Второй шанс Эйлин Снейп

      Женщина проснулась от того, что кто-то осторожно, почти невесомо тронул её за плечо — прикосновение было таким робким, будто ребёнок боялся, что его могут отругать даже за это.       — Мама? — послышался тихий, неуверенный шёпот, едва различимый в утренней тишине. — Мама, ты не спишь?       Эйлин медленно разлепила веки — ресницы словно слиплись за ночь, и каждое моргание давалось с трудом — и первым делом испытала острый приступ дезориентирующей паники. Где она находится? Над головой нависал незнакомый низкий потолок с тёмными деревянными балками, изъеденными временем и древоточцами, между которыми проглядывала потрескавшаяся штукатурка желтоватого оттенка. Под спиной — узкая скрипучая кровать с продавленным матрасом, от которого несло нафталином и чем-то затхлым, старым.       Сквозь тонкое одеяло чувствовались неровности пружин, впивающиеся в бок. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахами, характерными для старых зданий — древесной трухой, пылью, которая скапливалась в углах десятилетиями, лёгким душком плесени из щелей между половицами. Но сквозь всю эту застоявшуюся затхлость пробивался другой аромат — аппетитный, манящий — доносившийся откуда-то снизу: жареный бекон, шкварчащий на сковороде, свежеиспечённый хлеб, дрожжи, масло, что-то сладкое, возможно, джем или мармелад.       Память вернулась стремительно, накатила волной, едва не сбив с ног. Сначала вспомнился побег из Паучьего Тупика. Затем накрыло воспоминаниями о холодном дожде, хлеставшим по лицу. После чего всплыл в памяти красный автобус, качающийся на поворотах. Засим пришёл на память Косой переулок. После чего мелькнул в памяти «Дырявый котёл» с его облупленной вывеской и скрипучими половицами.       Эта комната — их временное убежище, снятое на практически последние деньги.       Она резко повернула голову в сторону, откуда доносился шёпот, и сердце её сжалось. Мальчик стоял у самого края кровати, не решаясь подойти ближе, одетый всё в ту же вчерашнюю выцветшую пижаму — слишком большую для его худенького тельца, со штанинами, подвёрнутыми несколько раз, с рукавами, закатанными до локтей. Ткань была мятой, кое-где ещё влажной — не успела до конца просохнуть за ночь после вчерашнего ливня.       Его чёрные волосы стояли дыбом во все стороны, торчали неровными космами, спутанными после сна. На левой бледной щеке виднелся розово-красный след от складки наволочки, а под огромными тёмными глазами залегли синеватые тени — ребёнок явно спал беспокойно.       Он смотрел на мать несколько настороженно, почти испуганно, держа руки перед собой и теребя пальцами край своей пижамной рубашки, сминая и разглаживая ткань в нервном повторяющемся движении. В его взгляде читался вопрос — безмолвный, тревожный вопрос: а вдруг всё вчерашнее оказалось беспокойным сном? Вдруг мама проснётся прежней — той самой, безвольной, погружённой в апатию, неспособной защитить ни себя, ни его?       — Доброе утро, малыш, — прохрипела Эйлин, и собственный голос поразил её своей чужеродностью. Низкий, сиплый, прокуренный, словно она всю ночь не спала, а сидела где-то в задымлённом баре, затягиваясь дешёвыми сигаретами одну за одной. Горло саднило и першило, во рту был неприятный, кислый привкус — привкус голода и обезвоживания. Она попыталась сесть, оперевшись ладонями о продавленный матрас, и тут же поморщилась, едва сдержав стон. Всё тело ныло — каждая мышца отзывалась глухой, тупой болью, словно её прошлой ночью избили палками и бросили в канаву. Синяки на рёбрах пульсировали в такт её сердцебиению, каждый вдох отдавался острой болью в боку. Щека горела, кожа на ней натянулась и опухла — там, где недавно пришёлся удар кулака быдла-мужа. Голова раскалывалась, виски сдавливало тисками, перед глазами плыли расплывчатые пятна. — Который час, Северус?       — Не знаю, — честно ответил мальчик тихим голоском, в котором слышалась очевидная неуверенность. Он продолжал переминаться с ноги на ногу, слегка покачиваясь, словно готовился в любой момент отпрыгнуть назад, если вдруг последует окрик или замах рукой. Пальцы его крепче сжали край своей рубашки, костяшки заметно побелели. — Там, внизу... там люди уже завтракают. Я слышал их голоса. Они разговаривают. И... и пахнет очень вкусно. — Последние слова он произнёс чуть тише, почти виноватым тоном, словно стыдился признаться, что он голоден.       Голод. Конечно же. Вчера вечером они съели только кусок чёрствого хлеба и немного сыра — жалкий ужин, который едва мог заглушить урчание в желудке. Мальчик, должно быть, проголодался. Она и сама чувствовала, как живот сводит от голода, как внутри всё сжимается в болезненный узел.       Эйлин с огромным трудом заставила себя подняться с кровати. Ноги подкосились, едва она встала — колени предательски подогнулись, появилось ощущение потери равновесия, комната поплыла перед глазами. Головокружение накрыло с головой, тошнота тут же подступила к горлу.       Перед глазами заплясали чёрные мушки, сгустились в пелену, грозя поглотить всё вокруг.       Она судорожно схватилась за резную спинку деревянного стула, находившегося рядом, вцепилась в неё побелевшими пальцами, чувствуя, как шершавое дерево врезается в ладони. Несколько долгих секунд она стояла так, согнувшись, опираясь на стул всем своим весом, глубоко и часто дыша — вдох, выдох, вдох, выдох — пытаясь совладать с собственным телом, ожидая, пока головокружение пройдёт, пока мир снова обретёт чёткие границы. Тело было невероятно тяжёлым, налитым свинцом, каждое движение требовало сознательного усилия, каждый мускул сопротивлялся.       Когда мир наконец перестал вращаться вокруг своей оси и встал на привычное место, когда дыхание более или менее выровнялось, она медленно, осторожно, словно старуха, разогнулась и на негнущихся ногах подошла к единственному окну комнаты.       Окно было узким, почти квадратным, с мутным стеклом, покрытым изнутри конденсатом.       Она подняла руку и отдёрнула выцветшую занавеску — когда-то, вероятно, она была зелёной, но годы превратили её в неопределённый серо-болотный оттенок, ткань была грубой на ощупь, пропитавшаяся пылью.       За запотевшим стеклом расстилалось серое, безрадостное утро. Узкий внутренний дворик, со всех сторон зажатый высокими закопчёнными кирпичными стенами без единого окна — глухими, давящими, не пропускающими солнечного света. Внизу, на неровной мостовой, поросшей в трещинах чахлым мхом, в беспорядке громоздились деревянные ящики разных размеров — одни целые, другие с выпавшими досками, третьи вообще разломанные пополам.       Рядом находились бочки — старые, рассохшиеся, с ржавыми обручами, из одной торчала солома. В углу была навалена куча какого-то хлама — разрушенные фрагменты мебели, старые вёдра, что-то неопределённое, прогнившее. Над всем этим нависало низкое небо, затянутое плотным покрывалом серых туч, сливающихся в единую безликую массу.       Моросил мелкий, нудный дождь — не ливень, как вчера, а мелкая изморось, которая не столько лила, сколько висела в воздухе взвесью, оседала на всём тонким слоем влаги. Бесконечный, монотонный, ноябрьский, выжимающий из души последние остатки оптимизма.       Она отпустила занавеску, та со слабым шорохом опустилась обратно, и повернулась к Северусу. Мальчик продолжал стоять на том же месте посреди комнаты — маленькая худенькая фигурка в мятой пижаме, не сводящая с матери настороженного своего взгляда. Он ждал. Просто ждал, что она скажет, что велит ему делать.       — Хорошо, — произнесла Эйлин, стараясь вложить в свой голос бодрость, которой совершенно не чувствовала. Внутри клубком сжимались усталость, боль и неуверенность, но она не могла позволить себе показать это своему сыну. Нельзя. Северус нуждался в том, чтобы видеть перед собой уверенного взрослого, который знает, что делать. — Сначала умоемся и приведём себя в порядок, насколько это возможно, а потом спустимся вниз позавтракать. Договорились?       Мальчик быстро, послушно кивнул. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на облегчение.       В комнате не было собственной ванной — о таких удобствах в «Дырявом котле», видимо, не слышали, или они были доступны только за отдельную, совершенно неподъёмную плату.       На комоде стоял набор для умывания: потрескавшийся фаянсовый кувшин с отбитым носиком, наполненный водой, и широкий эмалированный таз цвета слоновой кости, с облупившейся по краям эмалью, сквозь которую проглядывал тёмный металл. Рядом лежал кусок мыла — серого, дешёвого, от которого исходил резкий щелочной запах, и висело на гвозде потёртое полотенце сомнительной чистоты.       Эйлин подошла к комоду, взяла кувшин обеими руками — он был тяжёлым, холодным — и осторожно наклонила его над тазом. Вода полилась тонкой струйкой, со звонким журчанием ударяясь о дно. Она окунула левую руку — вода оказалась ледяной, обжигающе холодной, от неё по коже побежали мурашки, пальцы мгновенно онемели. Но выбора, к сожалению, не было.       Горячей воды здесь точно не предусмотрели.       А волшебная палочка, к огромнейшему сожалению, была неисправна. Было пока что опасно применять волшебство.       Она зачерпнула пригоршню этой ледяной воды и плеснула себе в лицо. Холод тотчас обжёг её кожу, перехватил дыхание на несколько секунд, но одновременно взбодрил, прогнал остатки сна. Она снова зачерпнула воду, потом ещё раз, умывалась, морщась от холода, чувствуя, как вода стекает по её шее, затекает за воротник ночной рубашки, оставляя холодные дорожки на коже.       Далее взяла кусок мыла — оно было шершавым, чрезвычайно плохо мылилось — намылила лицо, руки, потёрла шею. Мыло щипало свежие царапины на щеке, и она шипела сквозь зубы от боли, но терпела.       Затем ополоснулась, вытерлась жёстким полотенцем, которое больше размазывало влагу, чем впитывало её.       — Теперь ты, — сказала она Северусу, наливая в таз свежую воду из кувшина. — Подойди сюда, малыш.       Северус послушно подошёл, встал рядом, задрав голову, чтобы видеть край комода. Он был таким маленьким, что даже на цыпочках едва доставал до края таза. Эйлин опустилась перед ним на корточки — рёбра снова отозвались болью, и она едва сдержала гримасу — взяла тряпку, намочила её, намылила и принялась осторожно, нежно умывать его лицо.       Смывала засохшие слёзы с его бледных щёк, вытирала грязь, скопившуюся в уголках глаз за ночь, убирала остатки вчерашней пыли. Северус стоял неподвижно, терпеливо, зажмурившись, когда мыльная вода попадала близко к глазам. Его кожа была холодной, бледной, почти прозрачной — сквозь неё проступали синие венки на висках.       Она вытерла его лицо уголком полотенца, затем принялась за руки — такие тонкие, что запястья можно было обхватить двумя пальцами. Ногти были обломанными, обкусанными, под ними скопилась грязь. На костяшках пальцев виднелись старые, уже почти зажившие ссадины. Когда она дотронулась до одной из них, Северус тотчас дёрнулся, но промолчал.       — Больно? — тихо спросила она.       Он неуверенно покачал головой, но она заметила, что это была ложь — ложь храброго ребёнка, который привык скрывать боль.       Когда она закончила умывать его, то отступила на шаг и критически осмотрела результат. Лицо — чистое. Руки — тоже. Но волосы... Волосы были в крайне ужасном состоянии. Чёрные, прямые, они свалялись, слиплись, торчали грязными космами. Видно было, что их давно — очень давно — не мыли как следует, не расчёсывали. Местами образовались настоящие колтуны.       — Нужно будет помыть тебе голову, — вздохнула Эйлин. — Но сейчас особо нечем. Потом это сделаем, хорошо? Когда найдём шампунь и тёплую воду.       Северус снова в робкой неуверенности кивнул.       Она порылась в чемодане, который так и стоял в углу комнаты не открытым. Затем достала для Северуса более-менее чистые штанишки — серые, заштопанные на коленках, но хотя бы сухие — и тёмный свитер, который был ему несколько велик, рукава приходилось, к сожалению, закатывать. Засим помогла ему одеться, застегнула пуговицы, поправила воротник. Для себя нашла платье чуть получше, чем то, в котором бежала вчера — тёмно-синее, простое, застиранное, но без явных пятен. После чего накинула поверх выцветшую серую кофту, которая хоть немного скрывала худобу и синяки на руках.       Причесаться было нечем — расчёски в чемодане не оказалось, должно быть, она в спешке не взяла её. Пришлось просто пригладить волосы руками, спрятать самые спутанные пряди под платок, который она нашла на дне чемодана.       Когда они были более-менее готовы, Эйлин взяла Северуса за руку — его маленькая ладошка тут же доверчиво сжала её пальцы — и они вышли из комнаты.