Сон, вызванный неосмотрительностью Лань Чжаня, и очень много секунд после пробуждения

Не стоило даже пытаться уснуть. С чужим горячим телом под боком, с чужой головой на плече это было невозможно.  Губы подрагивали, но он сдерживался. Неважно, что никто не видит — он потеряет самоуважение, если позволит себе широкую и определённо нездоровую улыбку.  Вэй Усянь — Вэй Ин — был ожидаемо невыносимым, ожидаемо громким и совершенно неожиданно живым.  Как странно. Вот он, причудливый человеческий разум. Тринадцать лет Лань Чжань держался за веру в то, что Вэй Ин жив — в любой форме, в любом виде, но непременно жив. А теперь с трудом мог это осознать, всё боялся понять, что ошибся.  Что если?.. Он ни с чем не перепутал бы ту мелодию — свою мелодию, — даже если она была сыграна на сиплой флейте из сырого бамбука.  Но и не будь мелодии, Лань Чжань всё равно узнал бы его за фальшивыми ужимками сумасшедшего. То, как Вэй Ин использовал тёмную энергию, было чудовищно, но завораживающе. Лань Чжаню доводилось встречать других тёмных заклинателей. Слабые копии — ничего общего. Не говоря уже о его неповторимых интонациях, о том, как он смеялся. Он словно бы написал на лбу собственное имя.  И всё равно Лань Чжань панически боялся, что принял желаемое за действительное. Никто и никогда не возвращался из мира мёртвых так — не захватив тело, а естественным образом его заняв. Но ведь Вэй Ин всегда славился способностью творить невозможное и нарушать правила, даже если они установлены самим мирозданием.  Он уже спал. Комнату наполняло шумное сопение. От его спутанных волос пахло потом, дорожной пылью и прелой листвой.  Любой, кто посмел бы подойти к Лань Чжаню так близко, жестоко пожалел бы об этом. Любой — кроме, очевидно, самой одиозной фигуры своего времени. И то, что фигура пускала слюни и дёргалась во сне, вызывало не раздражение, а что-то подозрительно похожее на умиление. *** Всё началось довольно глупо. И вовсе не с первой встречи. Даже не с десятой. Когда Вэй Усянь вместе с другими приглашёнными учениками только появился в Облачных Глубинах, он как следует разозлил Лань Чжаня. Дисциплина была основой существования ордена Гу Су Лань, её нарушение — прямой вызов. И если личными оскорблениями Лань Чжань мог бы пренебречь, то подобное бесстыдство ни за что не спустил бы с рук.  Ни внушения, ни наказания не возымели должного эффекта. Вэй Усянь продолжал вести себя вызывающе и недопустимо.  Из-за него Лань Чжанью нужны были дополнительные часы работы над собой. Иногда требовалось переписать две сотни иероглифов, чтобы вернуть себе сосредоточенность и умиротворение.  Наверное, злили не столько сами выходки, сколько загубленный потенциал. Вэй Усянь был умён, одарён сверх меры, обладал огромной духовной силой, в совершенстве владел мечом и луком. И всё это он растрачивал на глупые забавы.  Он обладал талантом нравиться людям. Тем самым талантом, которого Лань Чжань был начисто лишён. Всё же одно дело — внушать уважение, и совсем другое — становиться центром любой компании. Не то чтобы Лань Чжань собирался сбегать в деревню или возиться в грязи — в компании или же без неё.  Вэй Усянь должен был однажды создать себе и окружающим проблемы. Так и случилось. Когда после скандальной драки он был вынужден уехать, в Облачные Глубины вернулась благословенная тишина.  Лань Чжань не признавался даже себе в том, что изредка скучал по шуму.  В тот день они с братом и тремя адептами ушли на охоту. Она оказалась долгой: тварь сочилась ненавистью и злобой, задела одного из младших, потребовались совместные усилия, чтобы её уничтожить.  Вернулись незадолго до отбоя. Лань Чжань отправился к себе пошатываясь. Его сил хватило на то, чтобы обмыться и переодеться, но он пренебрёг двумя обязательными вечерними ритуалами: не заплёл волосы и не успокоил разум.  Именно из-за второй оплошности ему приснился сон.  Он очутился в библиотеке. Руки выводили какой-то текст, но смысл путался — судя по всему, он только что написал предложение, содержащее слова «облако», «дверь», «тигр» и «говорить». Поднял взгляд, опустил — и без особого удивления заметил, что теперь выводит на пустом листе иероглиф «птица».  В библиотеке было светло — сквозь окна проникало солнце. Лань Чжань обернулся и обнаружил, что недалеко от его стола на полу устроился Вэй Усянь. Он тоже что-то писал, но делал это в неподобающей позе — лёжа на боку, подперев голову рукой.  — Тебе ещё не надоело? — спросил Вэй Усянь, отрываясь от работы.  Вопрос был глупым, поэтому Лань Чжань его проигнорировал.  — Да ладно! Не смотри на меня так! Спорим, в глубине души ты уже видеть не можешь эту нудную писанину! А это даже не было вопросом.  Вэй Усянь рассмеялся, подскочил с места и положил перед Лань Чжанем лист бумаги.  В отличие от иероглифов, портрет не расплывался и был весьма узнаваем. И весьма, надо отдать должное, точным. Ещё увидев его впервые, по-настоящему, Лань Чжань не сразу решил, что стоит сделать в первую очередь: восхититься качеством работы или оскорбиться её содержанием. Он не позволял себя рисовать! Художник рассмеялся, но в этот раз смех показался Лань Чжаню не издевательским, а просто весёлым. Спокойнее, чем на самом деле, Лань Чжань сказал:  — Бессмыслица.  — Что ты заладил — «бессмыслица», «бессмыслица»! Может, знаешь другое слово?  Положив рисунок на стол (кто осудит его в собственном сне?), Лань Чжань ответил: — Полная бессмыслица.  Вэй Усянь развеселился ещё больше.  Удивительный человек. Он был наказан за дерзость, непочтительность и еретические идеи. Его приговорили переписывать благочестивые тексты целый месяц. И что он делал? Настойчиво выводил из себя того, в чьей власти было продлить это наказание ещё на месяц или два.  — Признай, что тебе понравилось! Я хорошо рисую!  — Продолжай работу.  — Но она скучная! В чём смысл? У меня мозоль на пальце! К счастью, у меня слишком плохая память — скоро все эти нудные нравоучения вылетят из головы.  — Будешь писать снова.  На самом деле, конечно, Лань Чжань не потерпел бы подобной пустой болтовни. Но тут позволил себе расслабиться. Во всяком случае, его попустительство никак не повлияло бы ни на репутацию ордена, ни на будущее Вэй Усяня.  — Знаешь, сколько всего полезного можно сделать за месяц?  Поохотиться на фазанов и карпов, пронести тайком алкоголь, затеять свару. Лань Чжань уже был осведомлён об этих формах его досуга. — Например… Я сейчас вожусь с нашими талисманами. Помнишь, как мы ловили гулей на озере? Почти вслепую. Но если бы талисманы нагрелись или вспыхнули при приближении зла… — Они не нагреваются.  — В том-то и дело! — Вэй Усянь вскочил на ноги, сунул кисточку себе в волосы и прошёлся по библиотеке. — Пока нет.  Это были слова настоящего Вэй Усяня. Только адресованы они были другим людям. Лань Чжань случайно их услышал.  — Бессмыслица. — Полётов на мечах тоже раньше не существовало.  Это было дерзко. Он сравнивал себя — ученика — с великими мастерами других эпох.  — Мы закостенели, Лань Чжань!  Вдвойне дерзко, поскольку Лань Чжань однозначно не разрешал ему звать себя личным именем.  — Мы должны больше думать о будущем, о возможностях, а не о твоих правилах многовековой давности.  Лань Чжань долго формулировал мысль, прежде чем произнести:  — Не все обладают талантом.  — Тогда отойдите в сторону и не мешайте тем, у кого он есть! — огрызнулся Вэй Усянь, распахнул запертые двери библиотеки и ушёл прочь, в солнечно-белый мир.  Проснулся Лань Чжань немного раньше обычного. Несмотря на содержание, сон ему понравился — в отличие от того, сколько времени ушло на распутывание волос. Тот сон оказался не последним. Всё, что требовалось, это не очищать разум — и ночь наполнялась видениями. Дисциплинированный ум позволял Лань Чжаню почти осознавать себя, определять свои действия, но обстановку и окружение выбирал не он.  Как-то раз всю ночь лежал с братом на траве и слушал, как тот рассказывает древнюю легенду о небесном драконе. Брат давно уже так не делал.  В другую ночь Лань Чжань оказался на ночной охоте и дрался с лютым мертвецом одним только мечом, не задействуя духовную силу. Он ни за что не пошёл бы на такой глупый риск в настоящем мире, но в этом призрачном — почему бы и нет? Конечно, он видел сны не каждый день. Они стали для него наградой.  Он уже два года заведовал системой наказаний в Облачных Глубинах и отлично разбирался в том, какие проступки требуют кары. Довольно легко было на этой основе построить и систему поощрений. Он позволял себе сны, когда делал что-то достойное. Успешно проявлял себя на ночной охоте, хорошо проводил лекцию для младших учеников или произносил три полных длинных предложения в бестолковой светской беседе с посторонними людьми.  А потом ему приснился тот сон.  Лань Чжань осознал себя стоящим по пояс в холодной воде источника. Мысли текли ровно. Он продолжал думать о том, что занимало его днём — о продвижении клана Вень и об угрозе, которую они представляли для других.  Конечно, никто и никогда не посягнёт на Облачные Глубины, в этом он не сомневался. Слишком велико было всеобщее уважение к их ордену. Но что насчёт других? Останется ли неприкосновенной золотая Башня Кои? Или Пристань Лотоса?  — Эй, Лань Чжань! Лань Чжань! Только один человек имел наглость так громко и фамильярно выкрикивать его имя. И верно, оставшись в одних штанах, Вэй Усянь решительно зашёл в воду и завопил:  — Как холодно! Лань Чжань, как ты тут ещё не окоченел? О, я понял! Вот почему ты такой холодный — тебя вымораживает этот источник! Тебе надо есть больше острого, чтобы согреть кровь!  Он решительно направился в сторону Лань Чжаня. Тот отшатнулся. — Держись от меня подальше!   — Брось! Рядом с тобой как будто потеплей. И что такого? Разве мы не друзья?  Нет.  В мире не существовало людей, которых Лань Чжань мог бы назвать словом «друг». Был брат, и были те, чьё общество его не слишком раздражало. Не сверстники. С шумными нелепыми детьми у него не могло бы ничего общего.  То же самое он подумал, когда после наказания Вэй Усянь на самом деле нарушил его уединение в этом источнике и действительно сказал про дружбу.  Вэй Усянь из сна остановился, не дойдя совсем немного. Ухмыльнулся и бросил те самые смущающие слова:  — А у тебя хорошая фигура! В реальности Лань Чжань не успел среагировать, только ощутил, как стремительно теплеют уши.  В принципе, в самой констатации факта не было ничего необычного. Два Нефрита ордена Лань, братья Сичень и Ванцзи были красивы лицом и телом. Просто данность. Не их заслуга. Гордиться этим было бы отвратительно. Их внешность не принадлежала им самим, она была символом совершенства их ордена. Они были обязаны не осквернять и не пятнать себя, оставаясь безупречными.  Но в словах невыносимого Вэй Усяня звучало нечто другое. Не «по общему мнению, Лань Ванцзи очень красив», а «ты мне нравишься, Лань Чжань». Что можно было ответить на это?  В каком мире, в какого рода беседе на подобную дерзкую реплику мог бы найтись подобающий ответ?  — Бессмыслица, — процедил он сквозь зубы.  Вэй Усянь захохотал, словно услышал лучшую шутку в истории.  — Это самое дурацкое, что ты мог сказать. Как насчёт «спасибо»? Или: «Да, ты тоже хорош собой, Вэй Ин»? Будем считать, что именно так ты и сказал. А ещё у тебя полыхают уши, и это несмотря на холод! Значит, горячая кровь в тебе всё-таки есть. Надо было проснуться и прекратить это… Это… Чем бы оно ни было. Он не прекратил, чтобы всё-таки найти нужные слова и отчитать нахала.  — Не смей… Когда Вэй Усянь кого-то слушал? Он сделал ещё шаг и положил руку Лань Чжаню на плечо. Улыбнулся.  Лань Чжань видел у него эту улыбку, только не думал, что она сохранилась в памяти. Так Вэй Усянь улыбался девушкам, с которыми флиртовал. Те же высоко поднятые уголки рта, те же обнажённые белые зубы, тот же ласковый блеск в тёмных, почти чёрных глазах.  Взгляд сообщал, что прямо сейчас весь мир для Вэй Усяня прекратил своё существование. Остался только объект его интереса.  — Никогда не видел людей с такими светлыми глазами, — проговорил он плавно, без обычных чрезмерных модуляций в голосе. — Завораживает. — Вэй… — начал Лань Чжань, собираясь потребовать, чтобы он убирался прочь.  — Ин. Что ты цепляешься за формальности? Так что же — «Вэй Ин»? «Вэй Ин, я схвачу меч и воткну его в тебя»? «Вэй Ин, ты чудовище»? «Вэй Ин, поцелуй меня»?  Что?.. — Почему-то мне кажется, последнее ближе к истине. Иначе ты давно сбежал бы. Или призвал бы меч. Не думаю, что ты сумел бы меня задеть, но постарался бы. А ты просто стоишь и смотришь на меня очень голодным взглядом. Скажешь что-нибудь?  Нет. Он растерял все свои слова.  — Как с тобой непросто. Давай, хотя бы одно.  Нашёл:  — Заткнись! — Как грубо! Кто-нибудь знает, что сияющий Лань Ванцзи умеет так выражаться? Не переживай, я сохраню это в тайне. И это тоже.  Он полностью уничтожил и без того малое расстояние между ними, прижался к его груди — горячий, несмотря на источник. Положил ладонь ему на шею. И коснулся его губ.  Это были просто прикосновения, лёгкие, как движение кисти по бумаге. Но их было достаточно, чтобы с треском осыпался хвалёный самоконтроль, чтобы отчаянно захотелось большего, чего угодно. Схватить, стиснуть, впиться в его тело — не губами, зубами.  Темнота. Потолок комнаты.  Он лежал в своей постели, сердце стучало так, что должно было перебудить половину обитателей Облачных Глубин.  В поту и…  Другой субстанции.  Подобное случалось с ним однажды, в двенадцать — а дальше он быстро научился брать тело под контроль.  Вода в бочке остыла, но это не имело значения — он оттирал кожу, словно она покрыта грязью. Собственно, так и было — грязью его мыслей. Вот что бывает, если пренебречь дисциплиной. Кара может быть отсроченной, но она непременно настигнет виновного.  Он простоял на коленях в уединении сутки и больше не совершал подобных ошибок.  *** После падения Облачных Глубин всё должно было померкнуть. Он лишился дома, родных, потом — меча и гордости. Вени отобрали всё. Ему не стоило оставаться в живых. Зачем?  Но он был жив. Стоял на сломанной ноге, слушая пустую злобную болтовню злейшего врага, делал то, что велят, и не позволял себе ни слёз, ни гримас, ни всхлипов. Даже если орден Лань уничтожен, Лань Чжань не опозорил бы память о нём.  Что могло быть глупее в этой ситуации, чем замечать Вэй Усяня. Кто он такой? Почему смеет попадать в поле зрения, интересовать, беспокоить? Что их связывало?  Вэй Усянь подошёл и требовательным тоном сообщил:  — Давай, я тебя понесу, надо беречь ногу! Если не хочешь её лишиться, конечно. Да брось, мы же друзья! — Нет. «Мы же друзья!» То же сказал Вэй Усянь из его сна.  В грёзах или наяву, он был навязчиво-дружелюбен и горел стремлением спасать людей. Конечно, он подставился, чтобы уберечь незнакомую девушку от уродливого клейма, а потом принялся защищать других учеников. Он будто считал себя ответственным за них всех. Какая самонадеянность! И конечно, он решил пойти последним, прикрывая отход остальных.  Ничто не мешало Лань Чжаню уйти — так же, как ничто не мешало остаться с ним. Он выбрал остаться.  Они оказались заперты в пещере с монстром, без шанса выбраться, без надежды на вызволение.  Но не поэтому Лань Чжань очень быстро пожалел о своём решении. Оказалось, что монстр — ничто в сравнении с заботой Вэй Усяня. Тот крутился рядом, перевязывал ногу, пожертвовал свою одежду на бинты, отказывался заняться своей раной, улыбался, шутил и тормошил.  И вдруг воскликнул.  — Дня два-три, и они приведут помощь! Гу Су недалеко! — И тут же добавил испуганно: — Лань Чжань?.. Горло пережало, но он прохрипел:  — Не приведут. Облачные Глубины… Сожжены.  Он не плакал прилюдно лет с трёх, а тут не сумел сдержать слёзы. Они текли по щекам и подбородку, горько-солёные, разделённые с человеком, который не собирался его осуждать.  Вэй Усянь подбросил веток в костёр. Отвернулся, впервые проявляя деликатность. И впервые она была некстати. Болезненно захотелось, чтобы он повёл себя необузданно и грубо, подсел рядом, обнял, забывая о личном пространстве.  Но тепло исходило только от огня.  Они дали себе три дня на восстановление, а потом им предстояло убить гигантскую черепаху. Либо так — либо умереть от голода.  Не будь они заклинателями, эти три дня ещё больше ослабили бы их. Но духовная энергия поддерживала тела до поры до времени.  Вэй Усянь, отойдя от ранения, стал ещё более раздражающим. Ему не сиделось на месте, он мотался по пещере, нашёл какие-то грибы и принялся спорить с Лань Чжанем об их съедобности.  Вернее, спорил он сам с собой, поскольку за всё время Лань Чжань произнёс только: «Нет».  Дальше пошло обсуждение летучих мышей. С гастрономический точки зрения. — Лань Чжань! Лань Чжань!  С этого начинались самые дикие фантазии.  — Я тут подумал… Ещё хуже.  — Ты хоть раз целовался?  Лань Чжань с трудом сохранил спокойный вид.  — Так и думал. Я тоже. Да-да, знаю… — Он вздохнул. — Моя репутация и так далее. Все думают, что я переспал с половиной девчонок Юньмена, на моей могиле точно напишут что-нибудь про разврат. Но, честно, ни разу! Почему? Да как-то… Мне нравились все и никто, понимаешь? А тогда как выбирать? Да и некогда было, я же старший ученик, я мелких тренировал. А-Чен в этом ужасен. В тренировках, я имею в виду. Его на пять минут хватает, а дальше он начинает орать. Теперь вроде как жалею. О поцелуях. Подумай, если мы здесь умрём… Лань Чжань опустил веки. Он не собирался это комментировать. И он боялся, что проницательный Вэй Усянь, который неплохо читал по его лицу, разгадает постыдную тайну.  — «Чепуха»? «Бессмыслица»? «Нет»? «Замолчи»? Мне труднее угадывать, когда ты жмуришься.  — Вэй… — Ин, — мягко закончил он, и Лань Чжаня обожгло этим словом, мучительным дежавю. — Думаю, люди, которым предстоит умереть вместе, не нуждаются в формальностях. Так что же — «Вэй Ин»?  Он опустился рядом, не слишком близко, но и не напротив. Лань Чжань был вынужден открыть глаза.  — «Вэй Ин, ты невыносим?» «Вэй Ин, это просто отвратительно?» Нет, ты бы не начал с имени. Ты же экономишь каждое слово, особенно когда бесишься.  По его лицу ходили тени.  — Тогда что же — «Вэй Ин»? Как насчёт: «Поцелуй меня»? Почти дословно, от этого ещё страшней. Будто он подсмотрел.  Ни за что на свете Лань Чжань не ответил бы на вопрос: ни да, ни нет. Он просто сидел неподвижно, прижимаясь спиной к холодному камню. Вэй Усянь осторожно приблизился, сел рядом, положил руку Лань Чжаню на шею и потянул на себя. Даже с больной ногой он мог бы дать отпор, но по-прежнему не шевелился. Каким-то образом Вэй Усянь точно понял, что это разрешение, и тронул губами его плотно сжатые губы.  Лучше, чем во сне.  Значительно.  Прикосновения чуть-чуть щекотали, были мягкими, но оставляли пылающие следы.  — Тебе надо чуть-чуть приоткрыть рот, — прошептал он весело. — И разжать зубы.  Это было очень трудно, но усилия того стоили. Поцелуй вымывал из сознания всё, что так долго копилось в нём: страх, боль, горечь, даже ненависть. Остались чужие шершавые губы, влажные, но не противные движения языка и горящие чёрные глаза. Тот самый взгляд.  Лживый.  Ядовитая мерзкая ложь.  Лань Чжань не был центром его мира, он просто оказался под рукой. Этот поцелуй достался бы любому, кто был бы заперт в этой пещере.  Резко, хотя и не вкладывая силу, Лань Чжань оттолкнул его.  — Эй! Вэй Усянь вцепился ему в предплечье, и Лань Чжань, охваченный злобой, сделал первое, что пришло в голову.  Он его укусил.  У него всегда были проблемы с выражением чувств, но, хотелось верить, это достаточно внятно. На всякий случай он добавил:  — Держись от меня подальше!  И Вэй Усянь послушался. Больше не болтал, не шутил и не доставал вопросами. Сидел по другую сторону от костра и задумчиво чертил что-то палочкой на земле.  Они одолели черепаху.  А потом Лань Чжань долго играл для него — уже Вэй Ина — на смертельных струнах. Он не смог бы сыграть на них духовную мелодию, поэтому выбрал другую. Свою. Она никак не складывалась до конца, сколько бы он над ней ни работал, но здесь, в пещере, глядя на полуживого, испачканного в крови и слизи Вэй Ина, он сумел её закончить.  *** Тёмный путь — это путь зла. Не потворствуй злу. Не касайся зла. Не сближайся со злом. Именно те правила, которые Лань Чжань нарушил, когда увидел Вэй Ина посреди битвы. Его не было три месяца — и три месяца Лань Чжань верил в его смерть. Играл «Расспрос», пытаясь призвать его душу, врывался во вражеские лагеря, надеясь найти его тело, но не ждал встретить живым. Тёмный путь меняет людей, но Вэй Ин не изменился. Его мертвецы вырезали противников без жалости, а он ухмылялся и шутил. — Пожалуйста, вернись со мной в Облачные Глубины, там тебе смогут помочь, — взмолился Лань Чжань, когда появилась возможность. Он расхохотался ему в лицо и сообщил, что в помощи не нуждается. Пусть так. Пусть Вэй Ин не нуждался в помощи. Лань Чжань эгоистично нуждался в Вэй Ине. Он мысленно похоронил его. И теперь хотел схватить и спрятать от всего мира. Лишь бы он снова не погиб. Три месяца — и как всё изменилось. То, что раньше раздражало, теперь притягивало взгляд. Шутки, выходки, пьянство, неуместный флирт со всеми подряд — всё это было его частью, а значит, это следовало принять. Лань Чжань и принял, проведя сам с собой десяток торгашеских сделок. С флиртом было труднее всего, самоконтроль временами давал сбой, но годы работы над собой не прошли даром. Оставалось единственное «но», непреодолимое и болезненное. Тёмный путь, которым Вэй Ин так настойчиво и демонстративно следовал. Он даже перестал носить свой меч с нелепым именем «Какая Разница», словно подчёркивал: он не такой, как остальные, его силы иные, он не нуждается в обычном духовном оружии. Ему достаточно чёрной флейты с красной кисточкой. Он не желал понимать, что в конце дороги, которую он выбрал, только позор, безумие и страшная смерть. Война закончилась. Началось время дипломатии. Объявили большую ночную охоту — не то событие, от участия в котором можно отказаться, особенно сейчас, когда на землях едва воцарился хрупкий мир. Лань Чжань прибыл на неё в настолько отвратительном расположении духа, что это не удалось исправить даже двухчасовой медитацией перед стартом. И выходка Вэй Ина, который решил пойти охотиться с завязанными глазами, ничуть не улучшала ситуацию. Почему ему непременно нужно привлекать к себе внимание и выводить окружающих из себя? Если бы за время учёбы в Гу Су он приобрёл хоть каплю скромности… Он бы не был собой. Он отправился в лес, легкомысленно помахивая флейтой, весь в чёрно-красном, с повязкой на глазах. Несколькими трелями, которые одновременно манили и отталкивали, он согнал несметную часть добычи поближе к заклинателям из своего ордена, подстрелил вслепую двух призраков и ушёл. Откуда Лань Чжань знал об этом? Он следил. Сам охотился, но невольно держал Вэй Ина если не в поле зрения, то в пределах досягаемости. Отвлёкся, ненадолго потерял, и внезапно нашёл развалившимся на толстой ветке дерева. Было пусто и тихо. Облава осталась далеко в стороне. Вэй Ин лежал с завязанными глазами, расслабленно свесив руку. Он наверняка услышал Лань Чжаня, но не пошевелился. Почувствовал, что тот не представляет угрозы. Разумно — пройти мимо. Вежливо — поздороваться. Оба варианта не подходили. Он хотел оказаться ближе к нему. Прямо сейчас, подумалось, это почти безопасно. Вэй Ин ничего не видит. Если не шуметь, получится не выдать себя. — Тоже участвуешь в охоте? — спросил тот, видимо, удивлённый долгим молчанием. Даже в обычной ситуации Лань Чжань не ответил бы вслух — ограничился бы кивком. А сейчас и вовсе было безумием издать хоть один звук. Без малейшего труда он взлетел на ту же ветку. Вэй Ин подобрал ноги, сел, прислонившись спиной к стволу, разумно спросил, кто это и чего ему надо. Потянулся, чтобы снять повязку. И это уже было недопустимо. Лань Чжань перехватил его запястье и прижал к дереву. — Эй! Вторую руку постигла та же участь. Сердце стучало оглушающе, в унисон билась мысль: так нельзя! Это против всех правил, с какой стороны ни посмотри. Но ведь Вэй Ин постоянно нарушал правила, шумел, касался, пытался сдёрнуть лобную ленту, подкалывал. Почему с ним должны обращаться по правилам, которые он так презирал? С этим несомненно больным порывом Лань Чжань прижался губами к его губам. Получил в ответ мычание, сначала оно было удивлённым, но быстро сменилось на довольное. Здравый смысл подсказывал: вероятно, это последний поцелуй, который удастся получить. Даже этот он похищал. Другого не будет.  Голову вело, Лань Чжань держал глаза открытыми, но что с того? Он ничего не видел, кроме расплывающейся чёрной повязки. Если бы внизу собралась толпа, он бы её не заметил. Имели значение только губы, которые он целовал, их горький травяной вкус. Опять шершавые, с трещинками. Собственными силами можно залечить такое за несколько мгновений, но Вэй Ин этого не делал — как всегда, не такой, как остальные. Горячий, страстный, упоительно тихий и послушный. Невозможно было оторваться от него, но пришло время. Этот поцелуй не мог длиться вечность. Его и вовсе не должно было быть. От злости и на себя, и на человека, который заставлял терять разум, Лань Чжань прикусил его нижнюю губу. И трусливо сбежал. Не сразу, только спустя несколько минут нахлынуло осознание того, что он сделал. Вот уж, воистину, непогрешимый Хань Гуан Цзюнь! В ярости он ударил кулаком по ближайшему дереву — ствол надломился. Ещё удар — и дерево повалилось с треском. Он предпочёл бы бить по зачарованной каменной стене, чтобы чувствовать отдачу.  Непростительные преступления! Кем надо быть, чтобы это сделать?! Ещё удар. — Лань Чжань? Он кинул взгляд через плечо, думая, что действительно может убить кого-нибудь, и задохнулся, узнав Вэй Ина. Тот и не подумал вылечить губы — они покраснели и припухли. Можно было различить кровавую ранку от укуса. — Что ты делаешь? — Он шагнул вперёд. Лань Чжань круто повернулся, и Вэй Ин добавил удивлённо, но без капли страха: — Ого, как страшно! — Уходи! — велел Лань Чжань.  Вышло так громко, что он сам вздрогнул. Вэй Ин нахмурился и спросил серьёзно, без обычного шутливого тона, с горечью: — Почему? Тебе противно моё общество? — Держись от меня подальше! С его стороны это было бы самым разумным решением. Раз Лань Чжань не мог держаться подальше сам, это следовало сделать Вэй Ину ради собственной безопасности и безопасности окружающих. — Слушай… С тобой всё в порядке? Точно ничего не случилось? Слишком много всего. Рука сама опустилась на рукоять меча, энергия выплеснулась наружу, и в голубоватых вспышках полегли деревья вокруг, словно здесь прошёлся смерч. Было ли это достаточно полным и исчерпывающим ответом на вопрос: «Что случилось?» — Лань Чжань? Очевидно, нет. — Уходи! Но нельзя было прогнать Вэй Ина, который не желал уходить. Бесстрашно сокращая расстояние, он стрелял вопросами, один глупее другого. Может, отравили? Заколдовали? Прокляли? И пока он тараторил, Лань Чжань странным образом успокаивался. В переливчатом голосе он находил умиротворение. — Нет, — всё-таки сказал Лань Чжань, когда версии сделались совсем уж неправдоподобными. — Ну, хорошо. Так лучше, — сообщил Вэй Ин, улыбаясь. А потом внезапно поинтересовался, круто меняя тему: — Лань Чжань, а ты с кем-нибудь целовался? Ну, кроме… Это не в счёт. Вдруг стало больно дышать. А вместе с болью пришёл страх: что, если его разоблачили?! — Зачем ты спрашиваешь?.. — Ни с кем, да? — догадался Вэй Ин, заулыбавшись ещё шире. — Так и знал! — Откуда? — Пф! Ты видел своё лицо? Никто в жизни не осмелится поцеловать тебя, любая девушка скорее умрёт от благоговения и страха. А сам ты вряд ли проявишь инициативу. Так и останешься нецелованным до конца дней своих! Поскольку деревьев, на которых можно было выместить гнев, не осталось, Лань Чжань спросил сухо: — А ты? — Я? Разумеется! Закалён, так сказать, в боях. Неизвестно, что случилось бы, если бы их не прервали. Но уснуть в ту ночь Лань Чжань не сумел. В воспалённом мозгу бродили, смешиваясь, воспоминания. Вот он впивается в Вэй Ина поцелуем. А вот тот бросает равнодушно: «Это не в счёт», — имея в виду то, что произошло в пещере черепахи. «Закалён, так сказать, в боях», — всплыло последним. И внезапно Лань Чжань понял — это ложь. Не было у грозного тёмного заклинателя времени на любовные похождения. Или всё-таки было? *** Тела не нашли. Не нашли и души. По словам очевидцев, Вэй Усяня, Старейшину Илина, разорвали на части его собственные мертвецы. Смерть, которую, по общему мнению, он заслужил. Лань Чжаня не было там — он сражался немного ниже и не видел, как всё произошло. А если бы видел — что с того? Он приходил, просил, уговаривал и умолял как мог: вернуться, принять помощь. В отличие от многих заклинателей, Лань Чжаню не было дела до бывших врагов, за которых Вэй Ин так боролся — они вызывали жалость и, правда, не заслуживали смерти. Но его жизнь была дороже. Лань Чжань просто хотел, чтобы Вэй Ин оставил тёмный путь, избавился от Печати и позволил себя защитить. Он нуждался в защите так сильно! Если бы речь шла только о самом Лань Чжане, он отказался бы от своих идеалов и встал бы на защиту Могильных Курганов плечом к плечу с одним из самых дорогих людей в его жизни. Но он по-прежнему принадлежал к ордену Лань. Его действия влияли на всех остальных. Даже ради своего сердца он не подставил бы их под удар. Тем не менее, он дрался как зверь за ребёнка, которого Вэй Ин называл своим сыном. Лань Чжань не любил и не понимал детей. Но в маленьком грязном испуганном существе хранился осколок любви Вэй Ина. Эту драгоценность было необходимо сберечь. В сущности, это был уговор.  Ребёнок оставался под защитой ордена Лань, становился его частью, а Лань Чжань безропотно принимал страшное наказание за неповиновение и за то, что поднял руку на старейшин. Тридцать три удара дисциплинарным кнутом. На памяти Лань Чжаня, никому не доставалось больше трёх. Прикинув в уме, он понял, что у него есть значительные шансы не пережить экзекуции, и был слегка разочарован, когда сумел выбраться из тяжёлой лихорадки. Брат оставался рядом. Он прекрасно знал, что Лань Чжань не примет постороннюю помощь, поэтому протягивал руку, когда требовалось, кормил с ложки, расчёсывал и переодевал. Лань Чжань пребывал в состоянии тупого оцепенения, поэтому даже не испытывал особого стыда. Ему нравилось слушать брата и чувствовать, что тот рядом. Восстановление шло медленно. Шрамы зарубцевались. Их не удалось залечить целиком — никогда уже не удастся, иначе в наказании не было бы смысла. Эта память останется на всю жизнь, которая у заклинателя может быть очень долгой. Три года уединения и молчания.  А потом Лань Чжань вернулся к делам ордена. Тренировал младших, ходил на ночную охоту. Никогда не пренебрегал мелкими бедами простых людей. Да, скучно упокаивать медленного беззлобного мертвеца на деревенском кладбище, но он и не искал веселья. У него был долг — поддерживать порядок на их землях. И он этот долг исполнял. Его репутация оставалась безупречной. Прежнюю дружбу со Старейшиной Илина все забыли. Перед ним расступались, ему кланялись ниже, чем иным главам кланов, а каждое его слово ловили с восторгом. Смешно, как восхищала людей его немногословность. В общем, он делал то, что считал необходимым и правильным. А ночью, незадолго до отхода ко сну, он брал гуцинь и играл «Расспрос», уже не ожидая ответа. Душа Вэй Ина не приходила к нему. Первый год Лань Чжань говорил себе: это потому что он жив, как в прошлый раз. Потом смирился, но продолжал играть. Это был сложный компромисс, природу которого Лань Чжань сам не до конца понимал. Он знал, что Вэй Ин мёртв, но верил, что он жив. Понемногу в его жилище появились вещи, которые понравились бы Вэй Ину. Его любимый алкоголь. Флейта. Инструменты, которыми он пользовался, работая над своими изобретениями. Лань Чжань держал их все подальше, не на виду, чтобы не допускать опасной иллюзии, будто Вэй Ин действительно здесь живёт. Прошло пять лет с момента его смерти. Принимая приглашение на чай от брата, Лань Чжань ожидал обычной неспешной беседы. Но, едва они сели за стол, Сичэнь проговорил медленно: — Ванцзи, я собираюсь обсудить с тобой важный и непростой вопрос. Вероятно… он вызовет у тебя много эмоций, в основном негативных. Поэтому я заранее прошу тебя обратить свой гнев на этот чайный сервиз или на стол. Пощади стены. В другой ситуации Лань Чжаню показался бы забавным этот заход. Брат понимал его очень хорошо. Возможно, он один знал, какой разрушительной бывала его ярость. — Говори. — Я хочу обсудить с тобой брак. — Чей? — Твой. — Не женат. Брат слегка улыбнулся и заметил: — Это можно исправить, не скажу, что очень быстро, но довольно легко. В пальцах хрустнула пустая чашка — брат предусмотрительно не стал разливать чай. — Послушай меня. Я хочу, чтобы ты серьёзно подумал о возможности вступить в брак. У меня есть две веские причины затрагивать эту тему. Вопреки логике повествования, я начну со второй. Она важна, но всё же чуть менее значима. Сичэнь ошибся. Вовсе не хотелось что-нибудь уничтожить. Просто стало очень холодно внутри. — Твой брак с девушкой из известного клана сильно укрепил бы наше положение. Сейчас с политической точки зрения мы оторваны от мира, ни с кем нас не связывают родственные отношения.  — Ты, — сказал Лань Чжань. Это было очевидно и разумно. Кто лучше брата подходил на роль примерного мужа и отца? — В своё время. Но сейчас мои обязанности не оставляют времени для семьи. Абсурдно. Даже если оставить в стороне главный аргумент, абсурдно. Кого Лань Чжань сумел бы вынести в роли супруги? И кто, в самом деле, вынес бы его? За исчезающе редким исключением, люди предпочитали восхищаться им на большом расстоянии. — Первая? — спросил он из пустого любопытства. — А первая и основная — это твоё благополучие. Тебе нужен близкий человек, кто-то, кто захочет тебя понять и поддержать. — Не нужен. — Мне виднее. Пора снимать этот траур, Ванцзи, и двигаться вперёд. Комментировать подобную бессмыслицу Лань Чжань не стал — брату не стоило на это даже рассчитывать. Тот продолжил: — Эта война унесла слишком много жизней, породила слишком много боли. Те испытания, которые выпали на твою долю… Клянусь, я забрал бы их себе, будь это в моих силах. Я долгое время не тревожил тебя, давал время отгоревать. Но теперь достаточно. Вэй Усянь был твоим близким другом. И что бы ни случилось в конце, я уверен, что он заслуживает подобной скорби и долгой памяти. Но даже жена после смерти мужа не носит белые одежды до конца своих дней. Лань Чжань ненавидел подобные разговоры, даже когда они не выворачивали внутренности ледяными когтями. Они предполагали слишком длинное и слишком развёрнутое объяснение. — Я не собираюсь жениться и не ношу траур. И у меня есть близкий человек. Ты. Больше не нужно. — А-Чжань! Лань Чжань содрогнулся от этого обращения, такого ласкового и едва ли уместного между ними. Брат хмурил брови, крылья его носа подрагивали. Его лицо всегда отличалось живостью, и сейчас на нём отчётливо читалась тревога. Слишком знакомое выражение, чтобы можно было с чем-то спутать. — Хотя бы подумай. — Подумал. Нет. Помолчав немного, брат спросил: — Хочешь выпить чаю? Лань Чжань покачал головой и встал, вежливо кивнул и направился к двери, как в спину ножом вонзился вопрос: — Какие отношения вас связывали, Ванцзи? Я не хотел спрашивать, но, кажется, мне стоит. Он в принципе ненавидел ложь, тем более он не собирался лгать брату. Но и однозначного ответа не было. Какие? Вэй Усянь настойчиво выводил его из себя, а Лань Чжань отдал бы ему свою душу. Это совершенно не укладывалось в слова, которые допустимо произносить вслух. — Он называл меня другом. И думал, что я могу поднять против него меч. Я поцеловал его. Однажды. Исчерпывающе? — Более чем, — произнёс брат с тяжёлым вздохом. — Более чем… *** Было немного странно видеть знакомые гримасы и улыбки на чужом лице. Тело молодого господина Мо было немного ниже ростом и обладало немного менее утончёнными чертами, но это не имело значения. Важна была только душа, которая в нём обитала. Очень беспокойная душа. Лань Чжань, оказывается, забыл, насколько же Вэй Ин неуёмный. Он умел замирать, когда того требовало дело, но в остальное время невозможно было перекрыть поток его красноречия. Их путешествие было долгим и опасным, всего несколько раз тот утрачивал весёлость и показывал, почему даже тринадцать лет спустя имя «Вэй Усянь» заставляет трепетать взрослых и детей.  Большую же часть времени он скакал вокруг Лань Чжаня, потому что не в силах был просто идти рядом размеренным шагом. В любом городке на любом рынке ему немедленно надо было что-нибудь купить. Причём интересовала его исключительно ерунда вроде местных ягод, деревянного меча или гребня. Завидев очередной предмет мечтаний, он кидался к Лань Чжаню и принимался упрашивать. Если вдруг не срабатывало «пожалуйста», он переходил к «ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста» и методу дёрганья за рукав. Иногда Лань Чжань специально не соглашался в первый раз. Он был бы не против скупить весь рынок, но Вэй Ину знать об этом не полагалось. У него были какие-то сложные отношения с мечами. Его собственный, по имени «Какая Разница», был утрачен, но он не пытался найти новый. Как будто нарочно избегал любого оружия и пользовался только флейтой. Когда «Суйбянь» всё же нашёлся, Вэй Ин умудрился его немедленно потерять. Лань Чжань лишился покоя надолго, когда узнал, в чём причина.  Вэй Ин мог разговорить любого уличного торговца или крестьянина. И он по-прежнему флиртовал решительно со всеми, от цветочницы до самого Лань Чжаня. Это злило до тёмных пятен перед глазами, но он не мог позволить себе выплеснуть гнев. Во всяком случае, пребывая в трезвом уме. В самом начале пути, когда они впервые остановились на ночлег, Вэй Ин забрался к Лань Чжаню под бок. Зачем, бестолковое нелепое существо? Закинул сверху руку и ногу, задышал в шею — глупо, мучительно и прекрасно. На следующую ночь он сделал то же самое, не озаботившись объяснением причин. И на следующую. *** Все дела были завершены, все тайны раскрыты. Пришло время возвращаться в Облачные Глубины.  — В Облачные Глубины? — протянул Вэй Ин. — Лань Чжань, клянусь, я готов пойти за тобой на край света, но туда… Прости, это твой дом, и ты его любишь, но это худшее место на свете! Там нельзя смеяться, пить и пользоваться тёмной энергией. А это три вещи, без которых я не могу жить!  Этого стоило ожидать. — Хорошо, — сказал Лань Чжань. — Хорошо? В каком смысле — хорошо?  — Хорошо значит хорошо. Мы не пойдём туда.  Улыбкой Вэй Ина можно было освещать улицы.  Толком не зная, куда двигаться дальше, они расположились внизу на постоялом дворе. Вэй Ин задумчиво водил палочками по рису, но даже не думал отправить его в рот.  — Не смотри так, — велел он, не поднимая головы. — М? — Ты отлично понимаешь, о чём я. Ты на меня смотришь и очень хочешь залезть мне в голову. Стоит радоваться, что подобного заклинания ещё не придумали. Что-то вроде «Сопереживания», но на живых… Хм… — Нет.  — Да ладно, это может быть полезно! Знаешь, когда человек тяжело ранен и не может говорить. Или когда у него отрезан язык. Или… Не хмурься, что угодно можно использовать со злым умыслом, если так посмотреть! Хорошо, я серьёзно подумаю об этом, прежде чем сяду за работу. Но я бы дорого дал, чтобы увидеть твои мысли! — И он оскалился с опасным предвкушением. Лань Чжань подумал, что придётся приложить усилия и саботировать подобное опасное изобретение.  — Лань Чжань… Спасибо.  — Это… — Не лишнее. Спасибо за А-Юаня. Ты сделал для него то, что должен был сделать я, — проговорил он печально и налил вина, но не выпил. — Он вырос отличным парнем. Просто… жаль, что я этого не видел.  — Я не сделал то, что сделал бы ты.  — Ты сделал лучше. Я превратил бы его в дерзкого хулигана. — Вэй Ин фыркнул с насмешкой, видимо, над самим собой, а потом замолчал на несколько мгновений. Улыбка погасла. Но тут же расцвела снова. — Довольно. Хватит о грустном! — Забыв о налитом вине он сделал большой глоток прямо из кувшина.  Глядя на него, Лань Чжань размышлял о том, что попал в тупик. Он получил то, о чём мечтал — Вэй Ин был рядом, тормошил, обнимал за плечи, называл лучшим другом и самым дорогим человеком на свете.  Но теперь хотелось большего. Протянуть руку и коснуться его пальцев. Поцеловать, оказавшись за дверями комнаты, вдали от любопытных глаз. Раздеть. Забрать себе целиком и полностью. Избавиться наконец от горькой жгучей ревности к каждому, кого Вэй Ин замечал. Здравый смысл подсказывал: чтобы получить хоть шанс, нужно поговорить. Но Лань Чжань не сомневался в том, что не справится с таким объяснением.  Конечно, можно было бы осушить забытую пиалу с вином и позволить своему пьяному второму Я сделать это за него. Оно… тоже не блистало красноречием, но было куда более открытым и умело доносить свои мысли.  Только смысла в этом не было. Вэй Ин, конечно, послушает, но на утро сделает вид, что ничего особенного не произошло. Он никогда не принимал всерьёз его шальные выходки.  Было шумно, и это портило настроение. Нельзя наложить заклятие молчания на всю обеденную комнату. То есть физически можно, но очень неэтично. Кроме того, люди со склеенными губами не могут есть.  — Лань Чжань? Пошли наверх, а?  — М?  — Тут громко, и у тебя такой вид словно ты хочешь убить каждого, кто открывает рот.  — Нет. — Не каждого? Для меня делаешь исключение? Я польщён. А теперь пошли.  Он с детства не терпеть не мог крики и громкие немелодичные звуки, но никому об этом напрямую не говорил. В основном считалось, что Хань Гуан Цзюнь не одобряет пустой болтовни. Только младшие адепты догадывались, что тон и громкость голоса тоже влияют на вероятность получить ненавистное заклятие.  В комнате Вэй Ин устроился на кровати, покрутил над головой флейту, сунул её за пояс и перебрался за стол. Уселся, подтянув одно колено к груди. Лань Чжань только тихо вздохнул. Неисправимо. Не удержавшись, спросил:  — Ты делаешь это нарочно?  — Нарочно?.. — Он задумался, пощёлкал языком и просиял. — Плюю на приличные манеры? Нарочно.  Так он и думал. На больших приёмах, если того требовали обстоятельства, Вэй Ин умел сидеть смирно в пристойной позе, с прямой спиной, пить, прикрывая рот, и кланяться, когда положено.  — Не на все. На те, которые не имеют смысла. И тогда, когда это не имеет смысла. Что изменится от того, что я сейчас встану на руки и так поем?  — Ты не сможешь взять палочки.  — Какое-то время я продержусь на одной руке.  — Подол. — Свесится мне на лицо, ты прав. Но его можно заранее подобрать.  Далее в этой безумной беседе Лань Чжань решил не участвовать. В любом случае, его аргументы на самом деле не требовались, а голос Вэй Ина, даже громкий, не раздражал.  — А ты сегодня разговорчивый, кстати! С чего бы? Это значит, что ты в хорошем настроении или в плохом?  Это значило, что он хотел прикусить до крови этот болтливый язык. К сожалению или к счастью, догадаться об этом Вэй Ин был не в состоянии.  Ведь не в состоянии? — Почему у меня весь вечер такое ощущение, что я украл у тебя много денег?  Со вздохом Лань Чжань достал мешочек золота и положил на стол. Вэй Ин закатил глаза. — Я в переносном смысле. И забери свои деньги, мне всё равно нравится, когда ты за меня платишь. Чувствую себя то ребёнком, то содержанкой. Эй, твой тонкий слух оскорбило слово «содержанка»? Мне кажется, или у тебя начинают краснеть мочки ушей? Вот чем плоха ваша монастырская жизнь! Вас слишком легко смутить.  Вэй Ин напрасно распространял своё утверждение на всех членов ордена Лань. Но, к сожалению, в отношении Лань Чжаня он был прав, хотя и не совсем правильно угадал причину.  Подавшись вперёд, Вэй Ин спросил проникновенно:  — Лань Чжань, могут ли твои уши стать целиком красными?  — Вэй Ин.  — Ага, это я. — Он запустил пальцы в волосы, уничтожая даже то, что к вечеру осталось от причёски. — Ну, скажи! Мне, правда, интересно! Или мне придётся это выяснить самостоятельно. Например, я могу сказать тебе, что ты безупречно красив. Хотя ты сам это знаешь, не то! — Нет.  — Что — нет? Невозможный человек! Нет… не безупречно? Покажи мне того, кто нашёл в тебе хоть один изъян, и я проведу ему несколько уроков эстетики. А… — Лань Чжань не думал, что он разберёт смысл его «нет», просто был обязан указать на ошибку. — А-а-а. Ты про свои шрамы? Не считая того, что они провоцируют во мне жажду насилия, они ничуть тебя не портят. В этом даже есть нечто мужественное. Я скучаю по своим шрамам! Это тело, — он поморщился, — слишком слабое. Но я отвлёкся. Если провозглашением банальных истин тебя не пронять… Лань Чжань не понял, что именно поменялось в глазах Вэй Ина. Смешливые искорки потухли, выражение сделалось серьёзным, взгляд — проникающим в душу.  Иногда хорошая память вредит своему обладателю. Не составляло труда вспомнить, что ровно таким же взглядом Вэй Ин уже смотрел на него однажды. В пещере гигантской черепахи.  Они были глупыми перепуганными мальчишками. «Это не в счёт». Выходка, порождённая отчаянием и болью.  Будто улавливая эхо его мыслей, Вэй Ин произнёс тягуче: — У меня отвратительная память. Но есть моменты, которые я помню очень чётко. Об одном таком иногда думаю. Лань Чжань, ответь мне честно, зачем ты прокусил мне руку в пещере черепахи?  Если он пытался его смутить — цель была достигнута, как ни позорно это признавать.  — Я понимаю, что чем-то тебя разозлил. Меча под рукой не было, ты пустил в ход зубы. Но из-за чего? Явно не из-за поцелуя, ты… — Улыбка. — Ты точно не возражал.  Его словно пригвоздили к полу, сковали по рукам и ногам. Он не мог пошевелиться. В груди собиралась в плотный комок злость. Если бы только выбраться из оцепенения!.. Вэй Ин не отводил взгляда. Того самого взгляда.  Честно?  Сжав руку в кулак, Лань Чжань ответил честно, его всё равно никто не научил достоверно лгать:  — Из-за того, как ты на меня смотрел.  — Как именно? — Так.  — Мне со стороны не видно. Но я смотрел на тебя так, как будто очень хотел тебя поцеловать. Вероятно.  А сейчас?  — Не очень.  Вэй Ин шумно выдохнул, широко раздувая ноздри.  — Почему ты так думаешь?  Это было мучительно. Но, возможно, где-нибудь в конце странного разговора Лань Чжань сумел бы найти подходящие слова. Поэтому не встал из-за стола, не скрылся, а ответил, глядя в чёрные, почему-то опять чёрные глаза:  — «Это не в счёт». Ты сказал. Его действительно раздражали люди с плохой памятью. Даже Вэй Ину он с трудом прощал этот недостаток. Тот морщил лоб в отчаянной попытке вспомнить, о чём речь. Только минуту спустя радостно хлопнул себя по бедру с восклицанием:  — А! Я же не имел это в виду! Просто мне надо было разговорить тебя. А там в пещере… Ну, ты дал понять, что не хочешь возвращаться к этой теме никогда в жизни. Но я хотел. — И тише: — Действительно хотел. Я там, во время охоты, вообще много болтал.  — Как всегда.  Он зафыркал. — Особенно много. А ты работал лесорубом. Я даже заревновал. Доводить тебя до бешенства — это моя обязанность, было неприятно видеть, что кто-то ещё с ней справился.  — Нет.  — Нет? Я тебя разозлил? Мы в тот день даже не разговаривали толком! Хм… Я не заметил наблюдателей, но я бы и армию лютых мертвецов там не заметил… Так что, полагаю… Ты видел, как, кхм, кто-то поцеловал меня на дереве?  Он напрасно надеялся, что слов станет больше. Они вовсе закончились. Комок в груди взорвался, в глазах потемнело. Движением руки Лань Чжань отбросил в сторону стол, рванул вперёд и прижался к губам Вэй Ина, схватил его за ворот, чтобы не убежал, вцепился другой рукой в плечо.  И получил искренний, не менее энергичный ответ.  *** Тишину комнаты вспорол истерический смех. Они оба лежали на кровати наполовину раздетые и вымотанные. Но у Вэй Ина ещё оставались силы хохотать. Недоработка.  — М? — Ты поцеловал меня там, на дереве. Хитрый бешеный лис. Ты поцеловал меня, сбежал и пошёл крушить всё вокруг.  — М.  — Это ещё менее многословно, чем обычно.  Над головой нависали тёмные потолочные балки. Концентрация сбилась, и половина свечей погасла. Стоял жёлтый полумрак. До чуткого обоняния доносились острые резкие телесные запахи, которые в другой ситуации показались бы отвратительными.  Не в этой.  — Я думал, ты меня ненавидишь. Как минимум, презираешь из-за пути, который я выбрал.  Лучше было не думать о причинах, которые вынудили его так поступить.  — М-м.  Вместо того, чтобы продолжать, Вэй Ин щекотно поцеловал его в ухо. Прошептал:  — Раз уж мы будем путешествовать вместе, нам предстоит увлекательное совершенствование.  — М?  — Ты поможешь мне хоть немного развить золотое ядро этого тела.  — М-гм.  — А я научу тебя говорить. Эй, ты чего! Не кидайся! Я-то тебя понимаю, но другие за что страдают?! Ладно… а если для меня? Если я скажу, что мне нравится твой голос?  После паузы Лань Чжань пообещал:  — Я тебе спою.  Прижав любимого человека к себе, он поправил валик, положил на него голову и заснул в жарких объятиях. Ещё никогда ему не спалось настолько сладко — он едва не проспал время подъёма.