Трудности любви

...Пушка рассыпалась на миллионы безопасных искр. Тишина, густая и звенящая, повисла в воздухе. Дымящийся, полуразрушенный Вокс с глухим стуком рухнул на колени. Его корпус трещал, экран мигал, пытаясь загрузить хотя бы базовую визуализацию. Он был на грани полного отключения. Из тени, мягко ступая по обломкам, вышел Аластор. Его трость тихо постукивала . Он остановился перед поверженным соперником, смотря сверху вниз с привычной амплификаторской ухмылкой. — Ну-ну-ну, — прошипел он, статикой и снисходительностью. — И что мы имеем? Героический, самоубийственный порыв. Пафосно. Глупо. Совершенно бессмысленно. Ты всё такой же идиот, Винсент. Как в тот день, когда решил, что может состязаться со мной. Вокс поднял голову. Его экран, покрытый паутиной трещин, с трудом сфокусировался на Аласторе. Голос, исходящий из динамиков, был тихим, лишённым всякой бравады, просто констатацией факта, который он носил в себе десятилетиями. — Да, — хрипло сказал Вокс. — Идиот. Идиот, влюблённый в тебя. Улыбка Аластора замерла на месте. Его радио-статика на секунду смолкла. — ...Что? — голос Аластора потерял всю театральность. Это было резкое, чистое, искреннее недоумение. Вокс попытался встать, но снова рухнул, упершись руками в пол. Он не смотрел на Аластора, будто говоря в пустоту. — Не говори, что не знал. Подожди... Ты... правда не знал? Аластор медленно, очень медленно, склонил голову набок. Его красные глаза сузились, анализируя, перебирая годы насмешек, соперничества, язвительных комментариев. Он видел вызов, одержимость, болезненную привязанность... Но это? Это прошло мимо его вечного, самодовольного понимания мотивов других. — Я... асексуал, — произнес Аластор, и в его голосе впервые за многие годы прозвучала не просто констатация, а что-то вроде... защитной стены. — И ты посмел влюбиться в меня? Вокс горько хрипло рассмеялся, звук напоминал скрежет разбитого стекла. — Придурок. Чувства не подвластны разуму. Я не хотел влюбляться. Так... получилось. Аластор замер. Его острый ум, всегда на три шага впереди, вдруг буксовал. Он снова пересматривал всё. Каждую вышку, каждую рекламу, каждую попытку Вокса быть громче, ярче, значимее. Не как соперничество за власть... а как отчаянный крик. — Подожди... так, — голос Аластора стал тише, аналитичнее, но в нём появилась трещина. — Вся твоя империя... Всё это гигантское, кричащее послание... Ты построил её, чтобы доказать мне, что я тебе не нужен? Но на самом-то деле... нужен? Это... это жалко, Винсент. — Я знаю, — просто сказал Вокс, и по его экрану снова потекли чёрные цифровые слёзы, оставляя на пыльном полу тёмные пятна. — Я знаю, что это жалко. Патологично. Смешно. Аластор выпрямился, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, над своими собственными неожиданно спутавшимися мыслями. Он натянул улыбку, но она вышла напряжённой. — И я никогда не разделю твоих чувств. Никогда, — произнес он с ледяной, окончательной чёткостью, которую обычно использовал для вынесения приговоров. — Знаю, — повторил Вокс, и в этом слове была вся горечь стольких лет безнадёжного, безумного чувства. — Подожди, — Аластор снова сделал шаг вперёд, трость в его руке сжалась так, что дерево затрещало. — Ты... поэтому? Поэтому был готов взорвать себя вместе со всем этим цирком? Бедному мальчику разбили сердце, и он решил устроить апокалипсис? Мы в Аду, Винсент, ради самого Дьявола! — Эй! — раздался голос Чарли, которая, наконец, оторвалась от Эмили и подошла ближе, её брови были гневно сдвинуты. — Это было грубо, Ал! Но Аластор её не слышал. Он смотрел на Вокса. А Вокс, сгорбившись, плакал. Тихими, беззвучными для других, но такими яркими на его экране, рыданиями. — Да, — прошептал Вокс. — Я всё понимаю. Идиот. Жалкий. Смешной. Всё. И тут Аластор почувствовал это. Острую, колющую боль в груди. Глубже, чем любая физическая рана. Не от ножа, не от пули. Это была тяжесть, сжимающая его несуществующее сердце. Ему было больно видеть, как Вокс плачет. Эта цифровая агония, эта искренняя, неприкрытая уязвимость... она резала его, как что-то настоящее. Почему? Он сам не знал. Он ненавидел слабость. Он презирал сантименты. Но вид этого сломленного, признавшегося во всём демона... Его собственная улыбка дрогнула на секунду. Статика вокруг него стихла. Он стоял, застыв в немом, внутреннем конфликте, глядя на того, кого считал всего лишь надоедливой помехой, и вдруг увидел целую вселенную ненужной, нежеланной, но от этого не менее настоящей боли. И эта боль, против его воли, отзывалась в нём самом, тихим, необъяснимым эхом.