Отголоски пустоты

Зима всегда была самым холодным временем в году. В это время на прибрежный городок потерянный где то среди Японского моря набегали холодные ветра.  Приходили мороз и стужа.  Люди работали за гроши, мирились с друг другом и пытались просто выжить.  Даже сейчас стоя на причале Мегуми не мог поверить в силу воды, что вновь привела в их деревню стуженную зиму.  На вид что то такое неживое, могло быть могучим, сильным и поистине устраивающим. Маленький мальчик закутанный в рванные обноски и стертые на пятке варадзи стоял молча.  Зеленые глазки блестящие самым неподдельным детским восторгом любовались морем.  Диким, неконтролируемым, а главное свободным.  Его соседкой была деревня раскинувшиеся на пике этих скал много лет омывающиеся соленой водой. Мегуми смотрел на них как на двоих влюбленных что на всегда обречены соединятся с друг другом лишь в момент шторма.  В момент когда вода беспощадно хлещет по набережной улице.  На который мальчишка стоял любуясь не спокойной водой.  Иногда Мегуми задумывался какого то это захлебнутся под тяжестью этих вод.  Уйти на дно и больше не всплыть из нежных объятий.  Уйти и больше не вернутся.  Мегуми боялся ответов, потому что знал здесь его больше никто не ждет.  Цумики не стало пару лет назад, взрослый дяденька принесший в рукавах стучащие друг от друга склянки не помог. Старшая сестра иссохла на глазах словно превшая на солнце хурма.  Жар и кашель терзали маленькое, юное тело постоянно.  Как то поздно ночью одна из приведенных отцом женщин подняла неприятную для их семьи тему, Мегуми подслушал разговор.  И плевать что слова намеренно лились в уши словно сами Ками заставляли Мегуми разбить свои построенные из облаков надежду и веру.  Держать в доме покойника, достаточно глупо.  Мегуми тогда впервые разозлился по настоящему, но от осознание своей никчемности с яростью вцепился в торчащие во все стороны волосы.  Мальчик достиг пор помнил этот взгляд на фасуму Цумики что скрывала простой чулан с расстеленным на полу футтоном и наигранный жалостливый взгляд в сторону него самого.  Мегуми хотел бы быть свободным как море, и быть таким же сильным и могущественным, чтобы помочь одному единственному человеку которому он на этом свете был нужен. 

_____________

Дорога домой проходит в тишине и темноте грязных улочек.  Каждый камень, дощечка и угол были пропитан чертовым запах рыбы.  Мегуми шесть и он настолько устал от всей тяжести его бренной жизни, что мог бы обрадоваться утащи его неспокойные воды в необъятную бездну.  Мегуми устал от отца игромана, нищеты, пустого стола и того же ненавистным запаха рыбы.  Желание сбежать из круговорота мерзости и отвращения к самому себе обматывались на шеи мальчика шиповатой удавкой.  Больно и одновременно привычно.  Всё это преследует его с пеленок и не знание другой жизни почти помогает смириться.  Седзи отъезжают не сразу Мегуми приходится приложить усилия дергая деревянную створку в сторону.  В комнате с вырытым в полу ирори потушен огонь, а отец отсутствует.  Легкая пробежка по глиняным горшкам и мальчишка прекрасно понимает.  Сегодня он вновь останется голодным.  На улице воет ветер, заставляя тонкие стены ходить ходуном.  Мегуми ложится на собственный футон оглядывает практически пустую комнату и удерживаясь от жалобного писка накрывается тонким одеялом по самую макушку.  Не знание другой жизни почти помогает смириться. 

___________

Мегуми шесть и за свой маленький возраст мальчик не когда не видел отца таким взбудораженным и заведенным.  Мальчишка и не сразу понял что отец вернулся домой, понял лишь, когда массивная ладонь принялась трусить тело.  А разлепив глаза увидел пляшущие по стенам тени от огня.  Мегуми распахнул усталые веки мгновенно пожалев об этом. Отцовские глаза горели неизвестным блеском.  Острым словно закаленная сталь, но в тоже время наполнение нездоровым безумием.  Черные волосы взлохмачены словно мужчина не прекращая пускал волосы сквозь пальцы.  Мощное тело обтянутое мышцами от много годовой работы на море склонилось над сыном.  — Вставай и побыстрей — голос отца хриплый натянутый и Мегуми не покидает дурное чувство. То колющее, неприятное, клубится узлами по всему телу заставляющее сердце сбиться с обычного ритма.  Мальчик поднимается под собственный набат в груди. Слегка трет глаза пытаясь сбить сонную дымку и старается мысленно себя подготовить к неизвестному.    Их семью не назвать семьей. Тодзи родитель никакой от слова совсем.  Без поворота в право или влево.  Прямо в бездну.  Мегуми ментальный сирота и фатальная живость отца душит.  И сейчас доверяя к этому высокому, широкоплечему мужчине у мальчишки не было.  С отношением Тодзи к нему, любой прохожий мужчина мог стать его отцом.  Но судьба злодейка дала жребий Мегуми оказаться здесь и сейчас закрытым в четырех стенах с несостоявшимся отцом.  Мать Мегуми умерла давно, когда мальчонка был совсем младенцем.  Он не успел увидеть и познакомиться.  Ему не дали возможность запомнить материнские черты наизусть до меридиан родинок на фарфоровой коже или остроте скул.  Он не знает цвет глаз или какие нежные и ласковые материнские руки.  Мегуми в общем то и не знает что такое мать.  Это понятие чужеродное хоть и в глубине души живет самообман что мать была бы нежной и хрупкой как лучи солнца в весенней день.  Для этого у него была Цумики.  Мегуми все таки поднимается с нагретого футтона окончательно убирая ладонь с глаз. — Ты прав у него поразительно удивительные глаза — женский голос для Мегуми не знаком  А от неожиданности мальчика передергивает каждой не проснувшейся клеточкой,заставляя мышцы наэлектризоваться.  Одежда в которую одета незнакомка слишком, нарядна и по преступному цела.  Практически счастье, что женщина в такой яркой, необычной для здешней местности одеяние в полном порядке.  Красное режущие своим цветом кимоно украшенное десяткам взмывающим в небо журавлей и желтый пояс оби обтягивающий тонкую осиную талию.  Холодные черные глаза смотрели на Мегуми с неподдельным интересом, как на диковинную игрушку.  Чувство словно он рыба на торговой ларьке не покадило детскую грудь.  Такие гости к ним обычно не приходят, что скрывать в деревне славящей рыбной торговлей не живут такие люди.  Население здесь маленькое, не кому не нужное и не интересное.  Мегуми видел по глазам незнакомой женщины, находится здесь ей мерзко и неприятно. Худая лачуга что мальчишка называет домам наполнена холодом и сыростью. А вырытый в полу очаг не спасает и на толику от въедающего в самые кости холода.  Отец вытянулся во весь свой внушительный рост вплетаясь змеёй в личное пространство ребенка.  Тот стоит послушно полностью выпрямившись в своих длинных ногах.  Старое кимоно где-то потертое, а где-то порванное под взглядом незнакомки казалось самым настоящим мешком.  Женщина вертела в руках тонкую трубку набитую чем-то вонючим, едким выпуская с тонких губ струйки сизого дыма.  Тот окутывал практически ласкал своими щупальцами немного пухлое с вытянутым подбородком лицо. Внешность для мальчика ей не знакома.  Красоты в ней мало, да и деталей что запомнить можно с полу взгляда нет. Мегуми назвал бы её обычной, но нанесенный на лицо макияж, собранные в высокую прическу волосы не давали мальчику отвести взгляд.  Два глаза, что блестят словно битое стекло пытались напиться чувствами и эмоциями выдернуть кусочки мимики и понять стоит ли ему бежать.  Понять чего желает и главное для чего здесь нужен он сам.  Незнакомка подходит ближе и теперь Мегуми мог почувствовать её запах и даже рассмотреть макияж в деталях с помощью пляшущих языков огня.  Мальчик напряжен да настолько что мерещатся бегающие по лачуге тени.  Мегуми чувствует в них некоторую помощь, незыблемую поддержку.  Но те струятся по стенам, скачут за язычками пламени и боязливо прячутся по углам.  Мегуми трясет головой, когда круглое лицо попадает в личное пацанское пространство.  То выбелено да так что брови спрятались за болезненной белизной, весь акцент на себя забирают губы что мальчик сначала не смог рассмотреть.  — Интересный — девушка сделала паузу ухмыляясь то ли себе то ли своим мыслям  — Мальчик  Мегуми дернулся, когда женская ладонь пробежала по торчащим в стороны волосам.  Легко и бегло словно оценивая на качество.  Мальчик даже не сразу понял как незнакомка оказалась за спиной потом обойдя кругом встала ровно перед лицом. Тому пришлось задрать голову чтобы вновь взглянуть в эти две черных пропасти.  Горящий пепел опадает на пол, затухая под складками кимоно, а тонкая трубка теряется в рукавах.  Догадка крутилась на языке вкусом кислоты.  Мегуми было шесть, но он не ребенок.  Инстинкт самосохранения кричал загнанным в угол псом.  И чувство безысходности звучно трещало в костях.  Мегуми поднял глаза на собственного отца, но тот даже не смотрел в сторону своего чада лишь на закрытую до затвора седзи словно сбежать сам был готов прям сейчас. Но Тодзи никогда трусостью не отличался.  — Как тебя зовут? — спрашивает женщина  Мальчик вертит головой  — Мегуми — М е г у м и — незнакомка говорит имя странно глотает буквы и болтает с акцентом  Перекатывает буквы между губ и заставляет из сорваться со рта редкими кинжалами.   Акцент скрипучий, до жути неприятный и неправильный.  Для ребенка это больше чем оскорбление.  Его имя хоть женское, но благородное.  Его имя торжественно и изящно.  Поистине красиво как и его смысл.  Благословение  Мегуми хмурится, когда женщина вновь позволяет себе ворваться в его личное пространство.  Теперь её движения стали тверже, увереннее и в тысяче раз неприлично.  Щеки краснеют от страха и смущения, а кожа в ответ покрывается гусиной кожей.  — Малыш, я уже представляю как продам твой Мидзуагэ — черные глаза горят нездоровым блеском и незнакомка воодушевленно смеется самой себе  Смех звонкий, щелкающий по голове заведенным колокольчиком.  И тут всё встает на свои места, когда Мегуми понимает к чему клонит ночная гостья.  Мгновенно понимает к чему эти касания.  Но осознание накрывает обухом, мальчик теряется в собственных обманутых ожиданиях и тонет под тяжестью реалей.  Он ребенок которого в этот вечер двое взрослых оценивают как товар, как разменную монету за чьи то чужие грехи. Мегуми прекрасно знаком с отцовским, нездоровым азартом, любовью к алкоголю и к женщинам. Он знал кто такой Тодзи, но почему яркие зеленые глазки на грани слез.  Словно все надежды и выстроенные мосты трещат осыпаясь коркой куда в закрому сознания.  Они встречаются глазами и пугающая пустота внутри обтянутой морщинистой кожей малахитов пугает.  И Мегуми понимает мгновенно это провал.  Отец вполне себе доволен происходящим и ждет лишь когда ещё один лишний рот покинет эти земли.  Маленькое сердце что меньше детского кулачка до боли колотится внутри. Стучит по ребрам собственную песню и заставляет кровь внутри вен гореть.  Мегуми всегда был такой мальчик из стали, молчаливый, а главное что любили люди никогда не мешался под ногами.  У него не было друзей, не было не кого кроме собственного отца и Цумики.  Он знал как закрываться от мира, как свести боль до минимума и наестся воздухом.  И всё происходящее для Мегуми не больше чем спектакль что скоро закончится.  Мальчик стоит ровно и приказывает себе терпеть, потому что нечего не остается  Незнакомка одним сильным движением распахивает его рванное кимоно.  Мегуми слышал о такой профессии. Многих девочек отдали таким незнакомым женщинам и мужчинам, те обещают комфорт, уют и главное еду. В какой то степени даже образование и личное спальное место.  Но… Как бы красиво не звучали все эти предложения, весь этот человеческий минимум, который здесь в маленькой деревни был просто недоступен.  Ни один из детей не вернулся обратно.  Возможно в голову мальчишки приходили мысли уехать в такое путешествие как говорили в столицу, но останавливало лишь одно.  Мегуми был мальчиком, не как не девчонкой.  И плевать что ребенок даже не задумывался по итогу в какую столицу его собираются увести.  Он лишь знал скорее всего это далеко. Далеко от дома.  От отца. От прибрежной деревни.  И не приветливых людей, что населили эти дороги и улицы.  Чужие женские руки трогают тощие детские ребра, фарфоровую кожу что болезненно обтянула кости и редкие, но уже имеющиеся мышцы.  Мегуми не краснеет и не сопротивляется лишь смиренно разводит руки в стороны оголяя больше сияющей кожи.  Прикосновения женщины жгут и клеймят. Кожа мнется под горячими женскими пальцами.  Влага собирается драгоценными камнями в блестящих глазках, но не бежит по щекам.  Стоит как натренированная на месте.  Задушенный писк встает комом в горле и Мегуми дергает подбородком вверх.  Это всё закончится. Это всё пройдет. Она уйдет и всё станет спокойно. Женщина убирает свои руки от детского тела с силой задергивая ткань кимоно.  Страх отсутствовал, а понимаете жмет в мозгу.  — Дам вам минутку перед отъездом — незнакомка поворачивается к стоящему в молчание Тодзи  Жилистые руки скрыты под тканью рукавов, а глаза остры словно кинжалы.  Мегуми они жалят как огненные угольки на голой коже.  От опасного блеска малахитов не скрыться, они преследуют мальчика в мутной темноте скачущего по стенам огня.  Ветер недовольно стонет на улице лаская своим воем старые обшарпанные стены хижины.  Когда седзи открываются то ночная стужа вбегает незваным гостем внутрь.  Опаляет кожу Мегуми заставляя того расслабить зажатые по швам кулаки.  Стул предупреждает о наступившим в чертовех стенах одиночестве.  Детские глазки налившиеся колючей солью вновь смотрят на отца.  Ждут, а возможно все так же питают надежду на защиту.  — Её зовут Нанао, для тебя она будет Нанао-сама  — Ты меня продал — Мегуми перебивает ощущая пришедшую в естество смелость кончиками пальцев  — Да Тодзи не двигается лишь кивает головой в знак согласия.  Перетирает под тканью шершавые ладони и не отводит лица.  На фарфоровом полотне не капли эмоций, лишь смирение и безразличие.  Мужчина решил всё ещё слишком давно.  Знал что именно так всё и закончится.  Тысячи раз представлял как глаза собственного отпрыска наполнятся злостью и детской обидой.  Каждую ночь засыпал под сопение Мегуми осознавая что время неумолимо бежит вперед.  Несет их двоих к концу.  К берегу где им придется попрощаться и совсем не на приятной ноте.  Мужчина встретил женщину еще задолго до рождения Мегуми.  Они знакомы слишком давно, но мысль что когда-нибудь он будет просить забрать собственное дитя отсутствовала.  В какой степени это было слишком легкое решение, но для Тодзи сейчас оно казалось правильным и единственным.  — Куда она меня увезет  — Далеко  — Цумики — слезы все таки срываются с детских глаз убегая по острым от недоедания скулам сверкающими алмазами. Девчонка для Мегуми всегда была дорога.  Их породнила не кровь, а собственное горе, общее нахождение в лодке безвыходности.  Двое детей доверенные родителям были мотыльками выкинутыми на мороз.    — Цумики мертва — Тодзи помнит как тело девчонки наполняло лачугу смрадом смерти  Мужчина понял что падчерица живой покойник, когда рассмотрел алые пятна, что оставались на грязном куске ткани где дитя прятало собственную хворь от чужих глаз.  — Когда же ты поймешь, что она свободна от тягостей, Цумики отжила своё, отмучилась и вытерпела — мужчина жуёт губы пытаясь подобрать правильные слова  — Вся борьба с болезнью лишь истощала её, делала слабее, заставляла мучатся  Мегуми молчит позволяя слезам течь ручьями по горящим щекам.  — Она свободна в отличие от тебя  Мегуми ахает чуть отступая назад в попытке спрятаться в кокон.  Но авторитет и опасность отца искрит в воздухе, а безразличие душит удавкой.  — Нанао лучшее что могло с тобой случится — Тодзи рубит гюйто ровно в центр  — Ты будешь сыт и помыт будешь знать что не загнешься где то в подворотне  — Ты обменял меня на горстку Мон — Отнюдь я не получу от этого не одной металлической  — Врешь  — Мегуми  — Значит ты и от мамы так избавился да ? Теперь пришла очередь Тодзи удивляться тому что слышат его уши.  Эти воспоминания до сих пор горят огнем в собственной голове, давят на сердце камнем.  Руки чешутся от желания выпустить всю жгучую боль в физическое насилие.  Удовлетворить собственного демона ударами и грубой силой.  Но мужчина стоически остается непреклонен.  Лишь шумно выдыхает слегка трясся головой пытаясь сбить красную пелену перед глазами. Конец близок.  — Я скажу лишь одно, мелкий неблагодарный подлец  Сейчас Тодзи позволяет себе подойти к собственному сыну. Присесть перел ним на корточки и заглянуть в красные от слез глаза.  Зеленые.  Подобно его.  Пацан вообще выдался его копией.  Слишком детальной, до страшного ужаса.  И мужчине лишь остается молиться, чтобы старые грешки не нашли отпрыска в таком юном возрасте.  А дальше…  Дальше он разберется сам  — Будь молчалив, но наблюдателен.  Следи за спиной и за всем что срывается с твоего рта.  Будь терпелив и покладист.  Забудь что такое гордость, она тебя не накормит. И главное не привлекай к себе внимание.   Мегуми не верит своим ушам, не верит словам отца, а главное не верит в происходящее.  Слова заедают повторяющейся бравадой слов.  Та вновь и вновь бегает в голове.  Мальчик молчаливо одевает потертые варадзи и так же в тишине выходит за широкой спиной отца на улицу.  Но поднимает глаза лишь в последний раз бегло смотрит на собственную хижину что называл домом.  Та просела в крыше и красуется на всё обозрение в некоторых местах порванной рисовой бумагой.  Тодзи становится рядом в последний раз перебирая длинными пальцами непослушные, черные, детские волосы.  Пытается насытится и успокоить бушующее сердце.  Душа внутри тела кричит и мечется, но мужчина стоит не дрогнув и мышцей.  Тодзи сам был таким брошенным в неизвестность, в темноту, в чёртово бездонное одиночество.  Но сейчас стоя на морозной стуже с гуляющим, колким ветром, питал надежду что сын окажется сильней и удачливее.  Руки у обоих пусты.  Все ценности они носили в собственных сердцах.  В их маленьком доме не было ничего что могло бы быть чем то дорогим и стоящим.  Они бедны и одиноки.  Боги отвернулись от них оставив семью без собственного света.  Когда лошадь запряженная в крытую телегу подъезжают к двум стоящем людям, Мегуми всего тяжелей сдержать слезы и крики дерущие глотку.  Нанао выглядывает из чуть приоткрытой дверцы приглашая мальчика внутрь.  Внутри горит фитиль напоминающий сбившихся в кучку светлячков.  — Тодзи, помнишь, что я тебе сказала в нашу последнюю встречу? — женщина растягивает губы в ухмылке смотря куда то перед собой  Мужчина поднимает взгляд к приоткрытой двери, но остается молчалив.  Мегуми ждет приказа или все таки надеется на помилование.  — Ты, Зенин, значит такой же ублюдок как они — Нанао хмыкает себе под нос опуская глаза вниз  Мальчик наблюдает за взрослыми.  За прячущиеся в мягком свечение фитиля женщиной, сидящим за упряжкой мужчиной и собственным отцом.  — От поганой крови не бывает хорошего помёта, так вроде Наобито сказал  Тодзи заливается смехом убирая руки с головы сына.  Воспоминания пролетают черными мошками перед глазами.  А спрятанная за пазухой сталь почти жжет до костей.  Он давно оставил старую жизнь в прошлом.  Но то неумолимо догоняло его в настоящем.  — Наоя всегда был любимчиком среди нас — отвечает Тодзи  Мужчина за упряжкой напрягается, чуть перетирая между ладоней размякшие от идущего снега вожжи.    Опасность скрипит на зубах и стоит сталью в воздухе.  Нанао ступает по хрупкому льду.  Но женщина прекрасна осведомлена, что гордость Тодзи Зенина осталась на родине.  Здесь живет лишь оболочка, того кто чуть не положил собственный род к ногам богов.  Поэтому играет на все ставки и вклады.  Она увозит от сюда самый священный приз.  Долго хранимый и оберегаемый.  — Надеюсь это наша последняя встреча, Тодзи-кун  Отец с сыном не прощаются лишь соприкасаются руками, когда мужчина помогает отпрыску забраться в телегу.  Они смотрят друг другу в глаза пару секунд.  Ищут ответы.  И по итогу остаются пусты.  Тонкие мужские губы плотно сжаты, уродуя в уголке старый, затянувшийся шрам.  Глаза потухли мгновенно стоило деревянной двери захлопнутся, а запряженной лошади двинутся в путь.  Маленький мальчик, что вырос в прибрежном городке с вечно неспокойными водами и неприветливыми людьми уезжал в неизвестную черноту.  Вопрос, а что ждет его дальше остается в голове зажженным на снегу костром.