Мне не нужна твоя дружба

"не друг" От этого царапает сердце, закладывает уши и морозит. Не так Майк представлял их следующий диалог. Он опять не смог ничего исправить, но это не было его виной. Это просто... Ошибка? Недоразумение? Хотя, скорее, страшная смертельная болезнь, лекарство от которой он не в силах изобрести. Но теперь, на удивление, в Майке просыпается надежда на хотя бы правду – он собирается позориться до самого конца, пока ему не объяснят нормальную причину всего этого. Он заслуживает знать. Если им предстоит самый последний диалог, он должен быть хотя бы честным. Они снова не видятся и не разговаривают, но для Уиллера работа теперь становится не просто выполнением обязанностей, а рождением плана. Уж наверняка кто-то из кампуса знает точно, где сейчас работает Уилл, и, возможно, даже получится узнать его график. И он оказывается прав. Это занимает время, приличное количество времени, ведь прошла уже большая половина августа, но... Толстушка Милли Хардстоун. Его ключ от всех замков. Она уезжала на каникулы, но наконец вернулась, и она знает всё и про всех. Майку достаточно пяти минут, хитрой улыбки и бесплатного карамельного сиропа, чтобы с удивлением узнать, что никто из них не сменил работу на лето – оба просто увеличили длительность смен. Всё это время они находились в одном блядском кампусе, иногда даже в одно время, пусть и с разных его сторон. И это так глупо и шокирующе одновременно, что Майк с облегчением хихикает и подмигивает девушке – остался лишь один момент, который он хотел бы выяснить. И когда упоминается, что Хардстоун знает всё и про всех, это означает буквально то, что подразумевает. Кёртис Уайт. Да, высокий блондин, смазливый, крепкий. Который перевёлся в прошлом мае. И который уж точно, нет-нет, это стопроцентная информация, никогда не водил дружбу с Уиллом Байерсом, а когда Милли рассказывает сплетни, этому можно доверять. – А что? Тоже запал на красавчика и всё ещё забыть его не можешь? – шутит девушка. – Ага, конечно. Нет, на Уилла давно запал, а что, не заметно? – в такой же манере отвечает правду Уиллер. – Майкл, ты как всегда! – хихикает Хардстоун, очевидно не вписывая это в список своих сплетен, – а про Байерса почему спрашиваешь? Вы же живёте вместе, или за лето появились новые подробности, о которых я по величайшему недоразумению ещё не знаю? – Любовная ссора, – Уиллер игриво прикусывает губу и хихикает. – Ма-айкл! Ладно, не буду пытать тебя сегодня. Спасибо за сиропчик, пупсик, захочешь ещё что-то узнать – отплатишь шоколадным печеньем! Пупсик с улыбкой кивает, в мыслях уже делая декаф.

***

– Что тебе нужно здесь, Майкл? – Уилл даже не поднимает глаза на кудрявого, но не может больше игнорировать его присутствие. Всё-таки, он здесь работает, и десятиминутное игнорирование не идёт в копилочку рабочих заслуг, – тут нет Ремарка и, вообще-то, библиотека закрывается для посетителей ровно в десять. – Да я просто... Шёл мимо, – врёт Уиллер, слегка пугаясь чужого безжизненного тона. Между прочим, он обошёл половину кампуса, а их дом находится совсем в другом направлении. Трясёт головой из стороны в сторону, мнется на месте и неловко ставит на стойку бумажный стаканчик, – вру. Я сварил перед закрытием. Без кофеина. – У тебя завтра смена. Ты устал. Иди домой. Майк вздрагивает. Откуда Уилл вообще об этом знает? – Она будет вечером. Уилл, я лишь хотел поговорить. Нормально поговорить. Я скучаю по тебе. Я... – Мне не нужна твоя дружба, – сухо обрывает парень. И это правда. Дружить с тем, кого безответно любишь, уже слишком невыносимо. Как и жить с ним, но можно ведь притвориться и запереться в своей комнате, как он делал всегда. – А что делать мне, если мне нужна твоя дружба? Наша дружба? Байерс наконец поднимает глаза. – Я не знаю. Это вопрос не ко мне. Ты что-нибудь придумаешь. Ты всегда что-нибудь придумывал, – и это не укор, не обида, но колет в самое больное место. Дастин. Лукас. Оди. Занятая Джойс линия телефона в Калифорнии. Он ведь правда всегда что-то придумывал. – Мы теперь разъедемся?.. – это мучает его слишком давно. – Если хочешь. – Ты знаешь, что не хочу. – Тогда не разъедемся, – делает логичный вывод Уилл, снова утыкаясь взглядом в столешницу. Не говорит Майку, что дело лишь в его финансовых возможностях – так бы разбежались месяцами ранее. Повисает молчание. Майк тихо отстукивает пальцами по стойке ритм и продолжает пялиться на парня, пока тот не выдерживает, – ты что-то ещё хотел узнать? – Нет, нет. Просто хочу, чтобы ты знал, что ты мне очень дорог... – ...дорог как друг, да, я знаю, я твой лучший друг, и это так круто, что я сейчас обоссусь от счастья от этой информации, – опять, но теперь очень грубо перебивает Уилл, – и поскольку я тебе так дорог и всё такое, я должен снова засунуть куда поглубже свои чувства и притвориться, что всё прекрасно, чтобы не разрушать нашу священную дружбу, так ты считаешь? – Зачем притворяться? Мы могли бы поговорить о том, что ты чувствуешь, – Майка ранит этот обиженный тон, но он продолжает. – Я говорил сотню раз. Много лет. Да, я не говорил прямо, но... Нужно быть слепым идиотом, чтобы этого не заметить, или полным мудаком, чтобы делать вид, что этого нет. – О чем ты? – оторопело отвечает младший. – Ты из всего разнообразия или из последнего спрашиваешь? Твой день рождения. Мой подарок. Ты видел поляризационную плёнку, которую я вытащил из калькулятора? – Ты о том прямоугольнике, что был приклеен сзади? Уилл вздыхает со злостью и отчаянием. – Ты слепой идиот, Майкл Уиллер. Ты не был обязан разгадывать мой глупый шифр, но твой поступок говорит без слов. Я больше не хочу твоего безучастия. Уходи. – Но как я должен был догадаться? Ты не оставил мне инструкций! – это очередное оправдание ломает Уилла, и он заходится в нервном смехе, который заканчивается так же резко, как начинается. – Инструкций? Вся моя жизнь с тобой это сплошная инструкция, только вот ты никогда не пытался её читать. Ты изучаешь литературу и так тонко находишь подтексты между строк, что поразительно, как сильно ты противишься использовать это в реальной жизни. Ты изучаешь историю, но та война, которая идёт прямо перед твоим носом, для тебя невидима. Если бы я был тебе так важен, как ты меня убеждаешь, ты бы узнал. Если бы я был тебе так важен, как ты меня убеждаешь, ты бы не забыл о том, как поцеловал меня перед тем, как я уехал в Калифорнию, а потом год не писал, а потом делал вид, что ничего не было, – Майк смотрит на него с животным ужасом медленного осознания, – я уже всё тебе сказал, мне не нужна твоя дружба. Убирайся отсюда. И больше не приходи. – Хорошо, я уйду, но только после того, как ты скажешь, что мне делать с плёнкой, – голос Майка становится хриплым, а слова еле слышными. Уилл облизывает сухие губы, прокручивает в голове мысли и медленно и тихо отвечает: – Всё это у тебя в голове. Мистер Кларк. Майк со всех ног выбегает из библиотеки искусств. Байерс тяжело вздыхает и закрывает ладонями лицо. Кофе без кофеина остывает на стойке. Наверное, всё же придётся разъехаться.

***

Уиллер бежит так, будто может опоздать. Будто картину с его стены украдёт соседка с первого этажа их дома, которая с неделю назад вернулась из родного города с летних каникул. Будто задержка будет для него смертельна. Но когда он врывается в комнату, рисунок всё так же висит над кроватью, а плёнка всё так же лежит на столе. Майк снимает рисунок и расправляет по столу, включает настольную лампу, прикладывает прямоугольник и... Ничего. Абсолютно никаких изменений. Это ожидаемо. Но теперь Уиллер знает, что это не повод сдаваться. Он точно уверен, что здесь всё-таки есть какое-то послание, что Уилл не сокрушался бы так, не будь в этом подарке чего-то безумно важного. Стоп. Плёнка из жидкокристаллического калькулятора. Теперь у него точно сложилось два плюс два. Слава богу, не придётся звонить Дастину, а то Майк бы не вынес разбор полётов за это дорогое удовольствие – Хендерсон явно не упустит шанса узнать, зачем Майку в ночи резко понадобилась эта информация, и не упустит шанса надавать советов и метафорических пощёчин. "Поляризационной плёнке нужен поляризованный свет" – что-то такое он слышал из комнаты Нэнси ещё до того, как съехал, хотя тогда ещё не понимал, о чем идёт речь. Если бы он знал, насколько важную роль эта информация сыграет в его жизни, то точно бы вломился к сестре и расспросил Джонатана обо всём, что тот знает. Но теперь слова мистера Кларка, годами заглушенные литературой и историей, начинают заполнять его мысли. Поляризованный свет. Что он знает о этом? Свет, отражённый от диэлектрической поверхности, становится частично линейно-поляризованным. Отражение. Отражение! Майк мечется по комнате пару минут, пока где-то под кроватью не находится глянцевый журнал, который он даже не читал, – подарок от какой-то девочки с длинным странным именем. И пусть кудрявый не помнит, как её звали, но сейчас он ей ужасно благодарен. Плюхается на стул, направляет свет настольной лампы на глянец и, наконец, ловит отражение на полупрозрачном прямоугольнике. Всё ещё ничего. Уиллер второй рукой, не занятой журналом, аккуратно и медленно поворачивает плёнку, и... Замирает на месте. Тёмно-фиолетовый фон становится почти чёрным, и из-под него вылезают блестящие маленькие слова: "will u be my lover" Майк судорожно двигает плёнку на другой кусок картины, опять поворачивает: "love you love you love you" Снова двигает. И ещё. Этим заполнен весь фон. Журнал выпадает из его руки. Послание пропадает с листа, но не из памяти Майка. Как же он облажался.

***

Когда Уилл возвращается домой ближе к утру, он готов к любой картине: пустой квартире, гневу, отвращению, обиде, или банально к тому, что Уиллер не догадается и сдастся. Но он не готов к тому, что Майк обессиленно сидит на их кухне-гостиной под тусклой лампой, зарёванный, с взлохмаченными волосами, и перебирает в руках тёмный полупрозрачный прямоугольник. Он не заговаривает со старшим, когда замечает его, лишь пялится с невыразимой тоской. И Байерс впервые за месяцы не идёт в свою комнату, не закрывается там – он садится на соседний стул и внимательно разглядывает Майка. Тот не решается заговорить первым: прокручивает плёнку меж пальцев, прерывисто дышит и старается не разреветься снова. – Ты увидел, да? Догадался? – Уилл прерывает молчание. Кудрявый кивает и громко прочищает горло, – ну... Эм... Что... Что скажешь? Вот и всё. Маска слетела. Уилл так ждал момента, когда это открытие произойдёт, но не думал, что это окажется такой чёртовой пыткой. Майк, плачущий перед ним из-за сопливого признания в любви – это просто отвратительно. И отвратительны не мужские слёзы, а эта дурацкая ситуация, мерзкая упёртость Байерса и его поведение последние несколько месяцев. Это ведь он довёл Уиллера до такого состояния, терзал молчанием и мучал детской обидой – он один и никто более. Да, Уиллу ужасно больно от всей их недосказанности и громогласного амплуа дружбы, но он ведь никогда не задумывался о том, что кудрявый может настолько переживать их разрозненность. Что для него Уилл – это не просто детская привычка, которую можно со временем перерасти. – Я так понимаю, момент, как всегда, упущен, – хрипло отвечает Майк. – Момент чего? Двухминутное ожидание, пока Уиллер подберёт слова. – Ты... Ты любишь меня?.. – вопросом на вопрос, но если не узнать этого прямо сейчас, то Майка придавит так, что он не сможет больше разговаривать. Байерс взрывается. Невозможно сидеть с такой кислой миной, ничего не поняв. Это уму непостижимо. – Ты, блять, издеваешься надо мной? Это серьёзный вопрос? Если да, то ты просто кусок дерьма, Уиллер! – Прости, я имел ввиду... Это, типа... Актуально?.. – Майк горбится от чужого крика и дрожащей рукой кладёт плёнку на кухонный стол. – К сожалению, – выплевывает Уилл, и мгновенно жалеет о своём тоне, потому что кудрявый перед ним заходится в истерическом рыдании. Байерс подскакивает к парню, вставая на колени, и одну ладонь кладёт на худое бедро, успокаивающе поглаживая, а другую на щеку. Как будто он животное, и это чёртов инстинкт, – блять, извини, пожалуйста, прости, я не знал, мне жаль, – лепечет он, и вся злость и обида, копившаяся годами, будто испаряется. Майк перед ним обнажен душой, и это так интимно, что Уиллу не хочется думать о том, что в моменты его приступов они менялись ролями. – Я так жалок, – слова едва можно понять, потому что они постоянно прерываются заиканием и плачем. Байерс только успевает вытереть чужие слезы, как новые создают на скулах мокрые дорожки, – столько лет... Я не понимаю, почему ты все ещё любишь меня? Я отвратительно вёл себя с тобой. Я... Действительно... Не читал эту инструкцию, я был слеп, и я не заслуживаю быть рядом с тобой! – Я не приз, чтобы меня заслуживать. Ты ведь знаешь, что я тоже та ещё... Поломанная игрушка. А ты всё-таки всегда был сердцем партии, а не её мозгом. Они сидят так ещё долго: сначала в шуме горя Уиллера, пока зеленоглазый продолжает успокаивать парня нежным шёпотом и поглаживаниями, а после в едком молчании, пока выжатый Майк стеклянными невидящими глазами смотрит куда-то перед собой, прежде чем прошептать: – Когда вы с Оди уехали тогда... Всё так сложно. Я очень сильно облажался, когда поцеловал тебя и исчез. Я просто... Я очень сильно испугался. Думал, что ты дашь мне знак, если это был не просто опыт для тебя, но ты не давал. И я подумал, что мы просто забудем об этом, чтобы не портить нашу дружбу. Мне так казалось. А когда ты рассказал, что тебе не нравятся девочки... Я подумал о том, как много времени было упущено, что если бы я сказал раньше, и почувствовал такую вину... Но было уже поздно; я так думал. Я... Я тоже люблю тебя, Уилл. Очень, очень тяжело объяснить, почему я не замечал очевидного. Я был ужасным парнем и другом. Ухает сердце и наворачиваются слёзы теперь уже у Байерса. Он медленно накрывает своими ладонями родные дрожащие руки и утыкается лбом в острые колени Уиллера. Это худшее признание из всех, которые он только прокручивал в своём воспаленном мозгу с детства. Но он отлично знает, настолько тяжело обычно даются Майку эти три слова. – Я не знаю, что мне теперь делать. Что нам теперь делать, – выдыхает старший. – Я тоже. Но, знаешь, было бы славно, если бы я сейчас лёг в постель, а завтра ты бы не запирался в своей комнате. – Да, извини, ты же так долго ждал меня, – Уилл поднимается с колен, чтобы дать Майку встать, но тот не отпускает его руки, – мы поговорим завтра, хорошо? Я клянусь. – Я верю тебе, просто... Как будто если я сейчас отпущу тебя, то ты исчезнешь, а я очнусь в Хоукинсе, и всё это окажется просто детским кошмаром, и... – Если ты очнешься в Хоукинсе, то скажи маленькому Уиллу, чтобы он ещё немного подождал, хорошо? Скажи ему, что всё в будет в порядке, – устало улыбается Байерс, и парень выпускает его ладони из своих и поднимается со стула. – Обязательно.