Влюбиться без памяти

Чонгука никогда не выбирали. На самом деле, близнецам к такому положению проще привыкать, когда растёте вместе в любящей и поддерживающей семье, считая, что не так уж и обязательно быть избранным ребёнком. Однако от Чонгука отказались ещё при рождении. Горе-родители не были к готовы к двойной нагрузке. Между дико плачущим Чонгуком и спокойным Чонвоном они выбрали второго, оставив лишнего шумного младенца у дверей спасательной противопожарной службы, накрыв одеялом. Оттуда с диким осуждением родителей в новостях Чонгука определили бездетной семье, не зная, что у спасённого малыша был близнец. Горе-родители со вторым сыном поступили получше, чем с первым, вполне законно отдав в детский дом. Чонвона из такой нелёгкой судьбы спасла богатая и влиятельная семья политиков Чон, поделившись в новостях лишь тем, что у них на ребёнка большие планы. И Чонвон тоже остался в неведении о тайне своего рождения. Чонгук взрослел с любовью к прекрасному, чувствуя приятный запах говяжьего супа и напевая песенки из мультфильмов. Он был вице-президентом класса, занял второе место на забеге в старшей школе, украл на выпускном рисовое вино учителей и поступил на дизайнера, решив попеременно работать, чтобы оплачивать кредит за учёбу. У Чонгука было много отношений, но ни в одном из них он долго не задерживался. Про себя он говорил, что чувствует какое-то незнакомое одиночество, будто ему чего-то в его идеальной жизни не хватает. Чонвон же взрослел в роскоши, изучая политологию. Его ничего не интересовало до горящего любопытства. Он скучающе выполнял роль послушного сына, был первым на всех экзаменах, сразу после школы сдал на права и получил машину. Чонвону казалось, что он немного дефектный из-за того, что ни женщины, ни мужчины его не интересовали. Найти цель жизни ему помог отец, вдолбив лишь одну истину: «Власть даёт деньги, а деньги дадут всё». И всю жизнь Чонвон потратил на то, чтобы выгрызть безоговорочную власть и получить больше денег, надеясь, что всё это богатство однажды закроет пустоту в груди. Встреча этих двоих была предрешена судьбой.

***

— Пак Чимин, Ким Юри, Мин Юнги и… — преподаватель делает короткую паузу, пройдясь взглядом по списку студентов, — Чон Чонгук, — тыкает пальцем в имя. — Вам я даю проект комнаты для встреч в детском доме. — Ох, нет, — Чимин заранее негодует, отчаянно простонав. — Конечно, всё самое сложное нам. Чонгук записывает имена своих товарищей по групповому проекту, отметив также дедлайн у себя в календаре. Сегодня собраться не получится. Он тут же ищет глазами единственного, кого знает из этой компании. Чимин ему машет с другого конца аудитории, тоже смотря на время. Все разбредаются по группам. Преподаватель уходит, выключив презентацию. — Когда будем собираться? — единственная девушка в группе Ким Юри с улыбкой смотрит на всех, ожидая предложений. — Я могу хоть сегодня. — Извини, — Чонгук первым поднимает руку. — У меня смена через час, а до работы ехать ещё минут сорок. Звякните мне, когда на что-то решитесь. Я думаю, что можно сделать хотя бы на «удовлетворительную» оценку. — Согласен, — Юнги тоже качает головой. — Я проголодался. — У меня свидание сегодня, — Чимин хлопает Юри по плечу. — Создадим беседу, потом соберёмся в свободное время, всё обсудим. Не волнуйся. — Хорошо, — девушка опускает плечи. — Пока тогда. — Увидимся, — Чонгук тут же бежит к выходу. Пара «проектирования» заканчивается в пятницу вечером, когда уже начинает смеркаться. Преподаватель довольно строг, так что его пары необходимо посещать, чтобы получать соответствующую хорошую оценку. Были бы занятия утром — Чонгук бы не жаловался. Глаза закрываются. Чонгук так устал. Все выходные он тратит на работу, в перерывах делая домашние задания. Гроши, конечно. Но с помощью родителей, покрывающих половину суммы на учёбы, этого вполне хватит. С новой неделей начинается изнурительная учёба. И так по кругу. А пятница всегда суетливая, потому что нужно из одного конца города переться в другой. Чонгук заранее в четверг оставляет свой велосипед у выхода из метро на стоянке, чтобы выйти, сразу сесть на велосипед и быстренько преодолеть мост, заявиться в забегаловку так скоро, насколько это возможно. Жизнь Чонгука тяжела и полна ненужных забот. Однако в том усталом состоянии, когда при выдохах что-то на пятке покалывает, напоминая о том, что усталость накатывает, что-то в груди тянет вниз, заполняя бушующую пустоту ощущением спокойствия. И любые мысли покидают голову. Одна пустота.

***

Зал заседаний напоминает улей из тёмного дерева и недовольного шёпота. Чонвон стоит у трибуны, его ровный и холодный как полированный мрамор голос, рассекает тяжёлую атмосферу. Он перечисляет преимущества, цифры, социологические выкладки, говоря об экономическом потенциале и социальной стабильности. Это речь не чувственного человека, а калькулятора, что отмечает сидящий в первом ряду Тэхён. Он смотрит, как свет софитов выхватывает из полумрака жёсткий профиль Чонвона, прядь, небрежно упавшую на высокий лоб, тонкие губы, складывающиеся в безупречную линию. Он невероятно красив, как лезвие ножа. Отточенный, опасный и бесконечно далёкий. И в этой притягательности заключалась вся ледяная суть Чонвона. Им можно восхищаться, но прикосновение гарантированно оставит порез. Тэхён вздыхает, сложив руки на коленях. Все голосовали. И многие были «за». Тэхён недоволен. Он согласился на этот брак, надеясь, что со временем сможет привыкнуть к Чонвону. С самой первой встречи тот продолжает держать между ними дистанцию, обозначая границу так чётко, что Тэхёну становится не по себе. Сразу чувствуется: они не поладят. — Мы же не будем рожать детей. Нам необязательно иметь сексуальные отношения, — вот так и говорит Чонвон, когда Тэхён пытался узнать, что им дальше делать, раз… раз свидания до свадьбы ни к чему не привели. — Ты гей? — спрашивает он, щурясь. — А ты нет? — Надеюсь, что нет, — спокойно отвечает Чонвон, качая головой. — Извини. Оу. Это было больно. Словно льдом провели по обнажённым нервам. Тэхёну предстоит всю сознательную жизнь провести с мужчиной, которого он даже обнять не может. Смотреть на него через невидимую, но неразрушимую стеклянную стену. Делить имя, состояние, постель, но не тепло. Что может быть хуже, чем пожизненный контракт на вежливое одиночество вдвоём?

***

Бальный зал сверкал хрусталём и лицемерием. Всюду гул голосов, звон бокалов, искусственные улыбки. «Прогрессивный шаг», «историческое решение» — эти слова висели в воздухе, смешиваясь с запахом дорогого парфюма и жареных канапе. Тэхён весь вечер метался по периметру, как загнанный зверь, стараясь держаться подальше от эпицентра — своего жениха. Чонвон же, напротив, методично обходил гостей, его улыбка была выверенным инструментом. И конечно, он настиг Тэхёна у сада, отгороженного от шума тяжёлым портьером. — Ты избегаешь меня. — Неужели? — Тэхён усмехается. Издевается. — Напрасно, — голос Чонвона тихий, но каждое слово падает, как камень. — Теперь, когда закон принят, состояние семьи Ким прочно привязано к консервативной партии. — Хороший план, ничего не скажешь, — Тэхён не может не похлопать ему. Это был наиумнейший ход. Будто весь мир сделал всё, чтобы семья Чон не получила состояние семьи Ким, когда у обоих были только сыновья, но Чонвон решил пойти против всех законов мира и природы, чтобы сейчас стоять, протягивая руку, дабы ему на палец нацепили кольцо. Тэхён чувствует, как гнев подкатывает к горлу. Он видит, как сжимаются челюсти Чонвона, как блестят на мгновение его глаза — не триумфом, а чем-то другим. Усталой яростью. Да, он тоже был зол. Зол на себя, на этот мир, где ради «большого блага» приходится идти на такие сделки, предавая собственные принципы с холодным расчётом. Они оба стояли в этой позолоченной клетке.

***

Вечер был сырым, мост блестел от недавнего дождя. Чонгук мчался на своём потрёпанном велосипеде, проклиная встречный ветер и собственные долгие сборы. Он спешил на смену, в голове крутился список невыполненных дел. В это же самое время Чонвон, отстранённо глядя на дорогу сквозь тонированное стекло своего седана, принимал решение поехать через мост — кратчайший путь из министерства в резиденцию. Столкновение было внезапным и нелепым. Из-за поворота, ослеплённый фарами встречной фуры, Чонгук не заметил открытую дверцу припаркованной на обочине машины, резко свернул и вылетел прямо под колёса лишь затормозившего, но не успевшего остановиться чёрного автомобиля. Его отбросило на несколько метров, тело бессильно шлёпнулось на асфальт. Чонвона, пристёгнутого, резко дёрнуло вперёд, но подушка безопасности мягко, но решительно приняла удар, на миг погрузив всё в белое безмолвие. Приехавшие по сигналу тревоги телохранители выскочили из следовавшей за ними машины. Один побежал к своему господину, увидев неподвижное тело в джинсах и потрёпанной куртке, без лишних раздумий поднял его и на руках унёс в подъехавшую частную скорую. Еле выбравшемуся из смятого железа Чонвону прохожие, не видевшие всей картины, уже вызывали обычных медиков, тыча пальцами в богатую машину и предполагая вину водителя.

***

Всю эту ситуацию можно было очень легко разрулить. Однако. Когда Чонгук начал приходить в себя, это был медленный, мучительный подъём из тёмной, вязкой пучины. Сначала только смутное ощущение тела: тупая, разлитая боль где-то ниже грудной клетки, странная тяжесть в конечностях. Потом звуки: монотонный писк аппарата, приглушённые шаги. Свет сквозь веки кажется размытым, болезненным пятном. Он пытается собрать мысли, но они рассыпаются, как песок сквозь пальцы. В голове стоит густой, непроглядный туман, в котором нет ни якоря, ни ориентира. Всё ощущается чужим: запах антисептика, шершавость простыни, собственное дыхание. Мир становится бесформенным, зыбким и невероятно далёким. Он открывает глаза неизвестно в какой день. Потолок белый и безликий. В голове сплошная пустота и густой туман, заглушающий любые попытки мысли. Он пробует пошевелить пальцами. Они послушались с задержкой, будто не его. Звуки доносились приглушённо, как из-под воды. Всё казалось плоским. Попытка вспомнить хоть что-то вызывала лишь лёгкое головокружение и тошнотворное чувство потери. Он был чистым листом, на котором не было написано даже его имени. — Кто я? — Чонгук держится за голову, зашипев от боли в животе. — Господин Чон, вы в порядке? — спрашивает помощник. — Он очнулся! — сообщает врачам криком. — Господин Чон, не напрягайтесь. Вам надо отдыхать. Чонгук поворачивает голову к другому человеку, уставившись на него. — Сильно болит? — Тэхён держит руки в карманах брюк. Он наклоняет голову набок. Чонгук моргает пару раз, шумно сглатывая. Единственное, на что его хватит, это тыкание пальцем в красивого мужчину и вердикт перед новым провалом в сон: — Это Бог?

***

А теперь представьте эту дикую путаницу со стороны. Как если бы высшие силы взяли две абсолютно разные жизни, поместили их в один блендер, нажали на максимум, а потом вывалили получившуюся кашу в две случайные стаканы, предназначенные для других. Близнецы поменялись местами. В другой, более скромной палате просыпался Чонвон. Его пробуждение было иным. В заботливых руках. Незнакомая женщина с заплаканными глазами тут же обняла его, гладя по волосам. Мужчина с мягким выражением лица дрогнувшим голосом, говорил что-то об «испуге» и «безрассудстве водителя». Чонвон лежал, не в силах выдавить ни слова. Он смотрел на этих людей, на их дешёвую и чужую одежду, на обстановку, напоминающую номер однозвёздного отеля, а не больницу. Внутри бушевало полное, оглушающее недоумение. Ничего не болело, кроме лёгкого дискомфорта в шее, но в душе была пустота, куда более страшная, чем физическая боль. Он знал своё имя. Но он не знал… их. Однако что-то внутри Чонвона давало понять: ему не хотят причинить зла. И впервые в жизни, а может и из-за слабости в теле, Чонвон решил просто течь по волнам судьбы.

***

Чонгук не может до конца поверить. Он наследник очень богатых людей. Его родители очень состоятельные. В памяти всё смутно, но Чонгук знает, что если у семьи есть обеденный зал отдельно от кухни и золотой ретривер — это большой показатель состояния. А ещё Чоннук работает в каком-то парламенте. Его попеременно навещают старые мужчины, которые желают здравия и скорейшей выписки. Чонгук, оказывается, знает три иностранных языка, которые парень не может вспомнить. Даже написание. Чонгук изучает всю жизнь политику. А ещё у него есть жених! И, вроде как, у них брак по расчёту. Чонгук ничего из этого не помнит. У него смутные воспоминания о лицах, которых он здесь не видит. Но ему показывают фотографии, где он со всеми этими лицами стоит, здоровается, обнимает, улыбается. И будто… да… так и должно быть. Да? Чонгук не знает. В честь его выздоровления они семьёй сходили на ужин в панорамный ресторан. Чонгук ковырялся в тарелке с утиной грудкой в вишнёвом соусе, чувствуя, как изысканные сочетания вкусов буквально слипаются у него во рту в безвкусную массу. Он не наелся. И ему было смертельно скучно за этим огромным столом, где разговор вертелся вокруг биржевых индексов и парламентских коалиций. Он вышел на прохладную улицу, осторожно топая в сторону своей машины, поджидавшего у ресторана. Ему приставили водителя. С памятью он почему-то потерял и все воспоминания о вождении. Машина казалась чужеродным, слишком большим существом. Чонгук замирает у большой лестницы. Рёбра всё ещё покалывают при спусках. — Помочь? Голос Тэхёна прерывает его странные мысли о том, что можно скатиться по перилам и получить один большой урон, вместо тридцати маленьких. Чонгук облегчённо выдыхает, хватаясь за протянутую руку. — Спасибо, — он прихрамывает, прижавшись ближе к жениху. Хватается за руку, слегка повиснув на нём. Тэхён без колебаний помогает всем, чем может. — А ты наелся? — Чонгук смелеет на этом вопросе. — Мы же поужинали, — Тэхён хмурится. — И ты правда наелся? — Чонгук спрашивает шёпотом. Он качает головой. — Мне сейчас так хочется жареного риса и три варёных яйца. Боже. И батат. — Батат? — Тэхён хмыкает, открывая ему дверь машины. — Не знал, что ты любишь батат. — Наверное, марианская впадина в моём желудке была тайной, — Чонгук вздыхает. — Поедим тогда в следующий раз после ресторана батата? Я посмотрю в записях, где ел это чудо. — Ну… хорошо, — Тэхён пожимает плечами. Это немного необычно с его стороны. — Береги себя. — И тебе хорошего вечера, — Чонгук, не задумываясь, хватает его за галстук, притянув к себе. Тэхён приходится наклониться к Чонгуку, который чмокает его в губы, тут же затерявшись в салоне машины. — Чонвон, — Тэхён немного обескуражен. Он хлопает глазами, касаясь своих губ. Чонгук машет ему с улыбкой, поднимая тонированное стекло окна. Тэхён провожает машину взглядом. Он хватается за сердце, качая головой. Не может быть. Этот парень говорил серьёзно. Он смотрел на Тэхёна и выдал, что вряд ли по мужчинам, что их связывает лишь один жестокий расчёт. Ну или… он лгал самому себе. Забыл что-то важное, из-за чего ограничил к себе доступ.

***

Тэхён старался думать об этом в следующую встречу, но мысли предательски путались, когда Чонвон (Чонгук) с порозовевшими от утреннего морозца щеками подмигивал ему из-за спины секретаря, прежде чем раствориться в потоке хмурых, важных людей, устремлявшихся на совещание парламентского комитета. Этот живой и тёплый взгляд был словно солнечный зайчик на сером ковровом покрытии коридора. Тэхён невольно вновь начал посещать эти ужасно скучные собрания. Может, потому что теперь он в перерывах, помогая жениху преодолеть лестницы к столовой, мог с замиранием сердца наблюдать, как тот играет в «три в ряд» между обсуждением серьёзных дел, комментируя их кратко своему секретарю. — Возьми выходной. Мне уже тошно видеть тебя чаще, чем своё отражение, — стонет жених, пытаясь выгнать его. Тэхён улыбается.

***

А Чонвон в это время… Чонвон внезапно проснулся студентом-дизайнером с учебными долгами и группповым проектом. Он, хоть и не терял память, прижился в новой роли с пугающей быстротой, словно сбросив тесный, но привычный панцирь. Только сейчас, в этой крохотной квартирке, заваленной эскизами, он поймал какую-то дикую, пьянящую волну свободы. — Ты в порядке? Говорят, в аварию попал, — Ким Юри поправляет его волосы при встрече. Чонвон не отталкивает её. Она улыбается ему. Парень неохотно, но принимает тёплый жест, тихо ответив: — Может, слегка болит в районе груди. Но в остальном всё хорошо. — Боже, бедненький, — девушка гладит его по груди. Такое бесстыдное поведение и ужасает, и восхищает. — Я знаю, что тебе поможет, — Юри хватает его за руку. — Надо хорошенько поесть, а ещё выпить холоднющий напиток из автомата на третьем этаже. Идём? — но уже потягивая его в нужную сторону. Чонвон слабо улыбнулся. Возвращаться ему пока совсем не хотелось. Ким Юри щебечет вокруг него о планировке, эргономике и цветовых решениях для детского дома, её глаза горят. Другие участники меркнут на фоне девушки. И Чонвон, к собственному изумлению, вдруг загорелся её энтузиазмом, увидев в её трудолюбии не раздражающую суету, а редкую, искреннюю преданность делу. Он даже мысленно отметил, как это эффективно — вкладываться в то, что действительно имеет значение для других, а не просто приносит политические очки. Для него эта планировка приобрела важное значение. И он не хотел уходить, оставив начатое на середине.

***

— Подожди. Почему у нас нет медового месяца? — У тебя совещание парламента. У меня конец сезона продаж. Не до этого. — Ха, — Чонгук хмурится. — Окей. А почему у нас нет брачной ночи? Тэхён останавливает копание в расписании их свадьбы. Он поднимает взгляд на красного Чонгука. — Ну… ты же не… ты же не гей и не би . — Я не гей? — переспрашивает Чонгук у Тэхёна, качая головой. — Ты уверен? — Ты мне так сказал, — Тэхён вздыхает. — «Надеюсь, что нет». Так и сказал. — Я надеялся, — Чонгук ловит себя же на слове. — И, видимо, надежды не оправдались. — Может, ты и забыл, но… — Тэхён старается быть мягче. — То, что нас связывает, важнее наших отношений. Это всегда будет важнее. — Бизнес? Вместо брачной ночи? — Да. Чонгук выглядит так, будто совершенно не понимает, почему так. Он медленно кивает несколько раз, пожимая плечами. — Ладно. Но… у нас будет свадьба, да? — Чонгук уточняет. — Верно. — Как у всех. — Да. — Ясно. И у нас не будет проблем с этим? Что мы опустим все традиционные детали? — Мы можем не следовать традициям, если оба мужчины. — Можем, — Чонгук повторяет за ним. Он касается своих красных щёк. — Ну… а если я не против? Тэхён внимательно смотрит на него. Он задумчиво стучит носком туфли по ножке стола. Взгляд у жениха взволнованный и сияющий. — Чонвон, ты правда не очень меня любил, — Тэхён делает последний рывок. — Не очень, значит, — Чонгук улыбается, медленно касаясь чужой руки своей. — Честно признаться… я хочу. — Чего… хочешь? — Тэхён смотрит на то, как скрещиваются их пальцы. — Брачную ночь, — Чонгук сглатывает. — Но раз так решил прошлый я, — вздыхает, пожимая плечами. — Но пятый пункт правда звучит нелепо. — Теперь ты хочешь и скрепляющий брак поцелуй? — Да! В чём вообще смысл, если мы не поцелуемся? — Чонгук хмурится. Он топает ногой под столом, закатывая глаза, когда Тэхён вновь внимательно рассматривает его, удивляясь. — Поцелуй будет. И точка. — Хорошо, — Тэхён пожимает плечами. — Как пожелаешь. — Тогда всё решили, — Чонгук радостно хлопает. — Ну а теперь порепетируем. — Что… репетировать? — Что-что, — Чонгук указывает на свои губы. Тэхён секунду мешкает, прежде чем тихо рассмеяться и потянуться к готовому для поцелуя Чонгуку. Это определённо странно. Но Тэхён не был готов к тому, что нежный поцелуй с необычайно сладким вкусом вдруг отвлечёт его от всего, что стояло преградой между ним и женихом. Он удивлённо смотрит на Чонгука, смакующего с закрытыми глазами это прикосновение губ. Тэхён притягивает его к себе, целуя уже смелее. Ему отвечают радостным мычанием и выдохом с поползновениями рук к шее. Не гей, да? Как же.

***

Чонгук стоит с другими советниками, скучающе изучая фрески на стене, перемешивая кофе в пластиковом стакане. Он правда пытается вникать. У него не получается. Неужели он так сильно любил это дело? — Давайте перейдём в конференц-зал, — говорят остальные. Чонгук бодро встаёт, начиная собираться. Он выходит из этого кабинета, сразу поймав взглядом знакомую спину. Плечи тут же падают. Он облегчённо выдыхает, передавая вещи проходящему рядом человеку. А это президент. Он удивлённо, но берёт чужой пиджак и кофе. И наблюдает вместе с остальными, как Чонгук подбегает сзади к мужчине, закрывая ему глаза ладонями, нарочно меняя тон голоса и спрашивая игриво: — Угадай кто! Президент хмурится, наклонив голову набок. — Это Чон Чонвон? — Да. И его жених — Ким Тэхён, — главный в парламенте тоже наклоняет голову набок. Они все сейчас стоят и смотрят на то, как Чонгука очень быстро раскусили. Тот, счастливо рассмеявшись, накручивая на пальце волосы Тэхёна, целует его, крепко обнимая за шею. Потом отстраняется быстренько, прошептав: — Ты за патентами? — Думаю, можно уже сказать, что у меня была надежда увидеть тебя здесь. Чонгук краснеет, прикусив нижнюю губу. Тэхён смотрит на это, шепча: — Эй. Это моя работа. Не кусай их за меня. — Кхм, — напоминает о своём присутствии секретарь Тэхёна. Чонгук хихикает, махнув ему, мол, всё, заканчиваю отвлекать. — Увидимся через час на обеде? — Конечно, — Тэхён ещё раз целует его, прежде чем отпустить. Он потом замирает, увидев, что на них сейчас смотрят весь парламент и президент. Чонгук же, окрылённый романтикой, продолжает идти, забирая ещё свои вещи с тихим: — Ой. Спасибо. Президент удивлённо поднимает брови. Он спрашивает у рядом стоящего человека: — Мне казалось, что закон об однополых браках он пытался узаконить ради денежной выгоды. — Так и было. Он же из консервативной партии, — удивлённо говорит человек из парламента. — Или… — и не продолжает, резко переменившись в лице. Президент улыбается, покачав головой. — Понятно, — он кивает несколько раз. — Я думаю, что Чонвон не будет против если его предстоящий брак станет рекламой недавнего закона? — Да-да. Он так гордо вчера всем раздавал приглашения на свадьбу. Точно не будет против.

***

Проект комнаты для детского дома сдан на «отлично». Больше того — Чонвон получает особую похвалу преподавателя за продуманность и «человечность подхода». Юри, сияя, обнимает каждого из группы, а когда доходит до Чонвона, задерживает его в объятиях на секунду дольше. — Спасибо, — говорит она, глядя ему прямо в глаза. — Я знала, что у тебя отличные идеи, но чтобы настолько… Это здорово. Идём все вместе ужинать? За мой счёт! Чимин и Юнги тут же поддерживают идею. Чонвон, уже собравший свои вещи, чтобы успеть на дополнительный курс политологии, колеблется. Курс можно пропустить. Он смотрит на Юри — на её живые глаза, на простую, но стильную кофту, на лёгкие веснушки у переносицы — и кивает. — Хорошо. Только я плачу за себя. — Пустяки! Позволь угостить, — машет она рукой, уже таща его за собой. Ужин проходит в дешёвой, но уютной пиццерии. Они смеются, спорят о пустяках, делят одну большую пиццу на четверых. Чонвон сидит, отодвинув свой стул от стола, и наблюдает. Он слушает, как Чимин рассказывает о неудачном свидании, как Юнги жалуется на цены в спортзале, как Юри с горящими глазами говорит о стажировке в архитектурном бюро. Он вставляет пару реплик — точных, ироничных, и они смеются. И он смеётся вместе с ними. Не для галочки, а потому что смешно. Потому что это… легко. Он так приживается в этой роли. Ему нравится быть таким — незначительным. Нет, не так. Социально малозначимым. Человеком, чьё мнение не влияет на биржевые котировки, чьё слово не может разрушить чью-то карьеру, чья улыбка не является стратегическим активом. Быть Чон Чонгуком значит иметь право на простые глупости, на спонтанные решения, на искреннюю усталость после смены, которая смывается одним душем. Это значит видеть, как на тебя смотрит девушка вроде Юри, не оценивая твой статус или потенциал, а видя просто тебя. Тебя, который нарисовал шкаф для игрушек и съел три куска пепперони. В этом есть какая-то дикая, запретная свобода. Он ловит себя на мысли, что почти перестаёт сверять внутренние часы с графиком мировых событий. Что пустота в груди, та самая, иногда… иногда притихает, замещаясь простым, сиюминутным интересом. Но всё рушит одно утро. Он просыпается в узкой комнате Чонгука, где пахнет старым паркетом и кофе из соседней комнаты. На душе спокойно. Чонвон даже позволяет себе полежать лишние пятнадцать минут, думая о том, что сегодня можно зайти в библиотеку и взять ту книгу по современной архитектуре, которую хвалила Юри. Потом лениво тянется к телефону, чтобы проверить погоду. Новостная лента взрывается. Сначала он не понимает. Потом читает заголовок. Потом — ещё один. Сердце резко, болезненно падает куда-то вниз. Лицо Чонвона трудно представить в этот момент. Оно должно быть каменным. В глазах отражается не гнев, а сначала полное, абсолютное непонимание. «Свадьба года: политик Чон и наследник Ким скрепят союз по щакону, который приняли вместе!» «Любовь победила: первая политическая свадьба новой эры». «Чонвон и Тэхён: как романтика меняет правила игры в конституции». И фото. Ох, да, фото. Не постановочный снимок с официальной церемонии, а живой, пойманный кем-то кадр в кафетерии Белого дома. Чонгук сидит, откинувшись на спинку стула, его лицо повёрнуто к Тэхёну, а на губах играет та самая, беззаботная, солнечная улыбка, которая теперь есть у Чонвона только в воспоминаниях о пиццерии. Чонгук снял туфли. Его ноги в носках устроены на коленях у Тэхёна, который смотрит на него не с привычной Чонвону холодной вежливостью, а с таким обожанием, такой нежной снисходительностью, что от этого взгляда перехватывает дыхание. Они выглядят… счастливыми. Искренне, глупо, по-настоящему счастливыми. В его жизни. С его женихом. По его закону. С телефоном в окаменевшей руке Чонвон медленно соскальзывает на край кровати. В ушах стоит гул. Всё, что он строил годами выставлено на всеобщее обозрение как история любви. Его оружие превратили в декор для их романтики. А его… его роль, его тихое, украденное счастье с запахом пиццы и смехом Юри, внезапно кажется жалкой, блеклой пародией. Побегом труса. Он смотрит на беспорядок в комнате: разбросанные эскизы, кружку с недопитой водой, свитер, который Юри случайно забыла у него на прошлой встрече. Запах свободы внезапно начинает пахнуть тленом. Запахом чужой, ненастоящей жизни. «Боже, — проносится у него в голове с той самой, отточенной за годы ясностью, которая теперь режет изнутри. — Я же выгрызал эту власть не для тебя», — касаясь пальцем счастливого лица Чонгука. Чонвон больше не Чонгук. Он снова Чон Чонвон — человек, чей мир только что украли, и теперь его нужно отвоёвывать обратно. Даже если это значит разбить вдребезги это хрупкое, тёплое, глупое счастье, в котором он, против своей воли, начинает тонуть.

***

— Странно, — говорит работница салона, наблюдая за тем, как Чонгук пытается втиснуться в рубашку для свадьбы. — Наверное, я слегка потолстел, — Чонгук смеётся. — Она мала в плечах. Вы наоборот как будто набрали… мышечную массу, — девушка щурится, рассматривая его. — Очень странно. Такой результат за это время. Я быстро сниму мерки, чтобы подогнать рубашку. — Окей, — Чонгук улыбается. — Не спешите, — он снимает рубашку, оставшись с голым торсом и брюками. — Закончили? — Тэхён беззаботно заходит внутрь, застыв. — Ой. Я выйду. Извини. — Нет-нет, проходи, — Чонгук спускается с подиума. — Необычно быть здесь в качестве жениха. Будто я всегда видел невест, — он обнимает себя за плечи. Тэхён садится на диван, хмурясь. — Ты бывал здесь? — Как будто бывал, — Чонгук бесцеремонно толкает его за плечо назад, залезая на колени. — Я был хилым, да? — Хилым? Худее, имеешь в виду? Не знаю даже, — Тэхён немного в панике, что Чонгук сидит на нём с голым торсом. Он старается не смотреть. — Чонвон, не стоит мне доверять, — и отводит руки подальше. — Брачная ночь всё ещё в силе? — Чонгук улыбается. — У меня даже тату есть. Не помню его. Хочешь посмотреть? — Тату? У тебя? — Тэхён шокирован. Чонвон ведь… совсем не такой. — Да. Сам удивился, — Чонгук встаёт, начиная снимать и брюки. Тэхён задерживает дыхание. Чонгук остаётся в одних трусах. Он поднимает одну ногу, показывая на обратной стороне бедра лилию. — Красивая, да? Мне нравится. Тэхён сглатывает. Он видит ещё одну татуировку. Похоже, Чонгук этот ещё не нашёл на себе. Это тоненькая линия точек на спине между которыми написано — «внимание! флагштоги только языком». Он нормальный?! Тэхён закрывает глаза, успокаивая себя. Чонгук уходит с работницей, чтобы с него сняли новые мерки. Тэхён, рассматривая жениха с этой стороны, не может не тихо запищать в ладонь, размышляя о том, что… Это что… станет его? Тэхён остаётся один, опустив голову в ладони. Он слышит смутный, приглушённый смех из-за шторы примерочной, где скрылся Чонгук. Шорох ткани. Тэхён встаёт. Ноги несут его сами, будто магнит тянет к той самой шторке из тяжёлого бархата. Разум кричит о границах, но всё это меркнет в гуле крови в висках. Тэхён не думает. Он действует. Резким движением он отодвигает шторку и заходит внутрь. Чонгук замирает, стоя спиной к зеркалу, в одних трусах. Тэхён плотно задёргивает штору. Они остаются одни в тесном, мягко освещённом пространстве. — Тэхён? Что… — начинает Чонгук, но обрывает. Тэхён не говорит. Он шагает вплотную, его взгляд прикован к той самой линии на спине. К области, где заканчиваются мелкие точки и начинаются слова. Его дыхание горячим веером касается обнажённой кожи. — «Флагштоги только языком», — тихо, хрипло читает он вслух. Чонгук вздрагивает. Мурашки пробегают по его спине. — Я… о чём ты говор… — Здесь тату, — прерывает его Тэхён, и в его голосе нет прежней сдержанности. Он прикасается к коже кончиками пальцев, проводя по линии позвонков, едва касаясь точек. Чонгук замирает, дыхание сбивается. Потом Тэхён наклоняется. И исполняет инструкцию. Горячий и влажный язык проводит по самой линии татуировки — от первой точки до последней. Медленно, внимательно, сантиметр за сантиметром, смачивая кожу, ощущая под собой мелкую дрожь, впитывая тот самый сводящий с ума простой запах мыла и тепла. Он слышит, как Чонгук глотает воздух, как его пальцы впиваются в материал примерочного дивана. Дойдя до конца надписи, Тэхён не отрывается. Он прижимает губы к коже у самого основания позвоночника, оставляет там горячий, открытый поцелуй, чувствуя, как бьётся сердце под тонким слоем плоти и кости. — Тэхён, — стон, вырвавшийся у Чонгука, заставляет вздрогнуть. Тэхён выпрямляется. Его губы блестят. Он смотрит на Чонгука в зеркало — на его распахнутые глаза, на алые щёки, на полуоткрытый рот. — Проверка, — хрипло говорит Тэхён, сглатывая. — Флагштоги в полном порядке. Он видит, как в глазах Чонгука медленно проступает понимание. Это взгляд человека, который знает, чего хочет, и теперь знает, что это взаимно. Тэхён делает шаг назад, его грудь тяжело вздымается. Он больше не может отрицать то, что только что сделал. То, что почувствовал. — Примеряй дальше, — выдавливает он. — Я… я подожду снаружи. Он выходит за шторку, оставляя Чонгука одного с пылающей кожей. Сам Тэхён прислоняется к прохладной стене, закрывая глаза. На языке всё ещё живы вкус той кожи, соль и мыло, а в ушах эхо собственного безумия. Теперь он это знает. Знает. И знание это жжёт изнутри ярче любой татуировки. Он влюблён. Безнадёжно, безрассудно, физически. В своего жениха. И этот жених оказался совсем не тем, кого он думал взять в мужья. Он оказался лучше. Тэхён тихо пищит в ладонь, но теперь это звучит не как отчаяние, а как начало смеха. Начало чего-то нового. О боже. Он скоро станет его. Это всё его.

***

Тяжело спасать добровольно утопающих, когда ты сам тонешь. Идёт важный приём. Фраки, блеск хрусталя, важные лица, что-то говорят о новых законах, инвестициях, светлом будущем. А мысли Чонгука давно сбежали. Они там, где Тэхён сидит через стол, с невозмутимым лицом поправляя запонку. Там, где Чонгук, опустившись на его колени, шептал бы ему на ухо непристойности, от которых у того только дрогнула бы челюсть и потемнели глаза. Эти мысли жгут изнутри, превращая важную речь в отдалённый гул. Они внезапно уединяются, когда объявляют тост и все встают, поднимая бокалы. Буквально на секунду — выйти проверить телефон, поправить галстук. Тёплый, затенённый коридор в стороне от основного зала. — Ты меня сведешь с ума, — выдыхает Тэхён, прежде чем прижать его к прохладной стене. Поцелуй не нежный. Он жадный, властный, с привкусом виски и долгого ожидания. Тэхён не церемонится. Его ладонь находит путь под пиджак Чонгука, под тонкую шелковую подкладку, чтобы прижаться к горячей коже живота, к нижним рёбрам. Большие пальцы проводят по дуге, вызывая резкий, подавленный стон. Чонгук сжимает его плечи, пальцы впиваются в дорогую ткань, таща её к себе, пытаясь стянуть, уничтожить преграду. Они дышат в одно горло, движутся в унисон. Мир сужается до точки соприкосновения губ, до жара ладоней под одеждой, до стука собственного сердца, готового вырваться наружу. Они заканчивают, стоило кому-то кашлянуть. Шаги. Тэхён отрывается первым, дыхание прерывисто. Он одним уверенным движением поправляет галстук Чонгука, который сам уже не способен ни на что, кроме как стоять, прислонившись к стене с помутнённым взглядом. — Продолжим потом, — шепчет Тэхён ему в губы, сжав его талию в коротком, но властном объятии. И идёт внутрь обратно на приём безупречный и собранный. Чонгук на секунду растекается лужей беспомощного желания, закрывая глаза, пытаясь отдышаться, вернуть себе хоть тень самообладания. Его губы горят, тело ноет, в ушах всё ещё звенит от собственных подавленных стонов. Но это не Тэхён, вернувшийся за забытым обещанием. И не служащий. В тёмном коридоре стоит Чонвон. Его близнец. Его зеркальное отражение. Он смотрит на Чонгука, на его раскрасневшееся лицо, на сдвинутый, несмотря на поправки Тэхёна, галстук. Тишина в маленькой комнате становится оглушительной. Звуки приёма доносятся приглушённо, как из другого измерения. Внезапно нашедшим его здесь оказывается потерянный брат-близнец. Чонвон, в строгом пальто поверх пижамы. Выглядит бледным и собранным. Он сказал всё быстро, чётко, без эмоций: авария, сходство, подмена, необходимость вернуть всё на свои места. Чонгук слушал, и мир медленно рушился у него на глазах. Он чувствовал, как холодок ползёт по спине. — То есть… это твоя жизнь? — его голос прозвучал хрипло. — А я… А я просто… ошибка? — А ты студент. Работаешь. У тебя хорошая семья. Извини, что не сделал это сразу, но… пребывая здесь, ты должен был понять, каково мне было, — Чонвон вздыхает, и в этом вздохе впервые прозвучала усталость, а не холод. — Каково жить не своей жизнью. — Но… — Чонгук даже не знает, что сказать. Он сжимает кулаки, вспоминая смех за ужином, тёплые ладони Тэхёна. — Мне не было плохо. Совсем. — Он качает головой. — У меня свадьба скоро. Это… стало моей жизнью. — Нет, — Чонвон делает шаг вперёд и касается его лица, этот жест странный, почти братский. Его пальцы холодные. — Это затянулось. Нам пора вернуть всё обратно. Пока не стало поздно для всех.

***

Чонгуку вызвали такси до адреса, который дал Чонвон. Он вышел у маленького, уютного ресторанчика с вывеской «Папаша Чон». Зайдя внутрь, вдохнув знакомый, родной запах тушёной грудинки и кимчи, Чонгук замер. Из глубины памяти, будто сквозь толщу льда, стали всплывать образы: смеющаяся женщина за стойкой, мужчина, подбрасывающий его на руках, запах масла после долгой смены. Сердце сжалось тоской — не острой и режущей, а тёплой и щемящей, как воспоминание о чём-то бесконечно родном, что долго искал, не зная, что ищешь. И в этот миг он понял. Та самая пустота, что жила в нём всегда, как тихая тень за спиной, — это и была тоска по вот этому. По этому запаху, по этому смеху, по этому ощущению, что ты на своём месте. Пустота не была дырой, она была формой, идеально повторяющей контуры этой потерянной любви. И теперь, когда он вернулся, форма заполнилась содержанием. Стенки пустоты, которые раньше лишь отражали эхо одиночества, теперь мягко обняли его, как родительские руки. Чонвон был прав. Его место здесь, среди этой простой, пахнущей едой любви. И Тэхён… Тэхён был не его. Он был красивой, горькой иллюзией, заимствованной из чужой судьбы. Осознание пронзило его острее любой физической боли. Однако внутри, в самой глубине, где раньше зияла холодная пропасть, теперь тлел маленький, твёрдый уголёк — знание, что он дома. И это знание было одновременно исцелением и новой, тихой печалью.

***

Чонвон же вновь вернулся в свой кабинет, в свой мир из полированного дерева, тишины и веса принятых решений. Он сидел за огромным столом и смотрел на расписание, синхронизированное с календарём Тэхёна. Вся следующая неделя была испещрена встречами, отмеченными общим тегом: «Свадебные вопросы», «Встреча с юристами Ким», «Подписание». И между сухими строчками, как призраки, маячили слащавые заметки Чонгука, которые тот оставлял в общем календаре: «Не забыть поесть!», «Кофе-брейк с печеньками!», «Пожелать Тэхёну хорошего дня». Он провёл пальцем по экрану, стирая словно несуществующую пыль. Возвращение было полным. Костюм сидел безупречно, голос звучал уверенно, планы выстраивались с привычной безупречной логикой. А ещё возвращение было пустым. До тошноты, до звона в ушах пустым. Та самая пропасть в груди, которую он когда-то пытался заткнуть деньгами и властью, а затем забывал в шуме студенческой столовой, вернулась. Но теперь она была не просто пустотой. Она была контрастом. Она была эхом. В ней звенел смех Юри над неудачным эскизом, скрипел снег под ногами по дороге на лекцию, пахло дешёвой пиццей и простой человеческой симпатией, не обременённой расчётом. Чонвон закрывал глаза, а из темноты на него смотрела счастливая, увлечённая Юри, которая ловила каждое его слово о проекте. А он… а он был рад и этому. Рад не результату, не преимуществу, а самому процессу — тому, что его мысль кому-то искренне интересна. Единственное, что Чонвон забрал с собой из той украденной жизни — хрупкое, тёплое воспоминание о простой и трудолюбивой девушке, которой искренне было не всё равно на него. Эта память теперь жила в нём, как маленькая, яркая икона в огромном, холодном храме его реальности. Она не заполняла пустоту. Она лишь освещала её изнутри, делая границы ещё более отчётливыми. Он вернулся к своей пустоте. Добровольно.

***

Тэхён не понимал. Тишина в мессенджере, отменённые без объяснений встречи, холодный, официальный тон секретаря Чонвона. Это не было похоже на него. Тэхён приехал сам, почти вломившись что в его дом. И в тот момент, стоило только взглянуть в эти снова отстранённые глаза и коснуться руки, которую раньше держал так естественно… Тэхён ощутил, как всё внутри оборвалось. Прикосновение стало чужим, как рукопожатие с незнакомцем. В нём не было ни капли того тепла, той доверчивой податливости. — Ко мне вернулась память, — Чонвон кивает ему, его лицо — безупречная маска. — Забудем всё недоразумение, что было до этого. — Как… — Тэхён сглатывает ком, вставший в горле. — Забыть? — переспрашивает он, не веря своим ушам. — Ты же не серьёзно? — Серьёзно. Поиграли и хватит, — Чонвон останавливает его, подняв руку, как щит. — Эй, — его голос стал резким, когда Тэхён сделал шаг вперёд, хватая его за запястье. — Ты сказал, что что-то в тебе не даёт меня принять. И что ты забыл эту преграду. И что не видишь сейчас ничего плохого в том, чтобы целовать меня. Как ты можешь взять свои слова обратно? — Может, потому что я вспомнил, насколько ты мне отвратителен? — вырывается у Чонвона с ледяной, режущей ясностью. Слова повисли в воздухе, превратившись в осколки стекла. Тэхён почувствовал, как сердце на секунду не то чтобы разбилось — оно просто перестало биться, замерло в ледяном вакууме. Всё внутри онемело от этой внезапной, безжалостной точности удара. Не гнева, не раздражения — отвращения. Это было хуже ненависти. — Отойди от меня, — Чонвон добивает тихим, ровным тоном, выдернув руку. Тэхён делает несколько шагов назад, механически, будто его отбросило взрывной волной. Он разворачивается и выходит, не закрывая за собой дверь. На улице холодный воздух обжигает лёгкие. Ну, теперь это действительно звучало в духе Чонвона. Сурово, честно, безжалостно. Может, так всё и было. Чонвон просто забыл своё отвращение вместе с воспоминаниями, а теперь… всё, вернул их. Простое, логичное объяснение. Почему же тогда на душе было так, будто его самого вырвали с корнем и выбросили на мороз? Тэхён вышел из их — нет, теперь снова только Чонвона — дома, направившись к своей машине. Он остановился у крыльца, глядя на пар, вырывавшийся изо рта в холодном воздухе. В голове, поверх боли, зашевелилась какая-то назойливая, неправильная мысль. Слишком много нестыковок. Слишком резкий поворот. Тэхён не готов сдаваться.

***

Всё потом как в тумане. После очередного семейного ужина, где Чонвон блестяще вёл беседу об импорте, Тэхён встретил его у ресторана. Не в костюме, а в простой тёплой куртке, с небольшим бумажным пакетиком в руках, от которого валил пар. — Что это? — Чонвон удивлённо взглянул на протянутый пакет, внутри которого лежал горячий, печёный батат. — Ты же вспомнил прошлое. Ты не должен был забыть уже произошедшее, — Тэхён всучил пакет ему в руки, его взгляд был пристальным, изучающим. — Увидимся на собрании в среду. Чонвон стоял с дурацким пакетом батата, качая головой от недоумения. Он махнул рукой водителю, чтобы тот уходил. Права на месте, Чонвон сам может водить. Батат он выбросил в первую же урну, но странное, щемящее чувство в груди осталось. Когда они вновь примеряли костюмы, Тэхён настоял, чтобы их время совпало. Чонвон лишь закатил глаза, терпеливо перенося неудобства. Но когда портной ушёл за другой парой брюк, а Чонвон снял неподошедшую, тесную в плечах рубашку, Тэхён, проходя мимо, вдруг остановился. Он взял с вешалки эту ещё тёплую от тела ткань и поднёс к лицу, делая вид, что проверяет ткань. И его осенило. Запах. Совершенно другой. Не холодный, тонкий аромат дорогого парфюма Чонвона, а что-то тёплое, простое, чуть сладковатое, с оттенком мыла и чего-то неуловимого. Тэхён целовал его. Он знал этот запах наизусть. А потом, не раздумывая, резко дёрнул шторку примерочной, под визг возмущённого работника салона и резкий, испуганный вдох Чонвона, который замер, прижав к груди новую рубашку. Тэхён не видит татуировки. Ни лилии на бедре, ни надписи на спине. Только гладкую, бледную кожу, возможно, чуть менее развитую мускулатуру, но совсем не ту, что он запомнил. Ничего из того, что делало того парня… тем самым. Ледяная уверенность пронзила его. — Это не ты, — тихо сказал Тэхён, глядя прямо в широко раскрытые, испуганные и совершенно чужие глаза Чонвона.

***

Острая и безрассудная паника ударила в виски. «Всё раскрыто». Но следом, как всегда, пришёл холодный, всепоглощающий расчёт. «Ты не можешь всё так просто отменить, — говорил внутри голос отца, вросший в его сознание. — Вспомни, ради чего всё это. Это не ради тебя. И не ради него. Это шахматная партия. Иногда нужно пожертвовать пешкой, даже если это часть тебя самого». Чонвон чувствовал, как все его пятилетние планы, вся эта хрупкая, выстраданная конструкция власти и влияния, начинает давать трещину. — Извини, что так откровенно, но мне нужны твои деньги. Это не ради тебя. И не ради меня. Всю свою жизнь я борюсь за что-то хорошее для других. За изменения. — И собираешься что-то хорошее отнять у меня? — Тэхён смотрит на него свирепо, но теперь в его взгляде читается не только предательство, а понимание лжи. — Ты и его обманул, чтобы он даже не приближался к этим деньгам? К жизни, которая могла бы быть его? — Только холодным умом можно распорядиться этими средствами! Не эмоциями! Ты не понимаешь масштаба, — Чонвон качает головой, и в его голосе впервые прорывается отчаянная убеждённость, а не холод. — Я боролся пять лет ради этого закона и ради… этого союза. Ты не можешь так поступить со мной. — Могу, — Тэхён хмурился. Потом странно хмыкнул, вдруг сказав с какой-то новой, опасной лёгкостью: — Молись, чтобы он сказал «да», если хочешь быть частью моего мира. Теперь у тебя всего один козырь. И он — не ты. Чонвон поджимает губы, проигрывая варианты в голове с бешеной скоростью. — Ты будешь иметь дело со мной, только потому что он мой брат? — тихо выдыхает, уже провожая уходящего Тэхёна взглядом. Чонвон вздохнул, и в этом вздохе было не только отчаяние. Была и какая-то странная, необъяснимая внутренняя… радость? Нет, не то слово. Облегчение? Сложное, спутанное чувство, как будто с плеч спустили все камни и толкнули вперёд. — У него сейчас лекция по психологии развития. Третий этаж главного корпуса, аудитория сразу после лифта, — сказал Чонвон вслед. Так странно. Чонвон помнит наизусть практически все законы конституции. Он миллиметрами изучал дыры в этих писаниях, стараясь найти во всём этом выгоду. Чонвон не помнил имён своих одноклассников, потому что они были не важны. Чонвон не помнил стишки из школы, потому что это знание не принесло бы ему деньги и власть. Но расписание, показанное пальцем с розовым маникюром, он почему-то запомнил до самой последней запятой. Духи с нотками жасмина, которые врезались в память. Смотря на часы, Чонвон теперь прокручивал её путь от одной аудитории до другой, прекрасно зная, где они пересекутся, только если он осмелится вернуться в то убаюкивающее прошлое, от которого хотел сбежать. Ему бы хотелось иметь смелость отбросить всё, что его сейчас сковывает настолько, что он самовольно вернулся в эту клетку.

***

Чонгук вернулся в университет. В свою старую, потертую куртку, в свой рюкзак с потрёпанными углами. Родители говорили, что он вёл себя странно после аварии: создал какой-то комитет по улучшению питания в столовой, навалил кучу жалоб по нарушениям трудового кодекса в кафетерии корпуса и… в общем, как будто Чонвон, попав в его тело, устроил там маленькую, но яростную революцию. Теперь Чонгуку приходилось разгребать последствия и извиняться перед деканатом за внезапные проверки. Сложно было удерживать эту чужую, неудобную планку. Вот оно как. Он всегда был более слабым близнецом, да? Чонвон в политике, меняет законы, вершит судьбы. Он сделал столько всего для страны… ебать, конечно. А Чонгук даже себя не видел в телевизоре тупо потому что ничем таким глобальным не интересовался. Его мир был меньше. Из всей оставленной судьбы Чонгуку жаль только… Тэхёна. Острую, физическую тоску по его смеху, по его рукам, по тому чувству полной принадлежности, которое теперь казалось украденным. Иногда он останавливался на секунду, размышляя, а любит ли Чонвон Тэхёна… Похоже, нет. Похоже, Тэхён говорил именно про него, называя любящим работу и не геем. Но потом Чонгук думал… а что ему делать? Пойти и сказать, что он был там, с ним? Вряд ли Чонвон, с его холодным расчётом, просто отдаст этот брак, даже если это брак по расчёту. Это теперь территория Чонвона. — Эх, — Чонгук вздыхает, закрывая тетрадь. Он заканчивает с записями, собираясь встать и пойти за обедом в столовую. Потом — мириться с друзьями за обиды, которые нанёс, сам того не желая, Чонвон. — Нечестно. Я его жизни никак не поднасрал, — шепчет он про себя, собирая ручки в пенал. — А он мою… Чонгук ждёт, когда человек рядом встанет, чтобы выйти. Тот и не думает шевелиться. — Я пройду. Можно? — Чонгук толкает его легонько в плечо. И вдруг глубоко вдыхает, почувствовав знакомый, дорогой парфюм. Ему пришлось сесть обратно, будто ноги подкосились. Тэхён тут, в обычных джинсах и свитере, с рюкзаком на коленях. Он стучит ручкой по странице конспекта, не отрывая взгляд от доски, где преподаватель стирает нарисованные на лекции схемы. — О, нет, — шепчет Чонгук, закрывая глаза. — Только не говори, что у тебя тоже есть брат-близнец, который случайно владеет огромным бизнесом. — Очень смешно, — Тэхён вздыхает, наконец взглянув на него. В его глазах нет ни злости, ни холода. Лишь усталость и… надежда? — Я сидел сегодня на всех твоих парах с самого утра. Рядом. Ты так и не заметил. — Почему ты здесь? — Чонгук хмурится, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Потом опоминается, начиная кашлять, делая вид, что поперхнулся. — То есть… эм… мы знакомы? — В своей обычной, настоящей жизни ты бы тоже меня не заметил, сидя рядом целый день? — Тэхён продолжает, игнорируя его жалкую попытку отыграть назад. — Нет, я… — Чонгук сдаётся. Отпираться бессмысленно. — Извини. Я просто подавлен. И я видел тебя только в костюме, — он начинает нервно поправлять капюшон своей куртки. — Не знаю, что тебе сказал Чонвон, но я реально потерял память и… я… я не знал… вот и… — Он мне всё рассказал, — Тэхён пожимает плечами, глядя прямо на него. — Завтра свадьба. — Ого, — Чонгук хмурится, чувствуя, как в груди всё сжимается. — Ну, поздравляю. — Спасибо. — Будьте счастливы, — вынул он из себя. — Естественно. — И поцелуй… из сценария выкиньте. Это же не по-вашему, — выдавливает Чонгук, глядя в стол. — Почему? — Тэхён наклоняется к нему, их плечи почти соприкасаются. — Как почему? — Чонгук звучит обиженно, почти по-детски. — Ты же сказал. Поцелуй будет, — Тэхён улыбается, и в этой улыбке что-то невероятно нежное и твёрдое одновременно. — И точка. Чонгук удивлённо смотрит на него, хлопая глазами. Он даже мотает головой, будто пытаясь стряхнуть воду из ушей, чтобы переварить сказанное. — Нет, — наконец выдыхает он, шокированно распахнув глаза. — Ты не можешь. Это же… — Могу. По чьей-то милости это теперь вполне законно, — Тэхён кивает, окончательно. — Итак, — он мягко касается его руки, лежащей на парте, — как тебя зовут? По-настоящему. — Чонгук, — шепчет тот, чувствуя, как от этого прикосновения по коже бегут мурашки. — Чонгук, — повторяет Тэхён вслух, будто пробуя имя на вкус. И улыбка его становится шире. — Ты придёшь на нашу с тобой свадьбу? Тэхёнстоит перед ним. И выбирает его. Не Чонвона. Выбирает Чонгука — растерянного, подавленного студента, у которого из достоинств — один печёный батат. Чонгук медленно выдыхает. В его груди, где годами жила эта странная пустота, будто что-то щёлкает. Не заполняется сразу, нет. Но появляется трещина в той толстой стене, что отделяла его от возможности быть желанным. — Я… — его голос срывается. Он снова сглатывает, чувствуя, как комок в горле не от горя, а от нахлынувшей, обескураживающей надежды. — А Чонвон? Твой… брак по расчёту? Разве можно так отменить всё? — Мой расчёт был на то, чтобы быть с человеком, который хочет меня обнять, — тихо говорит Тэхён, не отпуская его руку. — Оказалось, я просчитался. Но теперь, кажется, нашёл правильное решение. И Чонгук понимает. Их пустоты были разными. Чонвон искал, чем заполнить свою, снаружи: властью, деньгами, сделками. А Чонгук носил свою внутри, как данность, даже не надеясь, что кто-то захочет в неё заглянуть. Он не был выбран в начале своей жизни. Но все решения судьбы привели его сюда. В эту аудиторию. К этому человеку. Чонгук смотрит на их переплетённые пальцы, потом поднимает взгляд на Тэхёна. И, возможно, ему и не нужно было быть избранным между ним и братом. Кажется, что не проживи Чонгук свою собственную жизнь так, как её и прожил, он не ценил бы сейчас это предложение так сильно. — Я студент, — Чонгук даёт последние шансы на отступление. — Знаю. — Вряд ли я пойду в политику. — Не проблема. — Я гей. — Минусы будут? — Ладно, — Чонгук кивает. Слово выходит шёпотом, затем громче. — Хорошо, я приду. Он придёт на свою собственную свадьбу, да. Звучит абсурдно, нелепо и до неприличия идеально.