонтику снова становится стыдно за собственнве реакции. Хочется вывернуться на изнанку и расчесать все внутренности. Снять с себя кожу и постирать её с жёсткой щёткой. Тошно.