Любовь оставляет шрамы от клыков

Предновогодняя тишина в особняке Сакамаки была обманчивой, как снег, которого не было за окнами. В библиотеке, погруженной в полумрак, братья наслаждались привычным мраком. Шу дремал в кресле, Аято скучающе чистил когти о резную ножку столика XVIII века, Рейджи что-то выписывал пером, Райто строил коварные планы, глядя на шахматную доску, Субару просто смотрел в стену, излучая агрессию. Внезапно дверь с грохотом распахнулась. На пороге, озаренные светом из коридора, стояли пять девушек. Они были в разноцветных свитерах с оленями, в руках у них сверкали мишура, дождик и что-то подозрительно похожее на бумажные снежинки. — Всем привет! — жизнерадостно объявила Алиса в свитере кислотно-зеленого цвета с пингвином. — У нас есть идея! Шу приоткрыл один глаз. Аято замер с когтем, вонзенным в дерево. Остальные просто смотрели с немым вопросом. — Мы отмечаем Новый год, — четко и ясно сказала Настя, поправляя спортивную кофту с елкой. — Здесь. Со всеми атрибутами. В комнате повисла пауза, которую прервал презрительный смешок Райто. — Новый год? Этот жалкий человеческий ритуал, прославляющий бег времени, который для нас не имеет значения? Это до смешного банально. — Тысячи лет подряд, — пробормотал Шу, снова закрывая глаза, — и они придумывают всё новые способы потревожить мой покой. — Именно! — не сдавалась Алиса. — Елка, гирлянды, мандарины, оливье! Ну вы же даже не знаете, что это такое! Это же весело! — Наше определение «веселья» несколько отличается, — сухо заметил Рейджи, снимая очки для протирки. — Оно обычно связано с тишиной и отсутствием… этого. — Он кивнул на мишуру в руках у Саши. — Мы уже всё купили, — вступила Лиана, её зеленые глаза сверкали решимостью. — И будем украшать. — Никто не давал вам на это разрешения, — холодно произнес Субару. — А нам и не нужно, — парировала Настя, упирая руки в бока. — Мы просто сообщаем. Начался привычный хаос протестов. Аято кричал про «идиотские блестки», Райто язвил про «падение интеллектуального уровня», Шу просто делал вид, что его нет. Но девушки стояли на своем. И тогда вперед вышла Саша. Она ничего не сказала. Она просто опустила голову, и её кудрявые волосы скрыли лицо. Плечи слегка задрожали. Потом послышался тихий, прерывистый всхлип. Потом еще один. Она подняла на братьев свои огромные, голубые, как зимнее небо, глаза, в которых стояли самые настоящие, крупные, готовые вот-вот скатиться слезы. — П-просто… один раз… — прошептала она таким тонким, дрожащим голоском, что у Субару тут же сжалось сердце. — Я т-так хотела нарядить елку… с кем-нибудь… Эффект был мгновенным и катастрофическим. Аято задохнулся на середине тирады. Шу приоткрыл оба глаза, и в них мелькнула растерянность. Рейджи беспомощно посмотрел на Райто, но тот тоже замер, сбитый с толку. Субару, который мог выдержать любой крик, любой вызов, смотрел на эти дрожащие губы и наполняющиеся слезами глаза с видом человека, которого ударили ниже пояса чем-то мягким и пушистым. — Ч-что… это? — хрипло спросил он. — Это, братец, высшая форма манипуляции, — с ледяным восхищением прошептал Райто, но было уже поздно. — Ладно! — рявкнул Аято, краснея от досады. — Чёрт с ним! Только чтобы она не ревела! — Действительно, её плач может негативно сказаться на акустике зала, — быстро, оправдываясь, добавил Рейджи. — …Делайте что хотите, — сдался Шу, снова откидываясь на спинку кресла, но уже без прежней уверенности. Саша мгновенно просветлела, слезы как рукой сняло, и она сияюще улыбнулась. — Ура! Спасибо! Субару смотрел на неё, на эту мгновенную трансформацию, с глубочайшим, неподдельным шоком. Он чувствовал себя обманутым, использованным, но поделать ничего не мог. В его мире сила решала всё. А эта хрупкая девушка только что одним всхлипом победила их всех. Лиана, как генерал перед битвой, развернула список. — Отлично! Работаем по плану. Чтобы всё было быстро и без суеты. Распределяем задачи. 1. Ёлка и украшения (основной фронт): Алиса, Аято, Саша и… Субару. — Субару вздрогнул, как от удара током. 2. Праздничный стол (ответственно и взрывоопасно): Я и Шу. 3. Освещение и безопасность (чтобы никто ничего не спалил): Настя и Рейджи. 4. Интеллектуальные развлечения и музыкальное сопровождение: Камилла и Райто. — Почему я с этим? — прошипел Субару, кивая на коробку с шарами. — Потому что нужна мужская сила, чтобы установить елку, — безжалостно парировала Лиана. — А твоя — очевидна. А Саша будет руководить эстетикой. — Я не буду трогать эти… блестящие штуки. — Будешь, — просто сказала Саша, снова делая свои огромные глаза. Субару отпрянул, как от вампира с чесноком. Он беспомощно посмотрел на Шу, но тот уже был увлечен в другую битву. На кухне царил ад в миниатюре. Лиана, в элегантном фартуке поверх платья, разложила рецепты. Шу стоял посреди этого, держа нож для овощей так, будто это хирургический скальпель, а он собирается вскрыть труп. — Итак, «оливье», — прочитала она. — Картофель, морковь, яйца, колбаса, горошек, майонез. Начинаем с варки. — Зачем? — спросил Шу, глядя на картофель с брезгливостью. — Это же пища смертных. Примитивная смесь углеводов и жиров. — Это вкусно! Это традиция! Режь картошку кубиками. Аккуратно. Шу взял картофелину и одним молниеносным, ювелирно точным движением разрезал её пополам. Еще одно — на четверти. Еще — на идеальные, с математической точностью, кубики размером ровно 5х5 мм. Он смотрел на Лиану с немым триумфом. — …Это слишком мелко, — сказала она, впечатлённая, но не подавая вида. — Должны чувствоваться кусочки. — В твоём рецепте не указаны точные параметры «кусочков». Моя интерпретация оптимальна. — Это салат, Шу, а не чертеж! Дай сюда нож! Началась война. Он критиковал каждое её действие («Избыточное количество соли убивает естественный вкус, если он здесь вообще был»), она парировала едкими замечаниями («Твоя естественная среда — это банка с формалином, так что помолчи о вкусах»). Когда дело дошло до майонеза и Шу заявил, что этот «белый коллоидный гель» недостоин прикосновения к его рукам, Лиана не выдержала. Она шлепнула ложкой майонеза ему прямо на идеально белый рукав рубашки. Наступила мертвая тишина. Шу посмотрел на желтовато-белое пятно, затем на неё. В его глазах вспыхнули красные искры. — Ты… — Ой, — сказала Лиана без тени сожаления. — Неловко вышло. Будешь критиковать — получится еще неловче. К удивлению обоих, уголок его губ дрогнул. Не в улыбке, нет. В чем-то вроде уважительной усмешки. — Ты невыносима. — Взаимно. Теперь перемешивай. И без комментариев. Пока Шу и Лиана сражались на кухне, Настя и Рейджи «обеспечивали освещение». То есть Настя с азартом влезла на стремянку, чтобы развесить гирлянды по карнизам, а Рейджи стоял внизу, держа лестницу и страдая. — Настя, это небезопасно. Высота… — Рейджи, я с семи лет с высоты падаю, — парировала она, закрепляя гирлянду. — Эта лестница — детская площадка. — Тем не менее, я должен обеспечить вашу… нашу… безопасность. Как ответственный. — Тогда смотри не урони. А то приземлюсь на тебя. Он вздохнул. Потом началось худшее: Настя не упускала случая подшутить. — Ой, Рейджи, а у нас гирлянда запуталась! Такая красивая, разноцветная, прямо как ты, когда злишься — весь переливаешься. — Я не «переливаюсь». — А вот и нет! Когда ты в библиотеке читаешь что-то язвительное, у тебя левый глаз чуть дергается. Это твоя собственная гирлянда раздражения. Рейджи покраснел. Он этого не знал. Это было ужасно. — Или вот, — продолжала она, спускаясь на одну ступеньку ниже и глядя на него сверху вниз. — Ты стоишь, держишь лестницу, такой весь правильный и недовольный. Прямо новогодний дух принудительной вежливости. — Я просто выполняю поставленную задачу с максимальной эффективностью и минимальным риском, — скрипел он зубами. — Ску-у-учно! — пропела она. — Давай, улыбнись! Новый год же! — Моя улыбка не несет праздничной коннотации. Она обычно предвещает… проблемы. — А я люблю проблемы, — Настя спрыгнула с последней ступеньки, легко, как кошка, прямо перед ним. — Особенно такие сложные, как ты. Включай гирлянду, давай посмотрим. Он, нехотя, включил вилку в розетку. Зал озарился мягким, разноцветным светом. Искренняя, широкая улыбка озарила лицо Насти. — Красиво! Видишь? А ты говоришь — «жалкий человеческий ритуал». Рейджи, глядя на её улыбку, освещенную разноцветными огоньками, на секунду забыл, что должен быть недоволен. Он просто смотрел. И это было… приемлемо. В большом зале, где устанавливали огромную живую елку, царил веселый хаос. Алиса командовала, как капитан пиратского судна, Саша указывала, куда вешать шары, а Аято и Субару, хмурые и недовольные, тащили колючее дерево в стойку. — Левее! Левее! — орала Алиса. — Аято, ты её заваливаешь! — Да как я могу её заваливать, если она уже стоит?! — огрызался он, но елку поправлял. Потом началось украшение. Аято, который клялся не прикасаться к «блестящему вздору», неожиданно обнаружил, что нанизывать шары на ветки — это странно удовлетворяющее занятие. Особенно под непрекращающийся поток шуток Алисы. — О, смотри, этот синий шар такой же синий, как твоя туча над головой! Повесь его повыше, может, рассеется! — Этот золотой — прямо как твои глаза, когда ты хочешь кого-то придушить. Красиво! — Аято, да ты художник! У тебя врожденное чувство баланса между хаосом и разрушением! Он не отвечал, но его угрюмое выражение потихоньку смягчалось. Ему даже стало… почти весело. Особенно когда они вместе вешали гирлянду, и Алиса, тянусь до высокой ветки, поскользнулась на рассыпанном «дождике» и чуть не упала. Он поймал её мгновенно, одной рукой. — Опа-а-а, — выдохнула она, смеясь, вися у него на руке. — Спасибо, герой. Он смотрел на неё, на это рыжее безумие в своих руках, на смеющиеся карие глаза так близко. Его мир, обычно состоящий из ярости, скуки и превосходства, вдруг сузился до этой точки — теплой, живой, пахнущей мандаринами и чем-то электрическим. Инстинкт, древний и непреодолимый, сработал быстрее мысли. Он наклонился и вонзил клыки ей в шею. Не сильно. Легко, почти по-игривому, как кошка кусает в порыве чувств. Алиса ахнула от неожиданности, но не от боли. Секунда — и он отпустил, отпрянув с широко раскрытыми глазами, как будто его самого укусили. На её шее краснели две точки. — Блин, Аято! — она прикрыла место укуса ладонью, но смех не угас в её глазах. — Новогодний подарочек? Без предупреждения? — Я… — он был в полном смятении, тыча пальцем в её шею. — Это не… я не хотел… Какого хуя я оправдываюсь? — Знаю, знаю, рефлекс, — она махнула рукой, а затем хитро улыбнулась. — Ладно, засчитывается. Но с тебя штраф — повесишь вот эту гирлянду до самой макушки. И споешь со мной новогоднюю песню. Он просто кивнул, слишком потрясенный собственным поступком, чтобы спорить. Он её укусил. И ей… было весело? Райто решил, что «интеллектуальные развлечения» — это его стихия. Он устроился с шахматами рядом с Камиллой, которая составляла плейлист. — Камилла, — начал он с сладковатой интонацией. — В этот якобы праздничный вечер, когда все погружены в примитивные занятия, не находишь ли ты, что наш интеллект парит над этой суетой, как холодная, одинокая звезда? — Нахожу, что ты мешаешь мне подбирать музыку, — не отрываясь от ноутбука, ответила она. — Музыка — это просто набор звуковых волн. А вот игра разума… Сыграем? На интерес. — Какой интерес? — Если я выиграю, ты отвечаешь честно на три моих вопроса. Любых. — А если я? — Тогда я… перестану критиковать этот ваш «Новый год» до конца вечера. — Идет. Они сыграли. Райто, уверенный в себе, играл агрессивно. Камилла — с холодной, расчетливой точностью. И выиграла. Райто не смог скрыть досаду. — Ну что ж, — вздохнул он. — Придется смириться с этим фестивалем пошлости. Но он не унимался. Пока Камилла ставила музыку, он подсел ближе, его слова становясь все более язвительными и личными, переходя от критики праздника к «анализу» её мотивов, её привязанности к «стадным ритуалам». — Ты, такая умная, — говорил он, — ищешь тепла в этом коллективном безумии. Это же так… по-человечески слабо. Прямо как потребность в… Он не договорил. Резкий, звонкий звук хлопка по щеке разнесся по углу комнаты. Камилла ударила его не со злости, а с ледяной, безэмоциональной точностью, как отмахиваются от надоедливой мухи. Райто замер, прижав ладонь к щеке. Шок, ярость и… неподдельное, дикое удивление отразились на его лице. Его, Райто Сакамаки, ударила! Смертная! — Вопросы закончились, ты меня заебал, — спокойно сказала Камилла, возвращаясь к плейлисту. — Ты проиграл. Молчи и слушай. Я включила Вивальди. Он молчал. Щека горела. Но в его глазах, вместо ярости, загорелся новый, жгучий интерес. Он был побежден. Четко, быстро, безвозвратно. И это… его завело. Субару тем временем переживал экзистенциальный кризис. Он помогал Саше вешать игрушки, и она использовала против него целый арсенал манипуляций. — Субару, этот шар надо повесить вот тут, — говорила она, указывая на верхушку. — Нет. Там уже есть. — Но он будет так одиноко внизу… — её голос становился тоньше, взгляд — печальнее. Он, ворча, вешал шар куда она просила. Потом она «случайно» уронила коробку с блестками. Они рассыпались по полу. — Ой… — она снова сделала свои глаза. — Теперь тут такой беспорядок… А я хотела, чтобы всё было красиво… Субару, скрипя зубами, брал веник и подметал, чувствуя себя полнейшим идиотом. Пик настал, когда она попросила его подать серебряный «дождик». — На, — буркнул он, суя ей в руки клубок. — Спасибо! Ты такой сильный! — она сияла ему самой ослепительной, невинной улыбкой. И тут до него дошло. Как падение гильотины. Он смотрел на её счастливое лицо, на идеально повешенные шары, на подметенный пол. Он, Субару, тот, кто ненавидит всё и вся, только что по собственной воле наряжал елку и убирал блестки. И всё потому, что эта девушка с голубыми глазами умела… управлять им. Без силы, без угроз. Слезами, которые мгновенно высыхали, и улыбками, которые раздавались как награда. Он подошел к ней так близко, что она отступила на шаг, улыбка немного сползла. — Ты, — прошипел он, глядя на неё в упор. — Ты это специально. Всё это. Эти глаза. Эти вздохи. Саша замерла, потом её губы дрогнули. Не в страхе. В едва уловимой ухмылке. — Ну… может быть, чуть-чуть, — тихо призналась она. — Но зато елка получилась самая красивая, правда? Он посмотрел на елку. Она и правда была красивой. Идиотски яркой, сверкающей, живой. Полной света, которого в его мире не было. И он, своими руками, помог ей появиться. Субару отшатнулся, провел рукой по лицу. — Я… в аду. — Зато в красивом аду, — весело сказала Алиса, проходя мимо с гирляндой. — Держись, братишка! Ты уже на крючке! К полуночи всё было готово. Зал сиял огнями, стол ломился от еды (оливье Шу и Лианы представляло собой образец архитектурной точности, но было съедобно). Братья стояли в стороне, разодетые (под невероятным давлением) в темные, но нарядные костюмы. Они выглядели как группа телохранителей на корпоративе сумасшедших. На экране телевизора (который пришлось купить специально) шёл какой-то концерт. Девушки, возбужденные и счастливые, собрались у елки. — Десять! Девять! — начала считать Алиса, подпрыгивая. Девушки подхватили. Братели смотрели на это представление с разной степенью недоумения, отторжения и… скрытого любопытства. — Три! Два! Один! С НОВЫМ ГОДОМ! Раздались хлопушки, крики «ура!», звон бокалов (у девушек — с шампанским, у братьев — с чем-то более темным). Алиса обняла Аято, который застыл в шоке, но не оттолкнул её. Настя хлопнула Рейджи по плечу так, что он чуть не выронил бокал. Лиана чокнулась с Шу, бросив ему вызывающий взгляд: «Ну?». Он едва заметно кивнул. И тут музыка сменилась. Зазвучала тихая, медленная, красивая мелодия. Саша подошла к Субару. Она уже не манипулировала. Она просто смотрела на него своими огромными глазами, теперь искренними и немного застенчивыми. — Спасибо, — просто сказала она. — За елку. Он не ответил. Но когда она потянулась, чтобы поправить бант на ветке, его рука сама собой потянулась и убрала с её плеча навязчивую нитку «дождика». А в углу Райто, все еще слегка поглаживая щеку, поднял бокал в сторону Камиллы. — За интересных противников, сучечка, — произнес он тихо, так, чтобы слышала только она. — За соблюдение условий и за то, чтобы ты не называл меня сучкой, — парировала она, не глядя на него, но легкий румянец тронул её щеки. Карлхайнц, наблюдавший сверху, с балкона второго этажа, позволил себе редкую, почти незаметную улыбку. Его особняк, веками бывший склепом для высокомерных душ, оглашался смехом, музыкой и звоном бокалов. Его сыновья стояли посреди этого яркого, глупого, живого праздника, не зная, что делать, но уже и не пытаясь сбежать. Утро после Утро первого января. В зале царил творческий беспорядок. Настя и Рейджи мирно (он спал в кресле, она — на диване, укрытая его же пиджаком) отдыхали после ночи. Алиса и Аято были найдены у елки: она спала, уткнувшись ему в плечо, а он сидел, не двигаясь, с задумчивым видом, иногда трогая пальцами следы своих же клыков на её шее. Райто и Камилла играли в шахматы при первом свете, не проронив ни слова. Субару, к всеобщему шоку, аккуратно собирал упавшие на пол блестки в совок, украдкой поглядывая на спящую в другом кресле Сашу. Шу и Лиана сидели за столом, доедая то самое оливье и споря о пропорциях майонеза, но уже без прежней злости. Снаружи пошел снег. Первый за зиму. Мягкий, тихий, покрывающий старый мир чистым белым листом. В особняке Сакамаки пахло хвоей, мандаринами и чем-то новым. Сложным, раздражающим и очень, очень живым. С новым годом.