Другой мир.

Голова просто раскалывалась, и я издала немой стон, полный боли. Я заставила себя открыть глаза. Мир плыл, расплывался, потом медленно собрался в размытую картинку. Над головой — белый потолок больничной палаты, но не тот, стерильный и ровный, что я помнила. На нём зияли трещины, похожие на чёрные молнии, а в одном месте облупилась штукатурка, обнажив ржавую арматуру. Я моргнула, пытаясь прочистить взгляд, и медленно, преодолевая тошноту и головокружение, приподнялась на локтях. Кушетка, на которой я лежала, была жёсткой, обитый кожзамом матрац скрипел при каждом движении. Я всё ещё была в больнице «Гленвилл», но это была её тёмная, искажённая копия. Освещение больше не было ярким и безжалостным: несколько ламп в потолочных панелях погасли, другие мигали с неровным, судорожным интервалом, отбрасывая на стены пульсирующие, прыгающие тени. В воздухе висела странная смесь запахов: пыли, окислившегося металла, чего-то сладковато-приторного и… подгоревшей проводки. Я огляделась. Комната, похожая на приёмный покой или кабинет, была разгромлена. Бумаги — истории болезней, бланки, протоколы — не просто валялись на полу, а были разорваны в клочья, кто-то явно топтал их. Стеклянные шкафчики вывернуты, их содержимое — инструменты, перевязочный материал — рассыпано. Посреди комнаты, как поверженный металлический зверь, лежала на боку инвалидная коляска, её колесо беспомощно торчало вверх. Другая была вмята в стену, оставив в гипсокартоне глубокую вмятину. Молчание было неполным. Где-то в самой дали здания, за множеством стен, слышалось монотонное, мерзкое хлюпанье — будто протекала труба или вода капала в лужу с высоты. Но ни голосов, ни шагов. Только это тиканье разрухи. Холодный комок страха медленно пополз из желудка к горлу. Первая ясная мысль была простой и чёткой, как этот самый холод: «Где папа? И… где они? Уроды». Я аккуратно слезла с кушетки и неторопливо подошла к выбитой двери, выглянув в коридор. В коридоре было разбито несколько ламп, осколки были раскиданы по полу. Некоторые хаотично мигали, придавая больнице жуткий вид. Я пошла по коридору в надежде кого-то найти. Каждый шаг отдавался в тишине пугающим эхом. Мои кеды осторожно обходили сломанные и разбросанные предметы: осколки стекла, искорёженные металлические подставки для капельниц, клочья окровавленной одежды и перевёрнутые тележки с медикаментами. Воздух был густым и спёртым, с явным привкусом пыли, тления и чего-то медного — запах крови, который уже впитался в штукатурку. Местами было откровенно грязно. Из вентиляционной решётки на стене сочилась чёрная, вязкая жижа, больше похожая на патоку или разложившуюся органику. Она медленно растекалась по шершавой поверхности плитки причудливыми ручейками, плавно перетекая на пол, где сливалась с тёмными, уже засохшими пятнами. Я переступала через эти лужицы, и желудок сжимался от тошноты. Свет мигающих ламп бросал на стены и эту грязь пульсирующие, неверные тени, из-за чего она казалась живой, шевелящейся. «Господи, хоть бы это был сон. Я сейчас проснусь в своей постели, и папочка принесёт мне горячий какао, а мамочка поправит одеяло». Мысль была такой яркой, такой отчаянно желанной, что на мгновение я почти поверила в неё. Но реальность возвращалась пульсирующей болью. Моё сердце колотилось с такой силой, что его гулкие удары не просто отдавались в ушах — они заглушали все остальные звуки, превращаясь в монотонный, панический бой барабанов. Пульсация раскатывалась волнами от висков к затылку, затем спускалась по позвоночнику и переходила в самые кончики пальцев, заставляя их слегка подрагивать. А висок, куда пришёлся тот тупой, страшный удар от Одноглазого, горел огнём. Боль была острой и глубокой, будто под кожу действительно вонзили сотни раскалённых игл, и кто-то теперь методично проворачивал их, разрывая ткани. Сзади, прямо за поворотом, послышался короткий, негромкий шорох — будто по полу протащили мешок. Я рефлекторно, резко повернулась, сердце уйдя в пятки. Пусто. Только длинный, тёмный провал коридора, слегка освещённый редкими, судорожно мигающими лампами. Тени колыхались, принимая угрожающие очертания. — Кто это? — В ответ — тишина. Мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. Я вглядывалась в пустоту, пытаясь найти нарушителя тишины. Ничего не обнаружив, я выдохнула. «Показалось. Надо идти дальше», — попыталась убедить себя я, делая глубокий, дрожащий выдох. Но едва я собралась с духом и вернулась в прежнее положение, чтобы продолжить путь, как воздух передо мной сдвинулся. Не более чем в десяти шагах материализовалась фигура. Высокая, мощная, с широкими плечами, которые почти заполонили собой узкий проход. А за ней, будто вырастая из самой темноты, возникли ещё две. Моё сердце сжалось ледяной глыбой, а дыхание замерло, застряв где-то в горле. Глаза я побоялась поднять выше их груди, но в этом и не было нужды — я уже знала, чьи это очертания. Узнала по тяжёлой, давящей ауре, по запаху крови и дикости, который теперь витал в воздухе. Мужская рука потянулась к моему лицу и, грубо взяв за щёки, приподняла его. Наши глаза встретились. Я посмотрела на остальных двоих рядом. По обе стороны стояли младший и средний Хиллигер. Трёхпалый засмеялся, а Одноглазый ухмыльнулся. В его руке что-то блеснуло, это был... «Топор..?» Топор с капельками бордовой и мутной крови. Они казались жирными и липкими. Вся моя храбрость испарилась. В голове, вытесняя все мысли, застряла лишь одна, короткая и ясная фраза, бившаяся в такт сердцу: «Они меня убьют!» Адреналин ударил в кровь сладковатой горечью. Я рванулась, выкручиваясь из цепкого, как капкан, хвата Хиллигера-старшего. Моё движение было отчаянным, нерасчётливым, на грани рефлекса. Я ринулась бежать обратно по коридору, не думая, не видя, куда бегу. Ноги сами несли меня, спотыкаясь о хлам, в сторону от этого кошмара. Я не знала, куда приведёт этот путь. Не знала, есть ли у него конец. Но в мозгу, отключённом от всего, кроме базового инстинкта, горела единственная цель — выжить. Просто выжить любой ценой. Пилозубый не бросился в погоню сразу. Он остался стоять, наблюдая, как стройная, почти невесомая фигурка девочки удаляется, мелькая в пятнистом свете. Он дал ей фору — пару долгих секунд, в течение которых лишь слегка поворачивал голову, провожая её взглядом. Потом, неспешно, кивнул братьям. Это был не приказ, а скорее сигнал к началу игры. Губы младшего братца, Трёхпалого, медленно расплылись в злой, неторопливой усмешке, обнажив мелкие, острые зубы. Его глаза, обычно мутные, сверкнули озорным, живым огоньком азарта. Он не побежал, а лишь ускорил шаг, двигаясь с странной, кошачьей грацией. Для него это была маленькая, увлекательная игра, долгожданное развлечение после скуки заточения, и он намеревался наиграться вдоволь, растягивая удовольствие. Его майка, когда-то светлая, теперь была покрыта пятнами непонятного происхождения — бурыми, ржавыми, зеленоватыми. Такие же, не менее грязные, больничные штаны болтались на его худых бёдрах. Рот и руки были испачканы запёкшейся кровью, которая местами уже отслаивалась тёмными корочками. И, как жуткий нервный тик, он продолжал грызть свою собственную, изуродованную руку с тремя пальцами, будто это была не плоть, а кусок беспокойной жвачки. Одноглазый же, в отличие от брата, зловеще засмеялся — низко, хрипло, с неприятной горловой ноткой. Топор в его руке он легко перевернул, и лезвие сверкнуло тем же недобрым, холодным светом, что и его единственный глаз, лишённый ресниц. Девчушка, промелькнувшая в конце коридора, была для них не человеком, а объектом: прекрасной, живой игрушкой для охоты или же — что было равнозначно в их мире — великолепным, свежим обедом. Средний брат был сильно испачкан кровью. Его белая футболка и рубашка без рукавов, надетая поверх, были местами пыльными и запачканы. Волосы, падавшие на глаза, слиплись из-за крови, а лицо было в небольших свежих шрамах. Старший, Пилозубый, двинулся последним. Его шаги были не быстрыми, но тяжёлыми и неумолимыми, каждый шаг отдавался глухим стуком. Он шёл, не глядя под ноги, а вслушиваясь в пространство вокруг — в каждый скрич, в каждый отдалённый звук, в тишину, которая могла быть обманчива. Его тёмные, спутанные волосы торчали в разные стороны. Каждая мышца на его длинных руках была напряжена, жилы выступили на сжатых кулаках с крупными, костлявыми ладонями. Всё его тело, от широкой спины до сведённых лопаток, излучало готовую к взрыву мощь. Острые, торчащие вперёд зубы, из-за которых он и получил своё прозвище, были испачканы той же тёмной, запёкшейся кровью, что и его ладони. Братья двинулись не спеша, методично, словно заводные игрушки, заведённые на поиск. Они бодро, почти весело ходили по опустевшим коридорам больницы, распахивая двери, переворачивая уцелевшую мебель, в то время как я, замирая от ужаса, металась в поисках спасения. Было безумно, до тошноты страшно. Всё превратилось в гигантскую, извращённую игру «Кошки-мышки». Только я была той самой несчастной мышкой, а голодные, терпеливые коты уже вышли на охоту. Смешно? Если бы не хотелось плакать. В какой-то момент, когда их голоса стали доноситься из соседнего крыла, я юркнула в небольшое помещение — сестринский пост. Я нырнула за большой, L-образный стол администратора, заваленный бумагами, опрокинутыми мониторами и разбитыми кружками. Прижалась к холодной стене, поджав ноги, и затаила дыхание, с иррациональной, слабой надеждой, что меня никто из этих уродов не найдёт. Я слышала их. Истеричный, прерывистый смех Трёхпалого, больше похожий на лай, и низкое, хриплое мычание-смех Одноглазого. Слышала их шаги — тяжёлые, несуетливые, методично обшаривающие каждый угол. А ещё — мерзкий, леденящий душу звук. Это был металл, волочащийся по штукатурке стен или железным поручням. Скр-р-р-р... скри-и-п... Похоже, Одноглазый намеренно водил лезвием топора по поверхностям, чтобы его скрежет, этот предсмертный скрип, раздавался по всей больнице, нагоняя ужас и сбивая с толку. Я замерла, превратившись в комок дрожащего страха, когда эти звуки начали приближаться. Шаги стали отчётливыми, тяжёлыми — они уже были в этом коридоре. Голоса, отдельные хриплые слоги и тот самый смех, теперь звучали буквально в паре метров от запертой двери поста. Истеричный визг Трёхпалого и хриплое бормотание Одноглазого заполнили пространство, где я сидела, прижавшись лбом к коленям. «Нет, нет. Пожалуйста, прошу вас!» — бессвязно молилась я про себя, обращаясь ко всем богам, о которых когда-либо слышала. Я умоляла их остаться незамеченной, умоляла оставить меня в покое, умоляла о чуде, которое позволило бы мне просто уйти отсюда живой. Но чудес не было. Прошла одна долгая, тягучая секунда. Другая. И вдруг из-под стола, со стороны прохода, в полумраке мелькнуло движение. Худые, но невероятно сильные, жилистые руки, испачканные грязью, впились мне в щиколотки. Хватка была железной, болезненной. Не дав опомниться, мальчик резко дёрнул на себя. Я вскрикнула от неожиданности и боли, бессильно скользя по линолеуму, цепляясь руками за ножки стула, который с грохотом упал на бок. Через секунду мир перевернулся. Я оказалась на спине, а надо мной, перегородив свет мигающей лампы, стоял, слегка раскачиваясь, Трёхпалый. Он наклонился, и наши лица оказались опасно близко — так близко, что я смогла почувствовать его запах. От него пахло едким потом, свежей кровью и чем-то ещё... странно родным, успокаивающим. Чем-то приятным и древесным, как старый шкаф или смола, — этот контрастный, сбивающий с толку аромат, скрывавшийся под вонью убийства. Несмотря на то, что он, судя по лицу, был не намного старше меня, в его сгорбленной позе, в напряжённых мышцах рук чувствовалась взрослая, грубая сила. Достав меня, как трофей, он безумно, до ушей улыбнулся, обнажив все свои неровные зубы, и повернул голову к дверному проёму, где уже маячили две другие тени. Два крупных тела вошли в пост, и без лишних слов, молча, с отлаженными движениями, подошли ко мне. Охватив за подмышки, они легко оторвали меня от пола и понесли прочь из укрытия, как кульк с вещами. — Отпустите! Нет! Я не пойду с вами! — закричала я, брыкаясь и пытаясь выскользнуть. Мои удары по их бокам и ногам были жалкими, словно удары котёнка. Я думала, что это хоть как-то их остановит, замедлит, но нет. Напрасно. От собственной слабости, от понимания приближающейся и теперь уже неизбежной смерти, в глазах выступила предательская влага. Слёзы застилали коридор, превращая мигающие огни в расплывчатые разноцветные пятна. Спустя время меня принесли в одну из палат для пациентов. Одноглазый и Пилозубый кинули меня на одну из кроватей. Из-за жёсткого матраса падать было неприятно, и я больно ударилась бёдрами. Они стояли надо мной ещё пару минут, разглядывая и обдумывая дальнейшие действия. Однако Пилозубый что-то рычал... или мычал Трёхпалому, а затем жестом позвал за собой Одноглазого. В последний раз посмотрев на меня, он пошёл за братом. Вдвоём они вышли из палаты, оставив меня с Трёхпалым. Я сжалась в углу, прижав коленки к груди, и пристально смотрела на младшего Хиллигера. Тот, в свою очередь, пялился на меня в ответ, будто изучая. — В-вы меня убьёте? — Всхлипнув, я спросила. Трёхпалый цокнул языком и закатил глаза, типа: «Ещё банальнее не могла спросить?». Он сел на кровать, которая слегка прогнулась. Трёхпалый подполз ко мне ближе, так что наши лица сблизились. Его глаза хаотично бегали по моему лицу: сначала по волосам, потом по глазам, губам, шее. Меня это смутило, ведь никто так открыто меня еще не рассматривал. Затем я почувствовала его холодную руку у меня на шее. Он едва сжал её. Я пискнула. Ему, кажется, понравилась моя реакция, поэтому парень сделал это ещё раз, но уже грубее. Он взял меня за лодыжки и потянул на себя. Я легла на спину. Он не переставал смотреть на меня с любопытством в глазах, его руки ощупывали моё тело. Иногда я слышала удивлённое мычание, которое доносилось от него. Затем его сухие и грязные ладони нагло залезли мне под свитер, он коснулся моей маленькой, но округлившейся груди. Я возмутилась от такой наглости. — Эй! Нельзя туда трогать! — Я оттолкнула его руки, но Трёхпалого позабавила такая реакция, и парень-людоед снова это сделал. Я дралась, не давая себя дальше трогать, но после жалких попыток защитить себя я сдалась. Лежала и смотрела на потолок, ощущая, как руки парня трогают каждый участок моего тела. Но его руки зашли слишком далеко. Я почувствовала, как его рука коснулась интимной зоны. Я вскочила и села на кровать. Парень сидел у меня на коленях и удивлённо уставился. — Нельзя! Слышишь? — Словно маленькому ребёнку, говоря это, я тыкала ему в грудь указательным пальцем. Брови Трёхпалого нахмурились, он толкнул меня обратно на кровать и стал расстёгивать ширинку моих джинс. Я сопротивлялась — он рычал. Стянув мои джинсы с бёдер до уровня чуть выше колен, он остановился. Его взгляд остановился на моих хлопковых трусиках; нежно-розовая ткань облегала мои бёдра. Его прикосновения перестали быть просто грубым и бесцеремонным осмотром. Они стали целенаправленными. Когда его грязные, с обломанными ногтями пальцы нажали на самую сокровенную часть меня поверх тонкой хлопковой ткани, моё тело отозвалось прежде разума. Это был не просто испуг. Это было резкое, электрическое сокращение всех мышц внизу живота, волна тепла, мгновенная и предательская. Я застыла, потрясённая собственной реакцией. «Нет, Элис. Это неправильно. Он чудовище. Он убил папу...» — панично застучало в висках. Но тело, запутавшееся в коктейне из страха, адреналина и шока, будто вышло из-под контроля. Там, где секунду назад была только паника, теперь пульсировала нарастающая, тягучая теплота. Его движения были неумелыми, даже примитивными — просто давление и трение. Но этого оказалось достаточно. Я открыла глаза (не помнила, когда закрыла) и встретилась с его взглядом. Он смотрел на моё лицо с таким животным, не отягощённым моралью любопытством, будто разглядывал сложный механизм. Его глаза, обычно дикие и расфокусированные, сейчас были пристальными. Он изучал каждую мою гримасу, каждое подрагивание века, каждый прерывистый вдох. Он экспериментировал, и я была его объектом. И в этом взгляде не было ни злобы, ни даже привычной для него жестокой игры. Было чистое, почти детское удивление от открытия: «А что будет, если сделать так?» И тогда во мне что-то надломилось. Не сопротивление, а какая-то внутренняя плотина. Усталость, абсолютная потеря контроля над всем в жизни, отчаянная нужда хоть в каком-то чувстве, кроме всепоглощающего страха и горя… Всё это слилось в один тихий, хриплый выдох: — Плевать… Он не понял слова, но уловил изменение — расслабление мышц, призывный тон. Его брови поползли вверх. «О чём ты?» — спрашивал его немой взгляд. Я не стала объяснять. Объяснять было бы безумием. Вместо этого я, всё ещё глотая комок в горле, слабо улыбнулась. Это была не счастливая улыбка, а улыбка капитуляции, растворения в абсурде момента. — Продолжай… — прошептала я, и голос звучал чужим. — Только теперь… води пальцами. Вверх-вниз. Я сама указала ему путь. И он, этот дикарь, людоед с руками в крови, послушно изменил хаотичное давление на ритмичные движения. Грубые, неловкие, слишком прямолинейные. Но чертовски эффективные. Я снова откинула голову, уставившись в потолок с тем же узором трещин. Слёзы, которые стояли в глазах от боли и потери, теперь потекли от странной, извращённой смеси наслаждения и самоотвращения. Я кусала губу до крови, чтобы не издать звук, впивалась пальцами в колючую ткань матраца, чувствуя, как внутри всё натягивается, как тетива, и мир сужается до этой одной точки тепла, трения и пульсации в висках. А он всё смотрел. И в этот момент я поняла, что он для меня страшнее, чем Одноглазый с топором. Потому что топор может только убить. А Трёхпалый, сам того не ведая, заставил захотеть. И в этом было самое большое падение. Когда финал наступил, это была не вспышка, а обвал — тихий, глубокий, оставляющий после себя не облегчение, а пустоту, густо замешанную на стыде. Я лежала, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер растекается липкая влага, и смотрела на его торжествующе-любопытную рожу. Мысль пришла отдельно, холодная и отстранённая: «Даже деформированное лицо его не кажется теперь таким уж страшным. И это — самое страшное из всего». И тут, как по злому расчету режиссёра, в дверях возникли силуэты двух других братьев. Они вошли неспешно, оценивающе. И их усмешки, когда они увидели состояние моей одежды и, должно быть, всё ещё заплаканное, разгорячённое лицо, были не просто злыми. Они были знающими. Они понимали, что только что произошло, лучше, чем я сама. И в этой тишине, пока я с дрожащими руками застёгивала джинсы под их тяжёлыми, говорящими взглядами, стыд достиг такой силы, что хотелось не кричать, а просто исчезнуть, рассыпаться в пыль, которой было так много полу этой проклятой больницы. Мне было неловко от этой напряжённой тишины и атмосферы вокруг нас. — Как вы выбрались из камеры? У вас был какой-то спрятанный предмет? Ключ или... не знаю даже, может... — я ахнула, догадываясь. — Невидимка! У доктора Анн была невидимка в волосах, а когда её схватил один из пациентов, то она исчезла. Младший из Хиллигеров кивнул, а затем рассмеялся своим смехом. — А вы и правда умны, как говорил папа, — меня осенило. «Папа». — Где мой папа? Что вы с ним сделали? — Злой оскал появился у всех троих, взгляд стал диким. Ответ был понятен. «Убили...» Я села на кровать, слёзы начали наворачиваться на глаза. В голове были самые счастливые моменты. По обе стороны прогнулась кровать: Одноглазый и Пилозубый сели рядом со мной. Я всхлипнула и прошептала: — За что? Уткнувшись лицом в грудь Пилозубого, я почувствовала, как он кладёт руку мне на голову и начинает грубо гладить её, как щенка. Я была в отключке в то время, когда в больнице творился полный хаос. Десятки больных людей были выпущены братьями Хиллигер. Дети, появившиеся в следствие инцеста, превратили Гленвилл в кровавое месиво. Эти дети изрубили всех охранников, пациентов и санитаров в мясной фарш. Было страшно с ними находиться, но кроме них у меня никого не осталось. Разве что мама... Интересно, она начала меня искать? Переживает ли она за меня сейчас? В голове было много вопросов, но ответов было очень-очень мало. Голова шла кругом от последних событий за эти дни. Я потеряла самого близкого и родного мне человека. Папа. Я нахожусь с его пациентами и плачу им в грудь, получая мимолётную заботу и ласку от «людей», которые убили частичку моей семьи. Как же мне противно от себя... Теперь я тут, теперь я их заложница...