Мне не нужна твоя дружба

Майк просыпается, только когда полуденное апрельское солнце из-за покачивающихся тонких штор начинает открыто целовать его бледное лицо. Сегодня среда, но поскольку они должны были приехать сегодня поздно вечером, то оба отпрошены как с работы, так и с учёбы, хотя каникулы уже закончились. В доме стоит подозрительная тишина. Уиллер нехотя поднимается с кровати и потягивается с шумным вздохом. Дверь в его комнату приоткрыта, и из-за стены на полу отсвечивает кусок сине-жёлтой упаковочной бумаги. Уилл ведь вчера не успел подарить подарок, всё мялся, потом отсиживался в комнате на втором этаже, а потом... Может, это символ примирения? Он ведь вчера со зла и от усталости это всё наговорил, правда? Они же всё ещё лучшие друзья, ведь так? Майк быстрым шагом идёт к двери и поднимает с пола свёрток, улыбаясь. Картина? Это уже традиция. И он чертовски ждал. Небрежно разрывает обёртку, доставая свёрнутый лист, и разворачивает рисунок. Это... Вау. На рисунке изображён тепло улыбающийся, очень реалистичный Майк в тонах от тёмно-синего к розовому, в сияющих доспехах и с символом сердца на щите. Сердце партии. Полководец. Фон сзади тёмно-фиолетовый, и где-то справа, совсем в тени, в отсвете от мазков можно заметить лестницу. Кудрявый переворачивает листок с трепетом и надеждой увидеть сзади какое-то послание, но там лишь на скотч приклеен небольшой тёмный пластиковый прямоугольник. Никаких опознавательных знаков, никаких подписей, ничего. Майк осторожно отклеивает его, вертит полупрозрачную штуку в руках и с некоторым разочарованием приклеивает обратно. Кажется, Уилл просчитался – ведь Майк не его старший брат и, похоже, не знает, что такое поляризационная плёнка. Уиллер осторожно кладёт рисунок на свой стол и придавливает по углам художественными книгами, чтобы расправить. Эта красота должна висеть на стене над кроватью, посреди всех остальных рисунков, это точно. Выходит из своей комнаты и заглядывает в гостиную-кухню, надо поблагодарить его за столь изящное творчество! – пусто. Стучится в соседнюю комнату к старшему. Никто не отвечает. Ещё пара стуков, лёгкое нажатие на дверную ручку, и дверь послушно поддаётся. У Уилла, как всегда, прибрано и порядочно, даже кровать застелена, однако стул у письменного стола пустует. Майк медленно закрывает дверь, принимая решение в этот раз не нарушать личное пространство и не исследовать чужое убежище на предмет улик, и прислоняется к косяку спиной, задумываясь. На занятиях их не ждут. Смены в библиотеке искусств – вечерние и ночные. Круга общения среди студентов у Уилла, насколько известно кудрявому, нет, как и любимого места-укрытия в Шампейне. Кроме, возможно, блядского Кёртиса, живущего в блядском общежитии... Куда же исчез Уилл Байерс? Неужели он... Просто сбежал от Майка к варианту получше? В холодильнике лежит нетронутый контейнер с тортом.

***

У них с Майком не бытовая ссора, нет, это какое-то... Глубинное непонимание друг друга? Пожалуй. Это когда вы настолько далеки, что кажется, будто между вами пропасть, и сколько бы Уилл не выстраивал через неё мост своими словами, кудрявому просто недоступно понимание этих самых слов. Перед ним лежит открытая инструкция на английском, которую он всю жизнь так упорно отказывается читать. Естественно, ведь это не Хемингуэй и даже не Фицджеральд; инструкции к Байерсу нет в обязательной к прочтению университетской программе. Сегодня среда, а это значит, что в полдень начинается лекция об истории современного искусства, а позже до трех – лекция о теории цвета и композиции. В четыре работа, на которую он, вообще-то, не обязан идти, но на которую он определённо собирается явиться, а после... Уилл не хочет домой. И почему-то только сегодня он понимает, что всё о Майке, что он так бережно создавал годами – не более, чем иллюзия. Не иллюзия – это окончание университета в следующем году. Это студия живописи завтра. Это оплата квартиры в конце этого месяца. Это психотерапевт каждое третье воскресенье. А с Майком... "мы с тобой больше не говорим на одном языке" А разве когда-то говорили? Было столько планов, но через время после переезда в Шампейн Уилл просто... Замкнулся? Отдалился? Пожалуй, да. Он хотел обо всём рассказать здесь, но сначала это было не к месту, потом Майк назвал его лучшим другом на всю жизнь, а потом... Байерс искренне пытался держаться, но его хватило лишь на полтора года. Стало слишком тяжело приходить к нему на работу в кофейню кампуса и смотреть, как с ним флиртуют студентки, пока Уиллер делает другу бесплатный декаф. Слишком тяжело чувствовать на себе пристальный взгляд карих глаз вечером в библиотеке искусств – конечно, ты можешь без перерыва пялиться на других мужчин, когда ты гетеросексуален, и никто тебе и слова не скажет. И особенно тяжело, когда при разговоре эти глаза останавливаются на губах Уилла. Честно, хочется взять этого идиота за кудри и пару раз ударить об стену головой, чтобы он перестал так делать, говоря о дружбе. Или прижать его к той же стене и дать ему то, чего он хочет... Нет, он этого не хочет. Они ведь так и не поговорили о том, что произошло в тысяча девятьсот восемьдесят шестом. Все эти знаки и тонкие намеки сводят с ума, если придавать им значение. Ничего не становится ясно, как ясное небо после грозы. Они всё ещё лучшие друзья. Байерс тихо выбирается из своей комнаты и заглядывает к Майку – тот ещё спит, распластавшись на спине на кровати с голым торсом, лишь в сбившихся во сне на тазобедренные косточки адидас файрберд. Возможно, Уилл потом нарисует это чудесное зрелище по памяти. Это был бы славный реквием по разбитой надежде. Прошмыгивает мимо и наспех собирает сумку, а после прикрывает за собой входную дверь и чуть ли не бежит по предательски скрипящей лестнице вниз. Половину пути до кампуса Уилл продолжает нестись, как сумасшедший, как будто, если остановится, то Майк догонит его, и делает перерыв лишь тогда, когда начинает задыхаться. Это не выглядит как утренняя пробежка – это самое настоящее бегство. Потому что Байерс, к сожалению, помнит, что если перестать бежать, ты не всегда оказываешься у лестницы на старой кухне с Майком и недомытой посудой. Иногда ты остаёшься один на один с холодом, чужими мыслями и криками по ночам. Уилл снова со всех ног срывается к кампусу.

***

Последние полчаса Уиллер лежит на своей кровати ногами на подушке и смотрит в одну точку на потолке. По его пустому выражению лица можно бы было подумать, что в этой кудрявой головёшке ни единой мысли, но отнюдь, – поток размышлений не заканчивается ни на секунду. "Уилл расстроен? Его спокойное лицо во сне было красивым. Какая к черту разница, когда он плохо себя чувствует? Я нужен ему. Или он чётко дал понять, что я ему не нужен? Ему нужен другой? Может, всё-таки, жест примирения? А эта штука, которую он приклеил сзади, это что? Свет прикольно преломляет, если посмотреть через неё на окно, и что дальше? Что-то типа интересного дополнения?" Майк наконец прерывает гробовую тишину, с неприятным скрипом переворачивается на бок и достаёт из кармана штанов плёнку. В сотый раз вертит в руках, разглядывает, снова смотрит через неё на дневной свет. Поднимается, прикладывает к картине – никакого эффекта. Вздыхает и суёт обратно в карман, все с тем же скрипом принимая прежнее положение. "Я не хочу его терять. Нам надо поговорить. Хотя не знаю, о чём... Что я ему скажу? Точнее, что такого я могу сказать, чтобы это звучало не глупо и дружественно? Может, начать с шутки? Или забежать в кофейню за декафом? А может, купить букет? С Оди, вроде бы, получилось тогда. Стоп, стоп! Не глупо. И дружественно." Майк кривится, скрючивается, дотягиваясь до подушки пальцами, и накрывает ей лицо, глубоко вздыхая. Иногда ему кажется, что он сходит с ума, когда в мозг вклиниваются эти странные мысли. Они живут в нем даже в моменты отчаяния или страха – неуместные, некрасивые, невысказанные. Если бы ещё один маленький, совсем крохотный поцелуй мог бы ничего не испортить и хоть что-то исправить, он бы попытался снова. Только вот, кажется, в первый раз Майк уже всё испортил окончательно и бесповоротно – Уилл ведь так и не заводил об этом разговор, а они были юны и глупы, и... Каким же он был придурком. И, видимо, им же остался. Подушка перемещается ниже, и Уиллер крепко стискивает её в худых руках. Надо придумать, что сказать Уиллу, чтобы он перестал думать, что они говорят на разных языках. Ещё минуту мнет подушку, а после резко вскакивает и плюхается уже за свой письменный стол, хватая с края стола первую попавшуюся тетрадь, в которую вложена ручка. У него примерно семь часов, чтобы написать и выучить речь. И сделать сэндвичи с арахисовой пастой для Байерса, его любимые, в знак примирения. Да, именно так он и поступит.

***

Уилл возвращается домой в ночи, ужасно вымотанный эмоциональным напряжением и отсутствием сна, не считая той жалкой пары часов в машине по дороге домой. Он думал, что лекции и работа смогут его отвлечь, но всё, что говорил преподаватель, он и так знал, а в библиотеке искусств ещё никогда не ощущался такой сгусток тревоги, как сегодня. Чёрт, парень даже не мог рисовать – только бесконечно прокручивать в голове хаотично всплывающие воспоминания из разных периодов своей жизни и слова своего психотерапевта. Хотя он не может доверять ни тому, ни другому. Когда ему было тринадцать, доктор тоже очень много всего говорил, смутно помнится что-то про посттравматическое стрессовое расстройство, которое оказалось лишь возвращением Изнанки, но которое позже ему поставили снова; а воспоминания... Они улетучиваются при каждом приступе. В основном негативные, но иногда и хорошие, родные воспоминания. Иногда Уилл не может вспомнить лица матери и брата. Иногда, когда Майк упоминает что-то из их игр в подземелья и драконов, Байерс искренне не понимает, о чём тот говорит. И, конечно, Генри. Он знает, кто такой Генри Крилл, но лишь по рассказам. Он знает, что владел телекинезом, но лишь потому, что друзья иногда это упоминают. Если бы ему сказали, что на самом деле в двенадцать лет он пропал в лесу – возможно, Уилл бы даже поверил в это, и слова заменили бы настоящую память о тех ужасных вещах, которые с ним происходили. Но те воспоминания, которые никогда не уходят из его головы, они не о фактах, а об ощущениях, – панический страх, даже ужас, желание убежать и спрятаться и, конечно же, жуткий холод. И когда всё это сплетается вместе в реальной жизни, то клетка его разума захлопывается, и стены начинают дышать. Уилл возвращается домой в ночи. Майк ждёт его у двери, хотя ужасно хочет спать. Майк, вообще-то, последний час караулит и прислушивается, когда же начнёт знакомо скрипеть их лестница, но когда слышит заветные шаги, то сразу перемещается в гостиную, чтобы сделать вид, что он точно не маниакально ожидал Байерса, не может такого быть, ни за что. Неторопливо выходит из гостиной, опирается плечом на стену и наблюдает за тем, как Уилл молча расшнуровывает и снимает ботинки. Молча стягивает свитер. Молча идёт по направлению к своей комнате. И всё это – без единого взгляда на кудрявого, что, между прочем, до смерти обидно, тревожно и невыносимо, так что маска невозмутимости с Майка мигом слетает, как и забывается выученная вымученная речь. – Уилл, спасибо за– Дверь в чужую комнату тихо закрывается, а после слышен пронзительный щелчок замка. – ...картину, – парень быстро шмыгает прямо к двери и вдруг понимает, что Уилл остановился на месте и слушает его, и решает, что это шанс продолжить, – она очень красивая, как и все твои работы! Ты же знаешь, я люблю твои рисунки, и этот вышел, как всегда, очень удачным! Последние тщедушные надежды развеиваются, как прах по ветру. Шаги за дверью возобновляются, и Уиллер слышит, как друг начинает раскладывать по местам свои вещи. В чем он прогадал? – Я сделал сэндвичи с арахисовой пастой, они в холодильнике, поешь, пожалуйста, хорошо? И торта тебе оставил, – тихая возня за стеной не прекращается, – а где ты, кстати, был? На лекции, наверное, пошёл, да? – Байерс хлопает стопкой тетрадей о письменный стол, – хотя ты же был отпрошен... Или к Кёртису? Уильям опять затихает. Майк что, попал? Сердце сжимается. Он не знает, что парень в своей комнате сейчас хмурится в полном недоумении, потому что с Уайтом они за два года разговаривали не более дюжины раз, и данное предположение для него необычно, ведь Кёртис уже год как... – Я рад, если у тебя есть другие друзья, это круто, и если ты пошёл к Кёртису, то... Мне жаль, что я не могу дать тебе того, что может он. Мне очень жаль, что я плохой друг. А если ты всё-таки был на лекциях, тогда мне всё ещё жаль, что ты вынужден от меня убегать. Я не хотел этого. Извини, я сказал лишнего и был не прав. Я не могу понять тебя, как бы ни хотел. Никто не может. И как раньше уже не будет. Зря я наплел всей этой чуши. Всё такое же молчание и шуршание сумки. Майк начинает чувствовать стыд за свой нелепый монолог. – Пожалуйста, поговори со мной. Я виноват. Я не хочу, чтобы всё закончилось... Вот так... Безмолвно. Я этого не заслужил. Мы этого не заслужили, наша... Наша дружба этого не заслужила! – Уиллер садится у чужой комнаты и опирается лопатками на косяк, – я потерял Оди. Я не могу потерять и тебя. И я просижу тут всю ночь, если ты не поговоришь со мной! Ни слова в ответ. – Хотя бы что-то! Я прошу, скажи хоть что-то! Ни-че-го. Уиллер в ужасе понимает, что опять всё испортил. Всё совсем не по тексту, и зубы сжимаются от злости, ведь он исписывал этот блядский листок, зачеркивал фразы, подбирал нужные слова так долго и трепетно, а теперь... Это была трагичная феерия его отчаяния, в которой он по полной облажался. Майк сдаётся и сворачивается калачиком на полу, обнимая себя за плечи. Старший привычно копошится, видимо, подготавливаясь ко сну. Глаза кудрявого слипаются, и вскоре он отходит в мир грёз, слегка посапывая. Забота Майка, его детская ревность, и после этого...

"наша дружба этого не заслужила"

Удар ниже пояса. Он так ничего и не понял. Никогда не поймёт. Он не увидел последнее послание Уилла. Не додумался или даже не захотел подумать. Или просто проигнорировал. Парень не знает, что хуже. Это было дурацкой, безнадёжной идеей с самого начала. Уилл за стеной очень тихо плачет.