slap or kiss?

***

Понедельник, 8 сентября

На следующий день мама написала в 6:00, когда Уилл вытирал лицо полотенцем в ванной. «Доброе утро! Как спалось? Чем завтракал? Ты не проспал?» Парень вздыхает, отвечая быстро и коротко. «Доброе, мам. Нормально, а тебе? Хлопьями». Он чувствовал себя глупо, отчитываясь о хлопьях взрослой женщине за две с половиной тысячи миль. Заходить в чат еще раз он не хотел. Количество ее вопросов раздражало и так заспанный разум. Это утро могло исправить, пожалуй, только кофе. Где Лукас говорил его лучше брать? Уилл толкает дверь в небольшое круглосуточное заведение. Внутри царил уютный приглушенный хаос. Стены, выкрашенные в теплый терракотовый цвет, были увешаны локальными работами — акварельными зарисовками улиц, чёрно-белыми фотографиями старого Лос-Анджелеса, абстрактными композициями из ржавых металлических деталей. На полках у кассы вперемешку с пакетами кофе стояли самодельные керамические кружки и стопки журналов. Байерс глубоко вдыхает носом, пропуская в легкие приятный, сладкий запах выпечки и зерен молотого кофе. Его внимание притягивает большая витрина с разнообразием сдобы. В животе заурчало. «Разве в это время здесь не должно быть кучи желающих начать свой день с бодрящей чашки?» Его взгляд скользит вглубь помещения, наконец замечая сидящего на стуле за прилавком парня. Растрепанные волосы баристы больше напоминали гнездо, его лицо было помято так, будто на нем все еще остались следы от подушки. Синяя рубашка странно топорщилась из-за того, что пуговицы на ней были застегнуты неправильно. Острые черты зацепили взгляд Уилла. Выражение лица парня выглядело пустым, тот сверлил взглядом точку перед собой. Похоже, он находился глубоко в своих мыслях, а может, наоборот, в тишине их отсутствия. Уилл подходит и ждет, когда на него обратят внимание, но бариста лишь моргает, и кроме его глаз больше ни одна мышца его лица не двигается. Он наконец поднял безразличный взгляд на вошедшего, медленно поднимаясь со стула. Если бы они стояли ближе, то Байерс бы дышал ему в подбородок. — Моя смена уже закончилась, и я хочу уйти, поэтому давай либо быстро, либо подожди моего сменщика, — голос напротив звучит, так будто делает Уиллу одолжение, причем не самое выгодное для него самого. Байерс опешил от такого обращения. — Разве можно оставлять кассу без присмотра? — спросил, не понимая, что от него требуется. — А что? Хочешь присмотреть? Давай активней, — огрызается кудрявый брюнет. — Доброжелательность к клиентам не ваш конек, да? Разве бариста не должен носить униформу? — Уилл, окидывая взглядом внешний вид собеседника, не видит на нём ни именного бейджика, ни фартука. «Может, это левый парень, который решил просто тут постоять?» Лицо «левого парня» резко изменилось, к стеклянному взгляду добавилась кривая неестественная улыбка. — Чего желаете? Как вам угодить? Может, какие пожелания к моей персоне? Чай, кофе, выпечку, может, крепкого мужика из подсобки? Я запишу, чтобы ничего не забыть, — язвительный тон пародировал вежливость. — Закажи и свали уже, — голос опять стал спокойным и недовольным. Уилл следит за тем, как глаза собеседника закатываются за длинными ресницами. Студент в ответ беззвучно смеется, хотя казалось, настроение должно было стать в разы хуже. Парень за прилавком непонимающе уставился на него, пытаясь понять, что в его наезде было смешным. — Я бы попытался воспринять это всерьез, правда, но меня сбивает твой сосок. А так, да, я желаю айс латте с ванильным сиропом и вообще крепкого мужика тоже было бы неплохо, но остановлюсь на вон том галете с пеканом, — этот странный парень вызывал у Уилла желание передразнить, делая эту ситуацию еще более нелепой. — Блять, — зло шипит, длинные пальцы парня нервно хватаются за пуговицы рубашки, а сам он смущенно опускает голову. Спесь сменилась на нелепое хватание воздуха, так и не найдясь в словах, парень спрятал глаза за волосами, что свисали со лба, и принялся за заказ. — Хорошего дня, — осталось без ответа покидавшего кафе Уилла. Первая лекция по рисунку с натуры начиналась в восемь утра, и Уилл пришел за двадцать минут — на всякий случай, чтобы справиться с волнением. Помещение было просторным, с высокими потолками; в центре стоял небольшой подиум, на котором стоял стол, накрытый грубой тканью, похожей на простыню. Она прятала нечто, что лежало под ней. Вокруг стола стояло около пятидесяти мольбертов и стульев, стоящих в несколько рядов. Уилл выбрал себе место во втором ряду от центра, поближе к стене, где большое окно заливало всё утренним солнцем. Постепенно аудитория начала заполняться. Это было не похоже на медленное подтягивание учеников в его старой школе в Хокинсе. Это было как прилив. Двери распахивались, и внутрь вливался поток людей — кто-то шумно что-то обсуждал, заводя новые знакомства, кто-то на ходу допивал кофе из бумажного стаканчика, кто-то уже разматывал папки с бумагой. Места занимались быстро, без лишней суеты. Скрип стульев, щелчки замков на планшетах, отрывистый смех, приглушенная музыка из наушников — не сливались в тревожный гул, а складывались в четкий, энергичный ритм. Совершенно новый ритм жизни, частью которого он стал. Уилл сидел, впитывая эту энергию. Его собственная тишина и неподвижность не казались ему больше уязвимостью. Они были его точкой опоры в этом движущемся потоке. Он наблюдал, как девушка с ярко-розовыми волосами одним движением поправляет мольберт, как парень в очках уже начинает точить карандаш, не дожидаясь начала, и понимал — он не просто в толпе. Он в среде. Среде таких же, как он, одержимых искусством. И это чувство было не страшным, а захватывающим. Последним вбежал преподаватель, харизматичный мужчина средних лет с выступающей сединой на висках, он представился как профессор Морте, тут же приковывая внимание всех присутствующих. На нем была свободная голубая рубашка в тонкую клетку — ткань мягко ложилась складками, подчеркивая небрежную элегантность образа, а длинные рукава слегка свисали. Светлые брюки с высокой посадкой сидели безупречно, аккуратно очерчивая фигуру и добавляя нотку сдержанного ретро-стиля. Темные волосы были зачесаны назад, открывая лицо с приветливым, почти задумчивым выражением. Аккуратная борода и усы придавали ему зрелость и внутреннее спокойствие, а тонкие очки в металлической оправе усиливали впечатление интеллигентного, вдумчивого человека. В целом он выглядел так, будто замер между движением и тишиной — человек, в котором сочетаются контроль и свобода, сила и хрупкость. — Итак, юные таланты, — профессор Морте соединил ладони в хлопке, — я состоял в приемной комиссии и видел ваши портфолио с работами, которые вы присылали в качестве вступительного экзамена. Некоторые из них, не побоюсь этого слова, были весьма впечатляющие! — он активно жестикулировал, воодушевленно смотря на студентов, двигаясь вокруг подиума, чтобы увидеть лица каждого из сидящих вокруг него. — Я подслушал некоторый ваш разговор. Юноша, прошу меня простить, — он остановил взгляд на блондине с заднего ряда у входа, демонстративно поклонившись в качестве извинения. — Это отражает ваши волнения, я замечаю это не первый год своей работы, поэтому позволю себе пару комментариев. Вижу, вы не первые, кто успел расстроиться. “Бумага — это же прошлый век, скорей подайте нам цифровую живопись, концепт-арт для игр и кино, 3D-графику и прочие прелести нашего века”. Не могу не согласиться, цифровой прогресс впечатляет, поэтому вы поступали на «Animation & Digital Arts», не так ли? — профессор Морте лучезарно продолжал. По его внешнему виду можно было с уверенностью сказать, что он обожал то, чем занимался; возможно, именно работа с молодежью и наполняла его позитивом, который от него веял. Его руки продолжали двигаться в такт его словам. — Но мы с вами задержимся на истоках. Это как с историей: нельзя иметь своего мнения о ситуации в мире, если ты не знаешь, что в нем происходило с незапамятных времен. Вы должны к этому прикоснуться, почувствовать свой стиль, научиться владеть “кистью”, даже если ею будет ваша собственная кровь. Но, впрочем, не стоит ее использовать, я немного увлекся в сравнениях, — артистично играя голосом, его тоном и темпом, переходя от серьезного, воспитательного, до восхищенного, расставляя акценты, затем до тихого и таинственного, невероятно органично переключаясь между ними. Преподаватель подошел к столу в центре аудитории и рывком сдернул ткань, открыв взору блюдо с большим разнообразием фруктов и ягод. — Ах, этот горящий блеск в глазах, нет ничего милее, надеюсь вам удастся его сохранить до выпуска, — с сарказмом начал профессор, видя отсутствие энтузиазма у студентов перед натюрмортом. — Скорее всего вам не терпится начать рисовать с самой, так сказать, “натуры”, но смею вас разочаровать: сегодня мы начнем с простых форм. Да-да, ох уж эти скучные фрукты, даже не съесть. Но к концу наших занятий я хочу, чтобы вы научились видеть в них не просто фрукты или любой другой предмет, что я положу, а инструмент. Я хочу, чтобы вы оживили эту картинку перед собой. Я хочу прочитать на ваших холстах эмоции. Голод, который вызывают наливные сочные плоды; хочу увидеть страсть, скрытую под виноградными листьями; хочу увидеть горе в тени оторванных от яблони плодов. Настоящий художник — это тот, кто повествует, плачет, удивляется, кричит, не произнося ни слова! Я хочу видеть ваши души, как бы пугающе это ни звучало, я их прочту на ваших холстах, хотите вы этого или нет. И только после этого можно говорить о компьютерной графике. Что ж, приступим! Уилл не отрывал глаз от мужчины, чувствуя, как его слова будто окрыляют, вызывая невероятное желание начать что-то делать. — У вас двадцать минут на набросок, полная свобода, а я понаблюдаю пока, — произнес преподаватель, отходя назад, чтобы не преграждать обзор стола для всех. Байерс схватил уголь. Ещё мгновение назад его взгляд метался от винограда к яблоку, пытаясь найти идеальный ракурс, «сделать красиво». Но слова преподавателя — «горе в тени оторванных плодов» — повисли в воздухе. Вместо того чтобы выстраивать композицию, Уилл зафиксировал взгляд на одном-единственном яблоке, лежавшем чуть в стороне. Его плодоножка была сломана неровно, и бледная мякоть на срезе уже начинала темнеть. И парень начал рисовать не яблоко, а эту темноту. Его первая линия была не контуром, а резким, почти злым штрихом там, где падала тень. Уголь скрипел и крошился, пачкая пальцы, но парень не обращал внимания. Он покрывал бумагу не аккуратными штриховками, а серыми, тревожными пятнами, выискивая в складках ткани под блюдом не складки, а страшные секреты, скрываемые под ними. Он забыл про время, про шепот соседей, про розовые волосы девушки слева. Существовал только этот диалог между его внутренней дрожью и углем, оставляющим на бумаге ее точный, некрасивый отпечаток. Когда двадцать минут истекли, Уилл откинулся на стуле, чувствуя странную опустошенность, будто выплеснул что-то наружу. Его рисунок был далёк от идеала, самокритично оценил он: пропорции скакали, перспектива плавала, но в беспорядке линий читалось что-то неуловимое — не форма, а состояние. Навязчивое, тяжёлое. Профессор Морте начал обход. Его шаги были лёгкими, почти неслышными. Он останавливался то тут, то там, произносил короткие замечания: «Хорошо чувствуете массу», «Попробуйте меньше думать о контуре», «А где здесь ваша страсть? Я её не вижу». Уилл замер, когда тень преподавателя упала на его мольберт. Мужчина долго молчал, склонив голову набок. Потом указал пальцем на тёмное пятно, изображавшее место отрыва плодоножки. — Вот, — тихо сказал он просто, констатируя факт. — Здесь живет все. Горе, одиночество, злость на того, кто сорвал. Вы это поймали. Теперь научитесь этим управлять. Он не сказал «молодец» или «талантливо». Он сказал «вы поймали». От этих слов по спине Уилла пробежали мурашки. Не от похвалы, а от узнавания. Его увидели. Не только его технику, но и его намерение.

(Мама (+ сообщение 2): «Позвони мне вечером, Уилли. Возьми кофту, вдруг там будет сильно работать кондиционер»)

Следующая пара проходила в другой аудитории, которая была как бы амфитеатром. Уилл, следуя своей привычке, выбрал место в середине, на одном из высоких рядов — отсюда было видно и доску, и всю комнату, и при этом он не чувствовал себя на виду. Он только достал блокнот, как заметил движение на противоположном склоне амфитеатра, у самого выхода. Это была Макс. Она поднималась на ряд, поправляя скейт в рюкзаке. На ней была та самая футболка The Clash. Она заметила его, широко ухмыльнулась и, не смущаясь окружающих, подняла руку, изобразив знак «окей» — большой и указательный палец в кольце, остальные торчком. Потом направила этот жест на него, как бы «целясь», и щелкнула пальцами. Попала. Уилл, слегка смутившись, кивнул в ответ и помахал рукой. В этот момент в аудиторию зашла профессор — миниатюрная женщина в возрасте с очками в оранжевой оправе. Она с ходу начала расставлять на демонстрационном столе баночки с пигментами. — Ну что, мои будущие колористы, приготовьтесь забыть всё, что вы знали! — ее голос, хрипловатый, резал воздух. Лекция началась. Уилл начал конспектировать, но краем глаза следил за противоположным рядом. Через пару минут Макс, пригнувшись, с рюкзаком в руках, спустилась вниз, а потом, ловко избегая взгляда преподавателя, стала подниматься по проходу. — Пустишь? — ее шепот прозвучал прямо у его уха. Она стояла в проходе, указывая подбородком на пустое место слева от него. Уилл молча отодвинул свой рюкзак. Макс втиснулась на место. — Не выдержала там, — прошептала она, доставая потрепанную папку. — Какой-то придурок рядом чем-то чавкал. Еще чуть-чуть и я бы взорвалась. Внизу у доски профессор с пафосом возвещала, что цвет — это эмоция, а палитра — это исповедь. — Я, в общем, думала, это будет что-то типа «вот круг Иттена, учите», — Макс тихонько вздохнула, разглядывая профессора. — А она ведёт себя так, будто открывает нам тайну мироздания. — Ну, для неё, наверное, так и есть, — также тихо хихикнул Уилл, чувствуя себя неловко из-за шёпота, но и не желая молчать. — Вполне возможно. Смотри, как она смотрит на этот тюбик ультрамарина… Будто он ей предложение сделал. Она странная… Уилл фыркнул, и профессор на секунду метнула взгляд в их сторону. Они притихли, сделав вид, что увлеченно пишут. Макс нацарапала в своём блокноте карикатуру: профессор в образе супергероини с мечом из кисточки, сражающейся с драконом цвета «бежевой тоски». Показала Уиллу. Он улыбнулся. — Кстати, все в силе? — шепнула Макс, уже почти не следя за лекцией. — Послушать шедевры моего хорошего знакомого Эдди. Я тебе попозже адрес сброшу. Встречаемся там в пятницу в полвосьмого? Без формальностей, просто приходи. — А, да, — Уилл кивнул, чувствуя легкое волнение. — Буду в полвосьмого, в пятницу. — Договорились, — Макс улыбнулась в ответ. Оставшееся время от пары они молчали, продолжая слушать воодушевленный голос преподавателя.

***

Четверг, 11 сентября

(Мама (+ сообщение 3): «Что на обед? Ты же помнишь про аллергию на арахис?»)

К вечеру первого учебного дня усталость воодушевления сменилась приятной физической тяжестью. Уилл вернулся в общежитие, сбросил рюкзак и окинул взглядом комнату. Его половина уже мало походила на обезличенную скуку. Над кроватью, застеленной двумя пледами, кроме постера «Крика» и памятных фотографий из детства, висели гирлянда, соединяющая на углу две стены, и один из его рисунков, лист А2 вмещал в себя огромного красного дракона. Вообще, Уилл не особо любил показывать свои творения миру, он постоянно искал в них изъяны; борьба с перфекционизмом иногда давалась ему тяжело. Настолько, что требовались большие усилия, чтобы заставить себя перестать поправлять уже готовые рисунки, доводя детали до все никак не наступающего «идеала». Но эта картина была исключением: он потратил на нее больше недели, вырисовывая каждый мускул мифического создания, пытаясь передать его мощную фигуру, грубую скользкую чешую, прожилки на местами полупрозрачных крыльях, ужасающий голодный расчет в глазах и пасть, кишащую способными легко разорвать плоть зубами. Уилл был горд ею больше любой другой своей работы. Это было воплощением его детского увлечения чарующим миром средневековья и магии. Байерсу нравилось ощущение уюта, которого ему удалось добиться в своем уголке, но чего-то не хватало. Окно. Огромное, голое, с безликими серыми шторами, которые, казалось, повесили во все комнаты кампуса с момента его постройки в семидесятых. Их ткань была тонкой, дешевой, и свет, что пробивался сквозь нее, казался плоским. — Лукас, — сказал Уилл, поворачиваясь к соседу. Тот, уткнувшись в ноутбук, что-то строчил в программе, где трехмерные модели нейронов медленно вращались, образуя причудливые синаптические связи. Художник плохо запомнил, на кого учится Лукас, это было что-то связанное с физикой или химией, но спрашивать во второй раз желания не было. — Нам нужны новые шторы. Синклер медленно оторвал взгляд от экрана, перевёл его на окно, потом на Уилла. Его сосредоточенное лицо отражало искреннее, почти физическое непонимание. — Э, а чем тебя эти не устраивают? — неуверенно спросил сосед, приподнимая одну из бровей. — Ты серьезно? Они как подъюбник моей бабушки! — Байерс искренне не понимал, как с этим уродством можно было смириться. — Я, пожалуй, не буду спрашивать тебя, где ты его видел, — Парень закатывает глаза, подходит к окну и отодвигает убогую ткань. — Посмотри! Это трупный серый. Свет, который через него проходит, буквально мертвый. Сюда надо что-то пастельное, может быть, с вертикальной полоской… Не смотри на меня так. Что насчет нежно-голубого? — вся эта ситуация начала забавлять Уилла. «Сейчас бы уместно прозвучала шутка вроде — такого же голубого, как ты?» Лукас на какое-то мгновение уставился на него, смотря как на пришибленного, а затем на его лице плавно расползлась ухмылка, смесь озорства и любопытства. — Погоди. Ты хочешь поменять функциональный предмет интерьера, основная задача которого — блокировать свет в нужное время, потому что тебе не нравится… оттенок падающего света? — он произнес это так, будто Уилл предложил колоть орехи зубами. — Да! — Уилл развёл руками, чувствуя, как его охватывает творческий пыл, не понимая, почему это уже стало так принципиально. — Это же наша среда, Лукас! Она должна отражать нас, быть приятной глазу, а не угнетать. Ты хочешь жить в серой коробке? Сосед достаточно быстро сдался, зажмурился, потер переносицу, продолжая улыбаться. — Знаешь, бро, проехали, выбирай любые, в этом жизненно важном для нашей… среды аспекте я на тебя полностью полагаюсь, — с напускной серьезностью поддакивает парень. — Просто скажи, какие и давай закажем. Две минуты, сэкономим тебе субботу, — легко бросает Синклер, собираясь развернуться обратно к компьютеру. — Нельзя просто «заказать»! — воскликнул Уилл, забавляясь комичности этого разговора, но продолжая задумываться о столь необходимом элементе декора. — Нужно найти те самые. Чтобы фактура была правильной, плотность… Я, наверное, в субботу сгоняю в несколько магазинов в Уэствуде, потрогаю, посмотрю на свету… Лукас снова уставился на него, хлопая глазами. — Окееей, у каждого свои приколы. Ищи свои идеальные шторы. Просто предупреждаю, если они будут стоить как мой учебник по биохимии, я тебя в них и похороню. Сотовый начало разрывать от сообщений. Байерс вытащил телефон. Уведомления от матери (она писала либо звонила ему каждый день по несколько раз) он проигнорировал, а вот новое сообщение из инсты с текстом «Только попробуй меня кинуть, я узнала, где ты живешь! АДРЕС: …» заставило его снова улыбнуться. «Чтоо?? Ты шпионишь за мной?». Они теперь периодически списывались, даже пару раз ходили на обед. — Твоя рыжая подружка пишет? Я вижу, ты не отлипаешь от переписки с ней, — художник уловил его незначительное изменение тона. «Это что, ревность?» Уилл пытался понять, о чем его сосед вообще говорит и с чего он так решил. «Черт, наверное, он подумал, что все уведомления от неунимающейся мамы были от Макс? С одной стороны, это даже плюс… узнай он правду, поднял бы меня на смех. Что ж.» — Ее зовут Макс, и мы не больше, чем знакомые. Кстати, мы поступили на одно направление, но в разных потоках, поэтому пересекаемся только на некоторых лекциях. Честно говоря, я бы очень хотел с ней подружиться, — искренне поделился Уилл, не понимая, зачем. Он внимательно всматривался в лицо соседа, после чего в его глазах загорелся хитрый проблеск. Лукас отводит взгляд, мол, эта тема совсем не интересует его. — Позвала меня в пятницу потусить, — и все-таки, решив проверить свою догадку, Байерс задумчиво добавляет, — Вообще, она кажется упоминала, что в ее вкусе чернокожие спортсмены. — Реально? Я- я-, а она увлекается футболом? Может… как думаешь, она пойдет на внутривузовский матч? — тут же встрепетнулся сосед, расправляя плечи, чтобы казаться шире. Комната разразилась невинным хихиканьем. — Я так и думал. Кто-то не может перестать о ней думать! — Иди ты, ничего такого, я просто интересуюсь для… женской лиги, она выглядит спортивной, может, тоже хочет в команду, я просто интересуюсь, — Хохот его перебил. Уилл готов поклясться, что парень напротив покраснел. — Спортивной? Когда ты успел оценить ее фигуру? — ему в лицо прилетела подушка Лукаса. «Как он так быстро успел на нее запасть?»

***

Пятница, 12 сентября

(Мама (+ сообщение 3): «С кем проводишь время? Дай номер того Лукаса, на всякий случай»)

Очередной день требовал от Уилла сохранять спокойствие, что удавалось все тяжелее с каждой вибрацией телефона. Байерс наивно полагал, что если уделять маме внимание, она успокоится. И так дальнейших ссор можно будет избежать… СМС на утро и в обед, вечерний звонок перед ужином. «Кажется, у меня дергается глаз». От расспросов хотелось лезть на стену, но каждый раз студент выдавливал из себя улыбку, когда она ему звонила, или со скрежетом и с тяжелым вздохом, весом в целое здание, печатал очередной ответ, стараясь не показывать своего недовольства. «На всякий случай». Эта фраза стала вызывать нервный тик; за ней Уилл слышал не заботу, а недоверие. Каждый раз, уступая и отправляя контакт, фотографию тарелки или вид из окна, он чувствовал, как внутри что-то съёживается; всё вокруг превращалось в отчет для проверки. И так продолжалось на протяжении почти всей недели. «Это всё идет куда-то не туда… За какую еще глупую хрень я буду отчитываться? Этому нет конца, надо это кончать». Накануне того дня, когда Байерс получил письмо о том, что поступил в UCLA, он готов был выпрыгнуть из тела от радости. Он смог поступить на бюджет, выкроить шанс уехать из этой глуши, которая угнетала его существование последние четыре года. Последние годы его будни были расписаны поминутно, превращая бессонные ночи в привычку, которые он проводил над подготовкой к экзаменам и вступительным рисункам, стирая раз за разом пальцы в мозоли. Уилл подал документы в Калифорнийский университет и ещё в несколько других штатов после экзаменов, солгав маме, что ждет ответ от вузов в Индиане. Упавший стул все еще валялся на полу. На столе со стороны, где ранее сидела Джойс, лежал недопитый стакан красного сухого, Байерс иногда задумывался о том, что и не помнит, когда вино стало постоянным атрибутом вечеров мамы после работы. — Пока живёшь в моём доме, ты будешь жить по моим правилам! Было глупо надеяться, что женщина будет готова спокойно смириться с решением, принятым её младшим сыном, и разговор пройдет легко и непринужденно. — Забавно получается: я хочу избавиться от этих правил, и чтобы уехать, нужно следовать твоим дебильным правилам, — игнорируя чувство дискомфорта, произносит Уилл с напором, параллельно маша руками. Шаблон послушного ребенка трещит по швам. Раздражение, скопившееся за годы тихих поддакиваний, начинает бурлить по венам. Он никогда раньше не поднимал голос на мать. Но осознание того, что у него есть один шанс: сейчас или никогда — развязывает ему руки. «Нельзя упустить свой лотерейный билет и отступить, только не сейчас». Даже если это будет означать создание необратимой пропасти между ними. Парень понимает, что должен ее создать, он больше не может быть удобным, больше не ребенок, у него есть свои желания, и впервые в жизни он готов сказать, что это его личные желания, цель, которую он добивался своим потом и кровью. В этот раз у него должны прорезаться зубы. — Ты не будешь разговаривать со мной таким тоном, — повторила женщина. — Твое место здесь, где я могу обеспечить твою безопасность! — Тогда я вообще не буду с тобой разговаривать! Ты думаешь только о себе, мне не нужна твоя безопасность, мне вообще не нужна твоя помощь! По выражению Джойс было видно, что она хотела что-то сказать, но её лицо скривилось. Смесь злости и обиды отразилась на нем, но она молчала. Опустив лицо в свои ладони, она несколько долгих мгновений терла глаза. Ее распущенные волосы сползли с плеч вперед. Тяжёлый долгий вздох прозвучал в воздухе, прежде чем она подняла голову. — Никуда не едешь, и точка, — спокойно произнесла она, пока лицо выражало нечитаемую эмоцию. — Ты не можешь диктовать, как мне жить, это мое будущее! Ты портишь всем жизнь, диктуешь и контролируешь всех вокруг себя. Ты задушила даже Боба, а он долго терпел, и потом бросил тебя, потому что это невыносимо! Ты лезешь в каждую дырку, чтобы все было только как ты хочешь, а мне всегда достается больше всех. Я поеду учиться в Калифорнию, нравится тебе это или нет. Не дожидаясь ответа, Уилл резко разворачивается на пятках и вбегает в свою комнату, демонстративно громко хлопая дверью. Он перегнул. Знает, что сказал лишнего, того, что не должен был, задел маму за живое. Он никогда не думал о том, что вообще способен разговаривать с ней так. Запутанный клубок чувств давит на грудь, от раздражения уже почти ничего не осталось, оно сменилось писком гложущей совести. Имеет ли он право гордиться собой? Он, кажется, «добился своего», но не мог прочувствовать этот «триумф». За стеной послышались тихие всхлипы. Сердце парня сжалось, как и его ладони в кулаки, впивая ногти в кожу, пытаясь переключить внимание на телесную боль. Уилл дрожит от желания выйти и начать извиняться, но что-то внутри не дает ему сделать и шага; он пытается задушить в себе осознание, что довел дорогого человека до слез, и не слушать происходящее за дверью, потому что это слишком. Байерс врет себе, что ему не стыдно. Он бы очень хотел знать другой способ донести до нее свои намерения. На следующее утро мама ушла до того, как Уилл проснулся, оставив на столе записку: «Я подумаю, но это только потому, что Джон будет жить недалеко». Особенно унизительным был звонок в четверг вечером. Студент только вернулся с пар, пребывая в хорошем расположении духа. Телефон завибрировал. — Уилл, выйди на видео, — голос Джойс был спокойным, но требовательным с нотами недовольства. — Я хочу посмотреть на своего ребенка. — Мам, я только в комнату зашёл. Всё в порядке. — Выйди на видео. Давай. Ты разве не соскучился? Или ты что-то от меня скрываешь? — такие недошутки раздражали. Чаша терпения почти наполнилась. «Как вообще можно соскучиться, разговаривая по телефону с кем-то каждый божий день?» Особенно, если каждый разговор сопровождается кучей односторонних вопросов. Байерс ощущает парадоксальное ощущение того, что вроде виделся с мамой меньше, а общаться стал будто больше, чем когда-либо. Он любит свою маму, но у него не было такой большой потребности в общении. Выбора нет, она все равно не отстанет. — Другой разговор, Уилли. Тебе стоит подстричься, волосы как-то… у тебя была такая милая прическа в детстве. И вообще, почему ты не звонишь мне сам? Если так будет дальше, я начну думать, что ты хочешь что-то скрыть. Вечером на выходных обязательно позвони. Должна же я убедиться, что ты прилично себя ведешь, а то знаю я эти клубы, бары… Это была последняя капля. «Тебе стоит… Убедиться… Прилично». Слово прозвучало как пощечина. — Я НЕ В БАРЕ! — его собственный голос прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Лукас, сидевший за ноутбуком, вздрогнул и обернулся. — Я в своей комнате! Я учусь! Мне нравится моя прическа! Я НЕ МОГУ разговаривать с тобой каждую секунду! Хватит проверять меня, как ребёнка! На той стороне повисла тяжёлая, шокированная тишина. Потом он услышал резкий, надломленный вдох. — Уильям! Вот так ты благодарен мне за то, что я пошла тебе навстречу? После всего… — После всего, что? — сорвалось у Уилла. Он был вне себя. — НАВСТРЕЧУ? Хорошо! Отлично! Живи с этим! Займись уже своей собственной жизнью! Байерс не стал ждать ответа. Швырнул телефон на кровать так, что тот отскочил и упал на пол. В ушах стоял звон. Грудь вздымалась. Он стоял, сжав кулаки, и дрожал от ярости, такой чистой и всепоглощающей, что ему казалось, он может разнести всю комнату. Лукас молча смотрел на него, не зная, что сказать. Уилл даже не видел его, перед глазами была мутная пелена. Чтобы не разбить что-нибудь, он схватил вещи из шкафа и пошел в душ. Горячая вода скользила по его телу, пар наполнял комнату. «Она хочет, чтобы я вел себя прилично. Хорошо, мам. Будет тебе послушный Уильям.» Синклер вел себя, как ни в чем не бывало, за что Байерс был ему благодарен. Ему было плевать, что тот подумал из-за этой сцены. Уилл больше не чувствовал ярости. Он чувствовал холодную, безжалостную решимость. С пола тихо пищал телефон. Экран чудом не треснул. На нём горело уведомление:

mad!max: я задержусь на пару минут

«Да пошло оно все. Новая жизнь? Новый я!»

***

Зайдя в дом, единственной моей целью стало — надраться. Не помню, а может, момент и не важен, когда музыка начала управлять телом. Будто алкоголь — это проводник между отключившимся сознанием и моими движениями. Это чувство окрыленности, когда тело само управляет тобой, будто это не ты и находишься в другом месте, будто растворяешься чувствами и настроениями в множестве вариантов изгибов конечностей. Макс прыгает рядом со мной с закрытыми глазами, ее волосы скачут вместе с ней, девушка очень пластичная. По ее контролю над своим телом можно было сказать, что это либо талант от природы, либо она давно занималась какими-то танцами. Она подпевает орущему солисту из колонок, и я присоединяюсь к ней. Так легко я не чувствовал себя еще никогда. Между нами грубо вклинивается кудрявый высокий парень, уходя в сторону выхода и расталкивая других людей тоже. Кажется, он не в настроении. Я где-то его видел? А может и нет, не помню. Стоит мне выпить, и я превращаюсь в тактильного до невозможности. Я подхожу ближе к Максин, и мы уже крепко держим друг друга за предплечья и продолжаем весело кричать текст друг другу в лицо посреди толпы других танцующих тел. Как очутился на диване, я не помню. И как так вышло, что ко мне приклеилась девушка в коротком розовом платье, еще больше не помню. А я сам, кажется, залип на голый торс какого-то парня, стоящего на столе. Охренеть просто. Кровь приливает к моему лицу. Мне было бы неловко… нет, пиздец как неловко и стыдно, будь я трезв и не реши я ранее себя отпустить. Мне интересно: если бы я пришел сюда в другой вечер и не с Макс, то было бы мне так комфортно вести себя? Скорее всего, нет. Совершенно точно нет. Она сама была очень уверенной в себе, и это пробуждало желание казаться таким же. Может, хотя бы на ночь я бы мог таким казаться. Возможно, когда-нибудь не только казаться, но и быть. Точно. Я потерял Макс из виду, надо ее найти, но мне мешают встать. Девушка, имя которой даже не успел спросить, активно липла с объятиями, пытаясь поцеловать, но я уворачиваюсь, и она тычет куда-то в скулу. Подрываюсь с места под ее недовольное мычание, пытаясь отцепить ее руки, кричу в ухо так, чтобы она услышала, что я пришел не один. Она падает обратно на диван. Это вышло проще, чем я думал. Нет, и все-таки мне было бы неловко, не хочу об этом задумываться. Не сегодня. Стоя в проходе в большую кухню, совмещенную со столовой, нахожу взглядом Макс. Ее брови нахмурены, а руки скрещены на груди; весь ее внешний вид показывал, что ей не нравится разговор с парнем, который нависал над ней. Я не слышу, о чем они говорят. Черт, надо подойти ближе. Только я хочу сделать шаг, как моя знакомая опережает меня, не оборачиваясь на своего собеседника, хватает меня под руку и выводит из дверного проема. — Пойдем на улицу, мне нужно покурить. Прохладный ветерок ночи остужает лицо и тело. Мы стоим на внутреннем дворе под деревом у дома Эдди, музыка тихо фонит. Звуки шелеста листьев и стрекот кузнечиков приятно дают мозгу переключиться, чувствую, как начинаю трезветь. — Будешь? — тихий голос Макс разрывает молчание. — Наверное, — это не первый раз, когда я держу сигарету в руках. Мне никогда не нравилось: их запах и то, как он пропитывает одежду, вкус никотина и долгое его ощущение на корне языка. Поэтому просто держу в руке протянутую сигарету, наблюдая за тем, как она тлеет. Макс до этого нет дела, она смотрит на невысокий забор перед нами, заросший вьющейся лианой. Мне нравится, как выглядит это растение. Девушка глядит в пустоту и держит в руках пачку с никотином, забытую кем-то на столе. Что ж, теперь она ее. Слабый свет фонаря падает на нас. Меня тянет поговорить. — Мне никогда такое не помогало прийти в себя, но романтизация этого момента, когда есть только ты, твои мысли и сигарета, завораживает. Мне всегда нравилось смотреть на курящих больше, чем делать это самому. — Мой брат узнал, что я начала курить в средней школе. Билли нашел мои сигареты и начал сжигать их прямо в комнате, устроив пожар. К счастью, ничего особо важного не сгорело, и отчим успел все потушить. Я бросила тогда на несколько лет, но бывают вот такие редкие дни, — девушка задирает голову и выдыхает дым вверх, погружаясь в воспоминания. — Можно вопрос? — Да, только с меня тогда тоже. Пинг-понг правды, — Макс невесело улыбается, переводя взгляд на меня. — Согласен. Почему ты тогда вмешалась? — Говорю же, милая мордашка. Ладно-ладно, я знаю этого козла, — подразнила она и затем продолжила спокойным голосом. — Я была на твоем месте однажды. Мне захотелось отдать долг, так сказать, вроде круговорота событий. Типа, была моя очередь вступиться. Зачем ты стоял в переулке? — вопрос прилетел сразу. — Я… я случайно. Не думал вообще о том, где нахожусь, я был слишком зол, — вздыхаю и кручу в руке сигарету. — У меня был не самый лучший разговор с мамой. Я пытаюсь… не знаю, сказать, что больше не могу так. Больше не воспринимаю ее мнение как абсолютную истину. Капельку я разочарован в ней как в авторитете, — не хочу говорить об этом. — Джейк, да? Он друг твоего брата? Макс фыркает. — Был им, пока не переспал с подружкой Билли. Но я типа храню этот секрет. Не из-за Джейка. Возможно, боюсь, что брат может сорваться из-за этого и на меня, не хочу попасть под руку. Дело не в любви, скорее в его диком собственничестве… Тот разговор был связан с твоим переездом? — девушка изучает мое лицо, склонив голову набок. — Ты почти попала. Связан, — сигарета самозатухает в моих пальцах. — Мама всегда сильно опекала меня. В детстве у нее были причины, но я уже не ребенок. Она этого не видит. Если бы не брат, не знаю, отпустила бы меня. Думаю, сбежал бы все равно. Ну или бы зассал. А ты всегда была такой… бойкой и уверенной в себе? — пытаюсь подобрать подходящее слово. — Наверное, да. Думаю, с характером рождаются. Его можно заглушить, но он все равно вырвется рано или поздно. Иногда я думаю, что могла бы быть более мягкой, наверное, местами. Как ты понял, что ты гей? Это было неожиданно, мне брови поднялись наверх. — Вот так спонтанно? — Да, вот так. Хочу развеять этот разговор, — было что-то хитрое на ее лице. — Сложно сказать, когда. Будто это всегда было на поверхности, но я не думал об этом, — мой язык уже развязался, готов рассказать ей что угодно сейчас. — Я поцеловал соседского мальчика в пять лет, потому что увидел отрывок из маминого сериала, где парочка целовалась, а потом говорили друг другу, что они друзья, и мне захотелось тоже так «подружиться», — мы коротко смеемся, и, наверное, стоило уже закрыть рот. — А будучи подростком, мне приснился мокрый сон с молодым Эндрю Скоттом. Знаешь, это самый откровенный разговор за всю мою жизнь. — Возможно, так на тебя влияет моя рыжая ведьмовская сучность, — Макс повеселела. Она демонстративно осматривает меня с ног до головы и уже громче добавляет: — Чувак, ты выглядишь так, будто вышел на охоту. Я думала, что будешь в одном из своих «аутфитов для отличников», — рисует в воздухе рукой кавычки. — Я достаточно пьяная, чтобы признать, что ты выглядишь горячо. На мне были рваные темные джинсы и наполовину расстегнутая черная рубашка, открывающая вид на ключицы и мышцы груди. Ее слова заставляют меня смутиться. Как часто я слышал комплименты в свою сторону? Моя рука тянется к шее. Я уже забыл, что на ней была завязана в бант длинная тонкая атласная лента черного цвета. Незнакомая девушка подошла ко мне еще в начале вечера и завязала ее после слов о том, что это было ее заданием в «правда или действие». — Разве мы не должны были слушать группу твоего друга? — вспоминаю, зачем мы вообще сюда пришли. Макс что-то смешит. — Эдди сказал, что это переносится на другой раз. У него какие-то творческие разногласия с членами банды, — она тыкает в сторону парня, склонившегося над кустами неподалеку от нас. — Сильно не радуйся, ты пойдешь со мной на следующую тусовку. Ты ведь согласен? — она поднимает на меня большие глаза, полные надежды. — Я буду только рад составить тебе компанию, только уже не в долг, а …по-дружески? — Думаю, нам стоит выпить за это, — она вновь хватает меня за руку, и мы возвращаемся в дом.

Тогда он еще не знал, что под утро вернется с огромным засосом, написанным на запястье номером телефона, и что еще позже, пиздец как будет жалеть о встрече с парнем, которому надпись принадлежит.