Неуместный эвфемизм

Страшно ли лобзать лезвием кожу, оставляя остатки прежней страсти? Лололошка знает ответ, но не хочет давать Джону и намека. Тот просто забыл, как много секунд назад прекратил ощущать холодный металл и бурлящую кровь в одном тандеме. Ло, как и обычно во время скуки, протирал меч, словно желая смыть невидимый ужас, что успел засесть в сколах и прорехах. Харрис с напускным счастьем подошёл к своей копии, что увлечённо бездействовала, думая, что полировка уже кристально чистого лезвия может быть помощью. — Порежь меня, — звонко потребовал Джон, наклоняясь к Лололошке, чтобы заглянуть ему в лицо. Ло покрепче сжал рукоять, не хотя посмотреть на виновника такого кипящего раздражения. — Мазохист? — только и спросил Лололошка, убирая одиозный меч в ножны. Металл лязгнул на прощание, а терпение Харриса стало тлеть. — Скорее экспериментатор… — неловкое молчание, Джон в мыслях назвал Ло аскетом. — Ну, если не порежешь, то поцелуй хотя бы, всё равно твоя щетина будет мелко царапать. — Почему ты так хочешь, чтобы именно я тебя порезал? Да и зачем тебе порезы на коже? — Лололошка встал с земли, оттолкнувшись от дерева, подходя к Харрису, чтобы грубо, до синяков, сжать запястье. — Интересно, буду ли я уродом со шрамами…? — У тебя уже есть сотня на спине, чуть ниже лопаток, — Ло уложил свою тяжёлую голову на чужое плечо, размышляя: «поцеловать или нет?». — Знаешь, ты мягкий сияж… лишённый какого-либо смысла. Зачем ты остался? Зачем разговариваешь? Зачем со мной? —Джон погрузился в пучину самовольного говорения чего угодно. — Сияж – это шлейф запаха… — нежно поправил Лололошка. — Нет. Есть другое значение – след или впечатление, которое кто-то производит, — протараторил Харрис, колко чмокнув макушку Ло, пытаясь куда-то деть своё перевозбуждение. — Может, я буду тем, кто как раз таки и воспроизводит сияж? — Хватит, прекрати всякую антимонию! — Джон выхватил свою руку, потирая красноту и так, и этак. Лололошка нахмурился, он знал поведение Харриса, как трюизм, самый избитый и правильный, но сейчас оно не знакомо. jamais vu. — Джон, что с тобой..? — Ло никогда не был знатоком светского общества, где знали отдельное слово для проволоки, что держала пробку шампанского – мюзле́, но теперь невзначай стал таким интересоваться. Но Джон при нём старался не увлекаться "заумными" словами, при этом обзывая Лололошку филистером. — Эй, наш излюбленный архетип, не соизволишь ли ты перестать нести ахинею, надеюсь, это твоё эфемерное поведение… — Джон, хватит! Я задел тебя? Прости, я… просто решил немного по-… — Полимонничать со мной? — съехидничал Харрис, крайне измученно улыбнувшись. Он зол? — Лололошка, тебе не идёт использовать такие словечки. — Почему? Чем я хуже? — жалобно, чересчур вымученно и жеманно. — Апломб и спесь, Лололошка, апломб и спесь… — пробормотал Джон, встряхивая руки, будто касался мерзкой влажности. Ло сложил руки, как провинившийся мальчишка, которого отчитывал учитель французского языка, потому что он сказал дежавю не в том контексте. — Так что… если хочешь употреблять такие выражения, то порежь меня. — Харрис, твоя тяга к самоповреждениям, как выкрученная на максимум экспресси… — он прервался, исправляя "ошибку", — …как фальшивая радость, меня это пугает. — Называй вещи своими словами: не тяга к самоповреждению, а тяга к смерти от кровопотери, — он заливисто посмеялся, утирая несуществующую слезу смешинки с глаз. Настроение Харриса, как качели-балансир, перекидывает из крайности в крайность. — Я помогу, просто скажи, чем… — Лололошка сказал это так, словно прикасался к чему-то слишком субтильному. — Оставь коптокмию при себе, и я, возможно, перестану интересоваться подобным, как ты выразился? Пугающим? Да, перестану увлекаться пугающими вещами, — Джон стал ходить взад вперёд, мельтеша перед глазами, превращаясь тем самым в отвратительное бельмо на радужке. — Джон… — это не обращение, это сама суть факта его существования. — Да? — Ты думаешь, что я тебя превзойду. А твоё желание порезаться от моих рук – это экзекуция от твоей утопии, пытаясь тем самым стать лучше, — шепотом вывел судьбоносный итог Ло. — Иди на хуй, мудак! — выкрикнул Харрис, перед тем как моментально сверкнуть искрой. Да уж. Вот, что скрывалось под ненавязчивым эвфемизмом. Лололошка улыбнулся во все 32. Да, великий и умный Джон Дейви Харрис может быть таким! Таким ханжой. Ло теперь точно понял, зачем остался; зачем разговаривает; зачем с ним. — Conseco, — нежно прошептал Лололошка. Ему теперь не нужно знать, как называется проволочка, которая держит пробку от шампанского…