этот урод пахнет устрицами

      Вот же блядство.        Запах Сынхёна ударяет в нос. Терпкий и непонятный. Его Джиён узнает из тысячи — сперва тянет переспелым виноградом, вином практически, что в зюзю можно только принюхиваясь. Это только издалека, а как зайдет в саму комнату — можно хоронить на месте: неясно, табак это его часть, или он выкурил половину пачки. Еще и лакрицы дурман плотный. Как будто дымом оседает по полу что-то горькое или кислое, хотя и не скажешь по милому и почти невинному лицу Сынхёна, что этот запах принадлежит ему. И вот еще что-то такое странное, что даже Джиён со своим божеским обонянием разобрать не может.        И главное, что Джиёна во всей этой, как бы он выразился, парфюмерной ахинее волновало, так это тот факт, что они все, блять, глотают супрессоры едва ли не пачками, заклеивают шею и запястья пластырями с подавителями запаха, а один Сынхён, который, к слову, тоже делает это, приходит сюда и, извините уж, воняет на всю студию, заставляя сердце Джиёна отчаянно биться в клетке из собственных ребер.        И не один он ощущает это: Ёнбэ, недавно узнавший, что является омегой, тоже ерзает на месте и явно ощущает себя некомфортно, шагает ближе к Дэсону, пытаясь сосредоточиться на его запахе, а не на сынхёновом, черт бы его драл. Дэсон вообще ощущается в этом пространстве лишь визуально, настолько незаметен его запах. Джиён совершенно случайно, правда, случайно где-то подслушал, что тот принимает то ли вдвое, а то и втрое больше таблеток, чем они все вместе взятые, да и не только это — в ванной иногда после него остаются пустые шприцы, и эти капельки крови на раковине не дают покоя: неужели истина Дэсона настолько страшна?       Для Джиёна это просто смешно. Дэсон весь из себя такой милый, нежный, игривый и даже инфантильный, что даже не верится, что он альфа, который так отчаянно пытается контролировать свои инстинкты. Может, он просто тяжело переносит гон в одиночестве? О, Джиён это прекрасно понимает — это чувство всепоглощающего жара во всем теле, липкую кожу и полное сумасбродство в голове он никогда не забудет. Или у Дэсона уже был не лучший опыт, после которого он ломает себе весь цикл, лишь бы как можно дольше не возвращаться к этим ощущениям? Переварив и такой вариант, Джиёна передергивает. Это такое забавное клише: добрый с виду парень, который свирепеет в постели. Остается только посочувствовать Ёнбэ, на которого Дэсон, вроде как, уже положил глаз, и пожелать ему сил, выносливости и терпения.        А Джиёну так-то все равно, кто там и с кем, он одинок и ощущает почти схожее: давится блядскими подавителями и изо всех сил старается оставаться человеком, но каждая течка выбрасывает из головы абсолютно все, оставляя только единственное и ненавистное желание. Первое время хотелось просто контакта — пообжиматься с кем-нибудь за углом, немного петтинга и поцелуев. Но со временем фантазии суровели: легких прикосновений мало, теперь нужно только плотно и мокро, срывать голос и крупно дрожать, ощущать глубоко-глубоко внутри что-то такое горячее и разрывающее, пока мозг плывет — он никогда не ощущал того, о чем мечтает, но чувство потребности преследует. Неправильно сказать мечтает — ему это нужно.        Главная пытка в том, что никому из них нельзя показывать этого. Ничего из того, что может указать на их вторичный пол. Но и это смешно: раз они не говорят, что беты, значит и не исключено, что не беты они ни черта. А о подробностях разглашать нельзя ни в коем случае, ведь одного «лидер группы — омега» вполне достаточно, чтобы разжечь скандал. Джиён и сам до последнего не хотел признаваться в этом, но пришлось, ведь, опять же, дело очевидное — какой альфа не захочет похвастаться тем, что он альфа? А раз Джиён ничем не хвастается, то вполне разумно, что омега — для них нормально это скрывать.        Ёнбэ тоже сперва ломался, но Ёнбэ-то какой. Джиён его давно знает и до последнего был уверен, что тот будет альфой — ведь такой красивый, уверенный и харизматичный, люди к нему вечно тянулись, а тут на тебе — омега, оказывается. Весь этот мир несправедлив и нелогичен, как думает Джиён, потирая переносицу указательным пальцем. Он в Ёнбэ совсем немного сомневался только из-за его запаха: такой он сладенький, и Джиён достаточно к нему привык, чтобы набросать привычный набор, как если бы это были духи — допустим, черная смородина, личи и, может быть, пион, жасмин или лаванда, что-то из этого. Ёнбэ пахнет красиво, и его запах не перекроет ни один парфюм, ведь он сам себе ходячий флакон. Неудивительно, что Дэсон так за него вцепился — будь Джиён альфой, он бы тоже дрался за этот аромат.        Насчет самого себя Джиён сомневается — собственный запах настолько ему надоел, что он едва может его учуять. Но, как подобает манере, он бы назвал это маринованными в молоке ромашками. Покрасивше если сказать, то ромашковый чай с молоком, но он до таких красот себя не возносит. А дело в том, что по смене его настроения в нем взрываются жесткие ноты кислого железа, которые почти оседают на языке и аж блевать охота. Отчасти это не так уж и плохо — стоит ему вспылить, так этот тошнотворный запах разносится вокруг и отгоняет все нежелательные лица. Только на Сынхёна, который продолжает вонять своим винным табаком, это, казалось, совсем не действовало, а даже наоборот — ему это нравилось. Этот чертов альфа был настолько милым, что выводил Джиёна одним своим видом, а запах его смущения или возбуждения тут же окислял воздух «металлической рвотой», как он сам это называл. Но Сынхён наслаждался этим, судя по тому, как расширялись его зрачки, когда он ловил джиёнов шлейф «собачьего ведра», если снова по-квонову выразиться.        Вот кому здесь все равно, так это Сынри. Он опять стоит в стороне и разглядывает их всех так, будто впервые видит. Озадачен и невинен. Но хёнов любит всей своей черной душой. Почему черной? Потому что он тоже пахнет даже через подавители, но не так сильно, как Сынхён. Запах Сынри можно описать кратко: шоколад, ром и черный кофе. Будь Джиён профессиональным парфюмером, он бы еще подписал умное словосочетание «серая амбра», потому что до чистоты белой Сынри явно не дотягивал. Он на вид парень неплохой, так еще и макнэ-очаровашка, но от чего-то у Джиёна от его запаха скручивает живот. Он таким горьким-горьким шоколадом пасет, чернющим-пречернющим кофе из самых горьких-прегорьких зерен, которые еще замочили в «собачьем ведре», полном «металлической рвоты», как выразился бы Джиён, почерпнув от самого себя, да еще и этим вонючим ромом, таким смолисто-спиртовым и явно прокуренным. Но рядом с прокуренным вином Сынхёна прокуренный ром Сынри и рядом не стоял — так Джиён решил сразу, как два их запаха встретились. Но макнэ так-то парень милый. Для альфы он довольно нежен и мягок, хотя по его нотам не скажешь.        Эта группа, если честно, чистого ада безумие: два альфы, неспособных скрыть свой чертов запах, плюс еще один альфа, который скоро наверняка взорвется и завоняет пуще первых двух, и дополнением к этим трем тестостероновым монстрам идет омега с цветочно-сладким, сапфировой красоты шлейфом. А, ну и еще один омега, который от малейшей смены настроения начинает вонять засохшими ромашками, протухшим молоком и — как же он ненавидит это — противным до скрипа челюсти железом.        И сейчас это безумие цвело и пахло, в прямом смысле. Не пах разве что святой Дэсон, который, кажется, единственный из них всех, кто действительно беспокоится о том, чтобы скрыться. А от того, что он вечно под действием подавителей, Джиёну еще больше хотелось узнать, как он пахнет. Просто интерес, ничего более. Он любит кратко характеризовать людей и их запахи. Например, о Ёнбэ он может сказать так: самоцвет-цветочек. Вполне лаконично и в тему. А Сынри: спиртяга и подгнивающий инжир. Может, вместо инжира могут быть более приближенные к парфюмерии бинты, пропитанные кровью и гноем, но таких некрасивых вещей Джиён в голове хранить не хочет. Или гнилой инжир, или гнилые бинты — пусть макнэ выбирает сам, что больше нравится. А насчет перегара уже сомнительно: Сынри сам по себе с похмелья или это таки часть его самого — никто не знает. Если второе, то Джиёну аж смешно, как может в жизни не везти.        Вот про Дэсона он не знает, ведь его аромат он никогда толком не мог пронюхать. Но по запаху на оставленных после него шприцах можно подумать, что он пахнет пряной такой хвоей, холодным горным воздухом и, если снова представить это как духи, теплой кожей. Немножко контраста, поэтому окончательный вариант его краткого описания от лидера: снежный и теплый. Вот так. Немного непонятно, но Джиён все же это сам для себя придумывает. От балды. Лишь бы его ребра перестал насиловать блядский запах блядского Сынхёна с его блядским вином, дымом и лакрицей. Кстати о Сынхёне — Джиён как раз задумался о том, как можно охарактеризовать и его. Думает по принципу своей прежней парфюмерии, и сопоставляет запах Сынхёна и его характер, подбирает слова получше. Может, как раз белая амбра была бы ему очень кстати. Идет в контраст с его отравляющим табаком и начинающим подгнивать виноградом — ну, Джиён так думает, а в парфюмерии он, честное слово, не понимает абсолютно ничего, просто выбирает слова покрасивше, которые могли бы друг с другом сочетаться. Он думает так: раз у Сынри амбра серая, или даже, — смеясь, подумает, — черная, то у Сынхёна очевидно должна быть белая.        Джиён не хочет знать, почему он так решил. Просто так, просто ассоциации. Просто его ноги все еще дрожат от того, как запах Сынхёна пробирается под кожу. И он не хочет знать, почему его тело отвечает только Сынхёну, хотя и от Сынри вонь расползлась по потолку. Сынхён дымит над полом, Сынри — под потолком. Ёнбэ выглядит так, будто сейчас умрет, уже вжавшись лицом в грудь Дэсона. О, как же Джиён его понимает — только никому в грудь он ткнуться не может, поэтому лезет в сумку, чтобы достать спрей-супрессор и забрызгать себе им чуть ли не все лицо. Все что угодно, господи, лишь бы колени перестали так трястись.        И чтобы казаться хорошим лидером, он с усилием встает и подходит к Ёнбэ, чтобы пшикнуть и ему в шею, а когда тот разворачивается лицом, то и в нос тоже. Тот сразу выглядит воскреснувшим. И Дэсону заодно, потому что, подойдя ближе, от него таки хвоей затянуло. К Сынри подступиться уже сложнее — он весь благоухает своими горькими чернилами, поэтому Джиён брызгает и в него, но держась чуть на расстоянии. На него тратит чуть больше, потому что знает, что Сынри, говнюк эдакий, из принципа принимает меньше подавителей, чем им положено, и Джиён для него личной трагедии в качестве оправдания еще не придумал.        Сынри морщится от настойчивых брызгов супрессора.        Но Сынри ладно, Сынхён-то стоит как придурок у двери и Джиён одними только лопатками может чувствовать его дрожащий дымящийся аромат.        — Почему вы, идиоты, так воняете... — ругается себе под нос Джиён, вздыхая и поворачиваясь к Сынхёну. Тот встречает его своими фирменными щенячьими глазками и Джиён клянется, что убьет его. Сынхён, видимо, хотел возникнуть и уже приоткрыл рот, но подавитель запаха начал разговор первым. На Сынхёна Джиён спрея не щадит, помимо лица забрызгивает его шею и заставляет вытянуть запястья, чтобы обработать и их тоже.        Со стороны кажется, что все в порядке, но если присмотреться, то колени Джиёна мелко-мелко дрожат, и бедра он друг к другу жмет так недвусмысленно. Ну что он сделает, когда самый завораживающий запах самого завораживающего альфы наматывает его нервы на кулак, не давая и вдоху сделать? Джиён уже пьян в стельку от его винного запаха, а когда Сынхён внезапно касается его пальцев своими, то в стены комнаты резко ударяет металлическая вонь. Щеки Джиёна загорелись. Секундный контакт, он клянется, всего секунда соприкосновения. Почему руки Сынхёна такие горячие?        — Кто из нас еще воняет? — возникает вдруг Сынри из угла, сморщив нос и зажимая его пальцами. Даже если Джиёна только что залили супрессором, этот кислющий железный запах бьет прямо в лицо, перебивая любой подавитель. Он хочет или провалиться под землю, или убить здесь всех.        Но и смешно, конечно, что это касание, от которого Джиён словно построил ржавый бункер внутри их репетиционного зала, было совершенно случайным — Сынхён хотел взять у него спрей, чтобы брызнуть себе на шею получше, куда Джиён не дотянулся. Удивительно, что он не пытается избавить себя от запаха Джиёна, не пшикает в нос, а только в шею и чуть ниже, на ключицы. И Джиён ненавидит его, ненавидит так сильно, что железо в его аромате начало ржаветь на глазах, на что Сынри тут же откликнулся и подбежал к ним двоим, чтобы выхватить у Сынхёна спрей, пока Джиён только успел отойти. Вблизи он два этих смертоносных запаха не выдержит, даже если они оба уже обработаны.        По полу все еще ползет сынхёнов винный шлейф, под потолком — горький шоколад Сынри. В такие моменты Джиён больше всего любит и благодарит Дэсона за то, что он единственный альфа здесь, кто не выставляет свой запах напоказ. Только Ёнбэ уже, кажется, собирается уснуть, оперевшись о него плечом.        И вся эта ерунда со смешавшимися ароматами, а в частности запах Сынхёна, настолько затуманили джиёнов мозг, что он совсем забыл о том, что они впятером уже здесь и можно начать репетицию. Он, конечно, очень сомневается в том, что сможет танцевать на таких дрожащих ногах, тем более когда шлейф двух альф все еще не дает покоя. Да это место надо начисто обрабатывать и отмывать от намешанных здесь запахов, это сумасшествие — пытаться сосредоточиться на музыке, когда из нот в голову бьет только сынхёново лакричное вино. И будто бы что-то морское, вот это Джиён подметил только тогда, когда этот вонючий кошмар начал утихать. Он сам для себя зовет это «вонючим», ведь ни за что не признается, что только от одной этой так называемой «вони» у него между ног становится влажно. Но он клянется, как лидер, что не бросит всю команду на репетиции только из-за того, что находится на грани вспышки течки от одного запаха альфы. И язык так и вертится, желая назвать его своим.        Но они наконец начинают: Джиён, подзаебавшись, хлопает в ладоши немного растерянно, призывая приступить к делу. И как же хорошо, что сегодня их всего пятеро. Тренер доверил им танцевать самим, а их подтанцовка, состоящая из омег едва ли не наполовину, точно бы подохла от витающих в воздухе горечи Сынри и терпкого дыма Сынхёна. Что уж говорить о том, как чувствуют себя Джиён и Ёнбэ, находясь в эпицентре этого пахучего торнадо.        Танцевать ужасно сложно, ноги ни черта не гнутся — дрожат только. Но Ёнбэ, кажется, расслабился, если судить по тому, какой еле уловимый запах пошел по комнате. Легко потянуло бамбуком, но Джиён в своей привычной манере разгадает все — ежевика, немного персика, фиалка — хотя, вероятнее, сама орхидея, и удивительная,  единственная и едва ощутимая, но вполне твердая нота сандала, как и подобает омеге, который как омега не выглядит вовсе. Джиёну аж завидно, ведь это просто абсурд, когда самый резкий запах, который может исходить от Ёнбэ при стрессе или негативе — чертов юдзу. Ебучими апельсинками от него пасет, когда он нервничает. Смеху да и только, особенно если сравнить это с кислющей ржавчиной Джиёна, которая заражает все вокруг, стоит тому только чуть перемениться в настроении. Иногда он проклинает себя за свой характер, вспыльчивость и эмоциональность. И за свой блядский запах.        Джиён не хочет вспоминать странные полупьяные дни, когда он в истерике хотел отрезать к чертям собачьим эти вонючие куски шеи, запястий и бедер. Да, Джиён недолюбливает свой запах. Да, он ненавидел его до тех пор, как узнал, что Сынхёну он нравится. Даже спрашивать не надо было — ответили одни его глаза и ответные ноты феромонов, которые настолько хороши, что идеально сочетаются только с противным ржаво-молочным киселем Джиёна. Или это элементарная магия, или Сынхён единственный, кто может резонировать с Джиёном, потому что он его тоже… ну да, это определенно магия. От любого другого варианта он отмахивается, пока изо всех сил старается согнуть ноги хоть немного, чтобы волной вильнуть торсом и бедрами под музыку. Джиён чуть сморщился от того, насколько кривым, ломаным и неестественным выглядело это действие. Его тело уже не принадлежит ему самому. Когда песня заканчивается, он хочет или упасть на пол, чтобы отдышаться, или просто сразу умереть.        Но в итоге стоит и дышит, опустив голову в пол. Парни говорят, что вышло неплохо. Джиён же не понимает, под каким углом надо смотреть, чтобы его отвратительная волна в конце выглядела неплохой. Он только хочет включить песню заново, как Сынхён буквально встает перед ним:       — Давай повторим с аутро? — спрашивает он, зачесывая волосы назад и снова отравляя Джиёна своим запахом, но при этом смотрит так, сука, невинно, что трясутся теперь и руки. — Ты выглядишь недовольным… это ведь из-за этого места?       Сынхён говорит так беззаботно, включая песню заново после последнего припева.        Джиён клянется, он привык повторять одно и то же место один, блять, один, и ничего не чувствовать, но от чего же голова идет кругом, когда Сынхён руководит его телом? Это ощущается как что-то такое естественное, будто так и должно быть, когда он поддерживает руки омеги, скользит жутко горячими пальцами по его заклеенному запястью, от которого все равно просачивается запах. И он отвратительный, но удивительно, что расползается не по всей комнате, а только на эти жалкие несколько метров, которые занимают его с Сынхёном тела. Близко. Слишком близко, чтобы Джиён мог вникать в то, что ему говорят.        — Здесь у тебя хорошо получается, — комментирует Сынхён, слегка давит теплыми ладонями на плечи Джиёна, призывая его чуть опустить их и расслабиться, будто это блядский массажный салон. Если бы это было массажем, то наверняка эротичным, ведь Джиён ощущает себя в огне.        Вино Сынхёна витает вокруг, сливаясь с джиёновым молоком, лакрица головокружительно обыгрывает ромашки, табак и дым будто созданы для того, чтобы сочетаться с железом. Разве вообще возможно, чтобы запахи их так сливались? Впервые Джиён чувствует в своем аромате что-то сладкое, что льется в морские оттенки, исходящие от Сынхёна. Если бы можно было охарактеризовать этот запах визуально, Джиён бы сказал: перламутр.        Это сумасшествие — нет других слов. Сынхён, такой гад, видит, как Джиён дрожит, как ржавеет его запах, как краснеет все его лицо, но продолжает. И это так странно: у Джиёна не может быть течка сейчас, если верить его календарю. Феноменально, конечно, то, как он продолжает верить этому расписанию даже после того, как оно подвело его не один раз. Но и сейчас это просто глупо, ведь он совсем недавно пережил вспышку. И страшнее всего тот факт, что еще одна вспышка не может быть исключена, ведь прошлую течку он провел в одиночестве, а его тело само подается навстречу феромонам альфы.        И вот самое-самое страшное, зловещее такое, висящее над разумом осознание того, что по бедрам течет. И тогда сразу ясно, что ни черта это не обычное смущение, ни черта он не по-обычному возбужден, он течет, и ему срочно нужно заканчивать этот сумасброд.        Но он слышит последние такты перед тем местом, в котором получалось хуже всего, и уже думает, что пришел его конец. Отчасти он оказывается прав, особенно когда руки Сынхёна сползают на его талию, пока он продолжает щебетать какие-то советы белым шумом на фоне, и Джиён прогибается в спине так, будто его ударили током. Сынхён заметно поднимает брови и резко опускает ладони ниже — прямо на бедра омеги, и тот инстинктивно подается ими вперед, едва сдерживая стон. Псих. Сынхён просто псих, и он, блять...       — Вот так уже лучше. Выглядит более естественно, — говорит он внезапно таким спокойным голосом, и пылающий шум в голове Джиёна резко затихает, а сам он замирает, едва осознав, что произошло.        Музыка еще идет, но Сынхён не подталкивает продолжать, просто еще с секунду держит его за бока, прежде чем отойти и слабо поаплодировать. Джиён смотрит в зеркало перед собой так, будто увидел призрака. И уже представляет в голове самый тупой из самых тупых дорамных сценариев:       — Оппа, ты меня облапал? — возникнет омега, едва пища, краснея и виляя бедрами так, будто совсем не возражает.        — Да, — ответит альфа, ни на секунду не сомневаясь, а потом они страстно поцелуются, любовь, добро, мир, дружба, жвачка, ля-ля-ля, нет, блять, Джиён просто хочет сдохнуть на месте. Или убить этого урода.        Через отражение в зеркале он видит, как Сынхён принюхивается к своей ладони, которой только что держал Джиёна чуть ли не за задницу, и будто бы хочет пальцы свои то ли облизать, то ли еще что хуже, но не делает этого только потому, что за ним продолжают наблюдать два ошарашенных омежьих глаза.        Когда Сынхён отходит на расстояние побезопаснее, то Джиён ощущает себя так, будто надышался дымом. Ну, можно сказать и так, только дым этот еще тянет виноградом и все-таки действительно чем-то солено-морским, что омега смог унюхать только подобравшись настолько близко. Почему-то одному Сынхёну было так сложно подобрать какой-либо устоявшийся аромат или взять в пример что-нибудь из флаконов, настолько этот альфа неординарный. Если бы он был парфюмом, то точно самым нишевым из самых нишевых, с заоблачным ценником и ограниченным тиражом, даже пробника не получить. Но Джиён этот пробник только что получил и даже ощутил на своей талии и бедрах. Этот дорогущий флакон его сам потрогал. Джекпот, получается?        Джиён стоит вкопанным еще какое-то время, то ли не в силах отойти от пережитого разряда харизмы, которым Сынхён в него пальнул, то ли пытаясь справиться в растущим жаром внизу живота и хоть как-то сжать бедра так, чтобы перестало течь так сильно. Джиёну требуется несколько секунд, чтобы осознать, что его джинсы начинают намокать, а каждый шаг сопровождается характерным хлюпаньем. И щеки его горят пуще прежнего.        Он рыщет в своей сумке, судорожно пытаясь найти таблетки, пока перед глазами все мутнеет и он едва воспринимает то, что происходит вокруг. Больше всего в этой гребаной жизни Джиён ненавидит вот это ощущение неконтролируемого желания, когда он и без того своим идеальным обонянием ощущает запах абсолютно каждого: даже малейшие ноты морозной хвои Дэсона бьют в висок, что уж там говорить о том, какой кофейно-спиртовой смрад стоит от Сынри. Это он еще запах Сынхёна не забыл. А тот прямо здесь, прямо за спиной, по левое плечо. Дымовой завесой стоит над душой. Когда Джиён чувствует ладонь на своей заднице, то думает, что спасения уже нет, как вдруг по правое плечо встревает еще один запах, спокойный и более родной: кристально-чистый цветочек Ёнбэ. И его ладонь тоже на заднице Джиёна — что за хрень, собственно? Он едва в сознании, чтобы понять, что эти двое просто любезно сунули ему две пачки таблеток в задние карманы джинс. Вот, блять, спасибо. Ну, Ёнбэ он правда благодарен, тот уже не первый раз выручает его в таких ситуациях. А Сынхён — пошел нахер, лапать он еще имеет наглость.        Джиён почти готов упасть, когда быстрым шагом вылетает из зала и, шатаясь, почти ползет в уборную. Ему все равно, что его ржавые ромашки вызывают рвотные позывы у каждого, кто проходит мимо него в пределах двадцати метров, Джиён просто хочет выжить эту вспышку течки или, как минимум, не потерять рассудок. Он закрывается в туалете и, обессилев, сразу падает на пол. Ощущение горящей кожи, зудящий под ребрами винный запах альфы, фантомное ощущение его горячих ладоней на своем теле — все это Джиён ненавидит. И больше всего ненавидит себя. За то, что ведет себя как животное, не в силах сопротивляться инстинктам, за то, что поддается чарам этого блядского Сынхёна. Этот придурок — ебучий стереотипный альфа, который одурманивает своим ароматом каждого, кто подходит к нему, просто тупой самец, ставящий себя выше других… да, Джиён очень хочет внушить себе, что ненавидит его. Но не может забыть этот момент, когда их запахи слились. Он уловил это ощущение всего на пару секунд, но оно вскружило ему голову настолько, что, как можно заметить, теперь он сидит на полу в закрытой кабинке туалета, тихо роняя на холодную плитку обжигающие лицо слезы.        Джиён ненавидит все, все ненавидит, абсолютно. Ненавидит то, как сбилось дыхание, а еще больше вот это инстинктивное желание спрятаться, создать для себя свой укромный уголок, чтобы пережить стресс там. Он не хочет поддаваться этому, он не хочет вести себя как животное или все эти пошлые омеги, делающие гнезда из подушек и дающие своему альфе метить их самих. Может, Джиён завидует, что у него нет места, где ему было бы комфортно гнездиться и что больнее всего — нет альфы, которому он мог бы отдаться. Пытается вбить себе в голову: это не я, это мое блядское тело, блядские инстинкты, гормоны, что бы это ни было...        Джиён едва находит в себе силы стянуть штаны и с еще большим разочарованием обнаружить, что они испорчены. В заднем их кармане действительно лежат две пачки подавителей. Мощных подавителей, которыми довольно вредно злоупотреблять. Одна пачка пахнет ягодами и цветами, вскрытая и потрепанная, а в блистере недостает нескольких таблеток. Вторая пачка насквозь пропитана блядским дымом. Как долго Сынхён носил ее с собой, что она так сильно им пропахла? Джиён прислоняет ее к носу, вдыхая больше этого запаха. Бедра и нижнее белье уже мокрые насквозь, а он все дышит сынхёновым пряным вином, лакрицей и горькой мглой. Голова идет кругом, когда он гладит себя по бедру, продолжая пытаться выжать максимум из чертовой упаковки супрессоров, на которой еще остался запах Сынхёна. Внутренняя часть ляжек липкая, Джиён так хочет себя потрогать, но его сердце будто бы кричит, что пока он чувствует запах любимого альфы, то не имеет права прикасаться к себе, поэтому может только мять влажную кожу вокруг. Он так сильно ненавидит это ощущение подчинения прообразу, что почему-то продолжает этому желанию потакать.        И снова Джиён замечает, что в его собственном запахе мелькает что-то сладкое. Он пока не в состоянии точно охарактеризовать.        Это жгучее, сладостное и тягучее наслаждение прерывается ровно тогда, когда дверь в ванную хлопает и мимо кабинок слышатся шаги. Джиён может ощущать только свой собственный аромат, который наверняка распространился уже на все небольшое помещение, и легкий дымный шлейф, затуманивающий ему разум, поэтому сразу разгадать, есть ли за дверью кто-то, за кого можно беспокоиться, довольно трудно.       — Джиён? — о, это Ёнбэ. Жаль, ведь в своих фантазиях Джиён уже представил картину, как Сынхён берет его прямо здесь, ага, альфа. В туалете, блять, предназначенном для омег.        Джиён сперва не отзывается, но его тяжелое дыхание можно услышать даже за стенами в потолок и запертой дверью. А Ёнбэ стоит у этой двери и его легкий букет цветов вьет под тоненькую щель между дверью и полом, действуя на Джиёна как успокоительное. Тот моментально возвращается в сознание и все еще вяло и немного скованно открывает упаковку таблеток, которую ему дал Сынхён. Почему-то именно его он хочет, а тратить лекарства Ёнбэ ему как-то не очень.        — Тебе лучше пойти домой, мы продолжим сами, — мягко говорит Ёнбэ, а Джиён все молчит, пока засыпает в рот чуть меньше половины блистера, запивая водой из под крана. Он не спешит отвечать, просто вдыхает свежий запах другого омеги, стараясь перекрыть свой собственный и въевшийся в самые десна шлейф Сынхёна.        Ёнбэ не настаивает. Он терпеливо ждет, потому что прекрасно знает, каково это.       — Я принес твою сумку… переоденься, ладно? И я положил тебе еще подавителей, ты выглядишь… и пахнешь очень плохо. Кто-нибудь может проводить тебя до дома? — неспокойно и тихо спрашивает Ёнбэ, а под дверь просачиваются те самые мандариновые нотки, которым Джиён доверяет больше всего.        Тот сперва молчит, пытаясь собрать мысли в кучу. Тело продолжало покалывать.        — Я не знаю… Сынхён может? — Джиён сам удивлен своему ответу, но ощущает, будто так и должно быть. Это имя слетает с его языка так, словно он рожден для этого.        — Нет, чувак, ты шутишь? У тебя вспышка из-за него, а у него гон, это может плохо кончиться... — Ёнбэ хочет продолжить, окисляя воздух сладким цитрусом, но Джиён почти испуганно перебивает:        — Подожди, у него ЧТО? — вскрикивает он и почти подпрыгивает, сидя на полу.        — Ты не знал? Я думал, что ты учуял, с твоим-то носом. Мы еще удивились, почему ты ничего об этом не сказал...        — Какого хрена? — снова перебивает Джиён, думая, идти убивать первым Сынхёна, что пришел в таком состоянии, или все-таки себя, что так легко повелся, ничего даже не заподозрив.        — У него проблемы с этим... помнишь, Сынхён говорил, что рано пробудился? От этого его цикл нестабильный, но минимум раз в месяц это случается... и он упоминал частые вспышки, но, говорит, может их контролировать, — Ёнбэ говорит, а у Джиёна лицо набок едет. Минимум раз в месяц? Минимум?        Если Джиён со своим циклом раз в три месяца молит жизнь о пощаде, то как себя ощущает Сынхён? Непонятно, конечно, что страшнее — течка или гон, но даже страшно представлять, какие муки может испытывать перевозбужденный альфа, не имеющий никого рядом. В голове Джиёна пролетает мысль о том, что он безумно хочет увидеть Сынхёна в таком состоянии. Горящего и желающего.        — Может контролировать? От чего же он воняет настолько, что я сижу здесь как животное и не могу выйти? — Джиён закрывает лицо руками и опирается спиной об унитаз, прижимая колени к груди. Таблетки действуют быстро, жжение под кожей постепенно проходит.        На этот вопрос Ёнбэ не отвечает, слышен только его вздох.        — Я понимаю тебя. Это ощущение отвратительно, но что он с этим сделает? Ведь не будет лучше, если он передознется подавителями или подсядет на них, как… неважно, нет, неважно, — Ёнбэ хмурится, это Джиён ощущает по тому, как его юдзу стало больше пахнуть лимонными листьями, чуть подалось в мяту.        — Как кто? Это ты о Дэсоне? С ним что-то не так? — Джиён скользит словами медленно, приходя в себя. Назревает дело. Он улавливает в голосе и запахе другого омеги что-то, что тот явно пытается скрыть.        Ёнбэ мнется.        — Нет, он просто... ну, он тяжело переносит гон и не хочет, чтобы кому-то было от этого плохо, поэтому... да, может, он принимает больше, чем надо, — Ёнбэ виляет, отвечает несильно откровенно. Джиён настораживается.        — Больше, чем надо — это по два шприца в неделю? Ты говорил ему о том, что это ненормально? — Джиён хочет вести себя как лидер, решать проблемы каждого, но Ёнбэ, очевидно, не очень хочет рассказывать то, о чем лучше молчать.        — Да, я говорил... он, эм, я не знаю, он принимает слишком много и делает это регулярно, потому что боится себя... в гоне, — Ёнбэ звучит неуверенно, будто говорит то, о чем ему запретили. Может, Джиён знает не так уж и много.        Ему требуется несколько секунд на подумать. Боится себя в гоне? Как вообще это понимать? У Джиёна в голове не укладывается, что какой-то альфа может вот настолькобояться самого себя, что ходит по лезвию ножа.        — Что это значит? Что-то было? — Джиён кусает щеку.        — Да, он... это было не так давно, может, несколько месяцев назад, я думаю... мы уже были близки тогда, ты знаешь, он мне нравился, я ему нравился. Он сказал, что у него скоро гон, почти в один день с моей течкой, и мы хотели провести это время вместе... и, ну, как бы сказать...       Ёнбэ вздыхает и подбирает слова, нерешительно хмыкает, а Джиён кратко ему мычит, мол, продолжай.        — У нас началось и правда в один день, поэтому мы не ходили на репетиции... я тебе об этом писал, помнишь?       Джиён издает краткое «угу».       — Первые два дня было нормально, но, эм, моя течка кончилась гораздо быстрее, чем его гон... я не хотел оставлять его одного, потому что знаю, что ему тяжело, поэтому согласился остаться еще на пару дней, и...       В голове у Джиёна проясняется картинка. Он помнит те дни и помнит, что Дэсон и Ёнбэ тогда отсутствовали гораздо дольше, чем пару дней.        — Ну, я был выжат, но он продолжил... его запах был таким сильным, что я иногда вспыхивал снова, но, бля, это продолжалось... неделю? Или полторы? — Ёнбэ оперся о раковину чуть позади, судя по тому, как его запах немного отдалился.        — Он продолжал полторы недели? — спрашивает Джиён. Ему сложно представить, что же это за такой адский марафон был.       — Может и больше, я не помню. Я только помню, что было больно, сильно, я спал большую часть времени или был в отключке... аха, да, вот это развлечение было, — Ёнбэ издает саркастичный смешок. — Было немного страшно, потому что он... ну, реально, он зверел, и я боялся, что он пометит меня, хотя я говорил, что пока не хочу...        Звучит, если честно, страшно — Джиён бы не выжил.        — Мы иногда прерывались... ну, то есть, когда я мог двигаться и он давал мне время передохнуть, я пил противозачаточные, блин, потому что он не отпускал меня и я сбился со счету, сколько раз мы сцеплялись... я их глотал, пока он был все еще внутри меня.        Ёнбэ говорит это явно с трудом, но как будто уже более расслабленно: снова запахло легким мандарином.        — И вроде помогло, раз я все еще здесь... но это было так страшно, понимаешь, его запах повсюду — так и с ума сойти можно. Я засыпаю или теряю сознание, а он продолжает. Я так боялся, что он укусит меня... но он всегда говорил, что очень хочет сделать это, но не посмеет, пока я не буду готов.        Джиён не отвечает, но от Ёнбэ исходит аромат, который буквально говорит «спасибо, что слушаешь меня».       — Последние дня три я просто валялся без сознания... я никогда не чувствовал себя таким... растянутым... и наполненным... Дэсон потом сказал мне, что сам поил меня таблетками, когда я был уже не в состоянии. Он так извинялся, так заботился обо мне после этого... но когда я очнулся, на мне не было метки, а он выглядел таким виноватым.       — А потом? Он просто пустил тебя? — Джиён мыслит будто бы по принципу, что Ёнбэ был в заточении у злобного альфы.        — Ну, нет... то есть, я сам не ушел. Он говорил, чтобы я провел время один, если мне хочется, но я не в состоянии был даже встать. Поэтому я остался у него, но он больше не трогал меня без разрешения... я гнездился у него в кровати, он давал мне время и пространство... когда я лежал там, а он был за стеной, то было так тихо. Все везде пахло им, это так... замечательно, — судя по голосу и сладкому запаху, Ёнбэ заулыбался.        Джиён помнит эти странные дни, когда Дэсон постоянно слал им в чат извинения, а Ёнбэ вообще пропал.        — И ты любишь его после этого? Ты не боишься? — спрашивает Джиён, пока его запах вне контроля теплеет и смягчается.        — Да... за что мне его ненавидеть? Я сам сказал ему, что переживу это вместе с ним... в такие моменты никто из нас не властен над своим телом, я понимаю его. Просто так получилось... могло бы быть хуже, если бы он мучался все эти дни в одиночестве. Ты себя представь в одиночестве в течку, которая длится больше двух недель — не круто, да?        Джиён многозначительно хмыкает. Ёнбэ не пахнет злобно.        — Я его люблю, просто он... он много сдерживается. Он говорил мне, что это все ощущалось так странно, будто в нем боролись две личности, одна из которых говорит, чтобы он оплодотворил омегу, а вторая просит быть хотя бы нежнее. Если честно, он правда был нежным. Я потом проснулся таким отдохнувшим, — Ёнбэ приглушенно смеется.        Вопрос Джиёна застает врасплох:       — А ты хочешь детей?        Ёнбэ думает какое-то время. Его запах будто давит больше в цветы, чем в ягоды.        — Может и хочу. Но не сейчас. Сейчас у нас нет времени, мы вовсю выступаем... нельзя просто. Нас пилят жестко за такое.        Джиён поднимает брови.  — Вот даже, например, ты сейчас убежал, и нам сразу настучали по шапке за то, что больно сильно благоухаем. Ну, Сынхён и макнэ получили... может, и тебе влетит, но я тебя отмажу, — Ёнбэ улыбается.        Они оба молчат какое-то время. Джиён переваривает это все. Осадок вспышки отошел, разговор на тему более отвлеченную его расслабил. Ему сложно дается понять, какова настоящая близость альфы и омеги, как омега может не бояться альфу и доверять ему — в его голове, уже задымленной запахом Сынхёна, такое укладывалось с трудом.         Но тут он возникает:       — А как думаешь, я смогу… ну, найти альфу, завести семью?… — тихонько спрашивает Джиён, будто не веря своим собственным словам.        — Мне кажется, что тебе не надо никого искать. Он у тебя уже есть. И если ты хочешь, то у тебя будет все.        — Ты сейчас про Сынхёна?       Ёнбэ разводит руками.        — Это очевидно, что между вами что-то есть, — Ёнбэ хмыкает.        Джиён хмурится.        — Это ты о чем?       — Ну, у меня нюх не очень, но ваши запахи всегда так сливаются... я чувствую, что этот альфа уже занят. Будто на нем уже конкретно твоя метка, и в том, чем ты пахнешь, будто есть его часть.        Джиёна грызет что-то странное в груди, когда Ёнбэ говорит это. Что-то щекочущее и дрожащее, чуть ниже сердца, между ребер.        — Будто бы вы...       Ёнбэ задумывается, будто готовя язык сказать следующее слово:       — ...истинные.        Джиён вскакивает с пола за секунду, его широкая футболка прикрывает небольшую часть его бедер, когда он распахивает дверь кабинки, представая перед Ёнбэ раскрасневшимся, растрепанным и с едва красными глазами после слез.        Ёнбэ смотрит на него удивленно, чуть не получив дверью в лицо.        — Что ты сказал? — у Джиёна блестят глаза, только неясно — от восторга или от того, что он собирается заплакать.        — Я сказал, что вы выглядите как истинные? — Ёнбэ просто говорит это слово, но у Джиёна от него по всему телу идут какие-то жутко странные электрические импульсы. И появляется такое странное-престранное ощущение, что кто-то сейчас чувствует то же самое. И он может даже предположить, кто именно.        — Вот же блядство...

***

      Тем временем Дэсон, неуверенно переминающийся с ноги на ногу, и Сынхён, отчитанный за свой разнесшийся по всему этажу запах, стоят в том же зале и ощущают странное давление в атмосфере. Джиён только что убежал, источая затуманивающий сынхёнов разум запах ромашек и молока, оставляя за собой ржаво-железный шлейф, и провожаемый взглядом альфы, который и был тем, кто заставил его сверкать пятками. Сынхён считает себя невиновным, посудите сами: у него гон, перед ним виляет тазом привлекательная и вкусно пахнущая омега, а он, не доев свою порцию подавителей, хочет, разумеется, к объекту симпатии прикоснуться. Ему доставляет удовольствие хвалить Джиёна, а еще лучше — трогать его, пока тот танцует, и чувствовать, что он поддается, когда его направляют, корректируют движения. Это инстинкт альфы: помогать любимой омеге, ненавязчиво овладевая им.        Окей, Сынхён, это было достаточно ненавязчиво. Более чем. Теперь он чувствует, что егоомеге сейчас нехорошо, в груди разрастается ощущение долга, сердце твердит, что он должен пойти и помочь ему, защитить, избавить от жара. Ему так стыдно, что спасать Джиёна идет не он, а Ёнбэ, что вполне разумно, ведь тот тоже омега, и запах его может повлиять вполне успокаивающе, чем если бы туда вошел Сынхён, свел с ума своей винно-дымовой завесой всех вокруг, довел Джиёна до обонятельной истерики, испортил воздух в запретной для него зоне своим ароматом, и все чтобы почувствовать себя самым крутым альфой на планете. Конечно, он не будет этого делать. Конечно, он сам попросил Ёнбэ сходить проведать Джиёна.        Сынри пошел курить сразу же после того, как выслушал жалобу о своем запахе, чем отчасти исправил ситуацию. Зал, в котором они репетировали, довольно хорошо выветривает запахи, поэтому Сынхён наконец облегченно выдыхает, когда голову перестают кружить чертовы молочные ромашки. Теперь он стоит рядом с Дэсоном, они оба уже переклеили пластыри с подавителями на железах, выделяющих эти зловонные запахи — вестники беды и виновники всея трагедии.        — Нормально он будет, думаешь? — спрашивает Сынхён то ли у самого себя, то ли у Дэсона, смотря в пол.        Дэсон не отвечает сразу, трет шею и поджимает пухлые губы.        — Ты говорил, что во время гона держишь себя на максимальном контроле. А теперь приходишь — Ёнбэ едва в здравом рассудке, а Джиён вообще... как видишь, удрал, — пожимает плечами Дэсон, смотря куда-то в сторону, но обращаясь к Сынхёну.        Тот же отводит голову в сторону, противоположную той, куда повернуто лицо Дэсона. И так они смотрят по разные берега, увязнув в скорее напряженной тишине, а не неловкой. Сынхён провинился, он и без того знает.        — И что это вообще было? Зачем ты трогал его? Он все чувствует, и твои руки горяченные, и то, как ты не контролируешь свой запах... зачем? Или говори ему как есть, или прекращай сводить его с ума, — скрестив руки на груди, почти полушепотом беззлобно ругается Дэсон.        — Прости. Я правда думал, что справлюсь, — тихо отвечает Сынхён, понурив голову.        Странная ситуация. Сердце сынхёново рвется от осознания, что сейчас Джиён забился в угол и наверняка плачет, не в силах совладать со своим телом и желаниями. Ах, Ёни, если бы я мог помочь тебе... Сынхёну противно это этого альфа-инстинкта, который он едва может контролировать. Защитить Джиёна — ладно, хорошо, но «помочь» ему в течке — совсем другое, и ему это не нравится. Уши розовеют, а тело словно пронизывает током, будто он на расстоянии может чувствовать жар, исходящий от его омеги.        — Если ты думал, что у тебя получится развратить Джиёна, то поздравляю — с этим ты справился на отлично, — Дэсон щиплет себя за переносицу, хмурясь. У Сынхёна в горле встревает что-то вроде стыда.        Дэсон вздыхает, от него пахнет скорее тревогой, чем злобой. Еще раз выдохнув показательно по-обидному, продолжает:       — Я просто хочу сказать, что тебе не стоит приходить вот так...       — А что мне еще делать? Без конца колоться, как ты? Тогда проще уж не приходить совсем, если мой уровень контроля настолько плох, — перебивает его Сынхён и тут же кусает себя за язык. Ему ненавистно это чувство, такое злое и противное, когда хочется язвить.        — Нет... нет, я не говорю, что ты должен поступать так же, как и я. Просто Джиён, он... он даже не твой омега, тебе стоит держать себя в руках... — дэсонов запах сжимается.        — А Ёнбэ, то есть, твой? Он стал твоим после того, как ты драл его сутками напролет? Я вообще удивлен, почему его живот все еще плоский. Мне нужно сделать то же самое с Джиёном, чтобы он стал моим? — Сынхён кипит, поворачивает злобный взгляд на отворачивающегося Дэсона.        — Нет, ты придурок...       — Я-то придурок, а ты, получается, лучший альфа на свете, раз так любезно рулишь на грани передоза, чтобы не сорваться на своего омегу снова? — Сынхён хочет ударить себя, очень хочет. Ему стоит заткнуть свой рот да побыстрее.        Запах Дэсона ощутимо леденеет, щекочет больно навязчивой морозной свежестью. Сынхён инстинктивно хочет рычать, стискивает челюсть еще сильнее.        — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Это зависит не от меня, — голос Дэсона становится тише, почти хриплым и явно сдерживающимся.        Сынхён издает глубокое рычание:       — Ты животное.        Дэсон внезапно поворачивается и смотрит на него ошарашенными глазами:       — Что?       В моменте Сынхён проглатывает обиду, кусает щеку и отводит взгляд.        — Прости, — все, что он может сказать, обняв себя за локти.        В воздухе повисает напряжение лютого дэсоновского мороза с сынхёновым кислым-кислым винным морем.        Дэсон пилит его таким взглядом, будто здесь его терпение на исходе.        — Ты назвал меня, блять, животным, а теперь извиняешься?        Да, Сынхён определенно придурок. И да, он вспылил, как тупоголовый самец-собственник, когда услышал только слово о том, что Джиён не принадлежит ему. В голове что-то рычит, звенит цепями и бьется.        Мой. Всегда будет моим.        Он хочет забрать этого омегу, забрать к себе. Прижать, вцепиться в него и никого не подпускать — только мой. На зубах что-то зачесалось. Инстинктивно челюсть сжимается, когда он фантазирует о шее Джиёна, его ключицах, запястьях, бедрах — хочется укусить, пометить везде, где только можно, и ни за что не отпускать. В сердце что-то так скребет сильно, грызется, не дает покоя трясущимся рукам.        Дэсон, улавливая каждое изменение запаха другого альфы, смягчается и поджимает губы:       — Я не злюсь на тебя. Мне вообще стоит молча завидовать тому, как ты контролируешь себя... мне жаль. Просто видеть то, как Ёнбэ неуютно от твоего запаха, а я не могу ничего не сделать — отвратно, — он опускает взгляд в пол.        Сынхёну чуть легче. Как бы Дэсона не крутило от злости и, возможно, ревности, он всегда оставался более человечным, чем все они вместе взятые.        — Ты ведь чувствуешь то же самое, когда Джиён ерзает от запаха Сынри.       От этих слов у Сынхёна в груди что-то больно кольнуло. Что-то внутри перевернулось и с грохотом упало, разбившись на осколки. Он не хочет даже думать о том, что чувствует Джиён, когда терпит феромоны другого альфы, чужого, которому не принадлежит. У Сынхёна дрожат ноги, мозг кричит — иди и забери его. Возьми. Никому не отдавай. Его собственничество и ревность мешается с инстинктами и привязанностью, создавая сумасшедшее комбо, которое расползается солеными нотами по верхам. Можно было даже и не обеззараживать зал от запахов — под потолком снова вьются сынхёновы волны.        — Мне кажется, что между тобой и Джиёном что-то есть. Его тело... нет, он сам реагирует так только на тебя. Это нехорошо, что он сейчас чувствует... но это что-то значит.        Возможно, это неправильно или некрасиво — вот так в открытую говорить о том, о чем лучше молчать. О чем им запрещают говорить. Удивителен сам тот факт, что лидер их группы — омега, а справляется со всем так бойко, как ни за что бы не справился, к примеру, прокуренный альфа Сынри. Сынхён мог бы жить спокойно, но это все какое-то бешеное обострение, когда Джиён такой красивый и так вкусно пахнет, когда хочется вести языком по его шее, прикусывать пульсирующую железу совсем легко, ощущать его дрожь под своими пальцами. Сынхён мог бы, конечно, мог. Но не сейчас. Не сегодня. Не в этом году. Не в этой жизни. Он уверен — никого милее Джиёна не существует. Никого в жизни он так сильно не хотел, как Джиёна. Тело Джиёна, его разум, его жар и желание, его руки, талия, шея, язык, бедра, господи, Сынхён хочет укусить его везде, заполучить каждую частичку его тела. Целовать. Бесконечно целовать, вцепиться в него так, будто он единственное, что держит его на ногах, так страстно лизать его губы, подбородок, кадык и вниз по шее, будто завтра не наступит. Сынхён любит Джиёна. И его щеки сейчас предательски горят.        Дэсону трудно объяснить смену настроения Сынхёна, что очевидно, ведь его запах меняется каждые полминуты, кувыркается, переворачивается с боку на бок, раскрываясь то с одной, то с другой стороны. Но как же он его понимает.        Сынхён цветет и пахнет: сладкое-сладкое вино вытеснило теплоту дыма и неоднозначность лакрицы, оставив только проблески слегка соленых морских волн. И больше всего он хочет, чтобы Джиён чувствовал его запах таким — ненавязчивым и приятным, а не дымящим и струящимся чуть ли не из ушей, от которого слезятся глаза и хочется закрыть нос. Он хочет, чтобы Джиён знал, какой на самом деле у него запах. Это не тошнотворный едкий табак, это не горько-противная лакрица — Сынхён пахнет сладким-сладким вином.        — Он мне нужен, — тихо проговаривает Сынхён, смотря в пол.        — Да, я понимаю...       Сынхён перебивает:       — Прямо сейчас.        А Дэсон только успевает его схватить за руку, когда он уже к двери направился.        — Не смей. Сейчас — ни за что, — Дэсон тянет его на себя, а Сынхён с небольшим сопротивлением поддается.        — Но...       — Не надо. Да, у него вспышка и ты чувствуешь это, хочешь помочь... но не сейчас. Пока еще рано, понимаешь? Пусть он лучше пойдет домой, а потом ты узнай, можно к нему или нет. Не действуй без его разрешения, Джиёну и без того тяжело, — Дэсон двигает Сынхёна обратно к стене, где он и стоял, и какое-то время держит его за запястья, чтобы не рванул.        Но Сынхён, разумеется, пытается рвануть:        — Я ему нужен, — говорит он почти бездумно и игнорирует попытки Дэсона его притормозить, снова шагает к выходу из зала.        Глаза у Сынхёна стеклянные, кукольные, полные инстинктов, почти звериные.        — Придурок, ты сам назвал меня животным, а теперь идешь к Джиёну напролом...        Дэсон таки отпускает его, когда Сынхён начинает чуть ли не рычать и запах от него идет такой дымный-дымный, режет глаза. Этот парень безнадежен.        В одну секунду в голове что-то щелкнуло, тело само двигалось вслед за тянущимся по следу Джиёна шлейфом, который уловить мог один лишь Сынхён. Это его омега, это его Джиён. В голове пусто, крутится одна только мысль: возьми. И Сынхён твердым шагом в полубреду идет брать. Все остальные запахи растворяются на фоне, ощущаются лишь чайно-молочные ромашки и сладкое-сладкое что-то, даже не ржавое — сладкое. Сынхён едва в сознании.        Они встречаются в коридоре. Ёнбэ идет недалеко от Джиёна, но Сынхён воспринимает только то, что принадлежит ему. Все вокруг размыто, покрыто туманом, он видит только немного красное лицо Джиёна, то, как он держится за локоть ладонью и слегка шатается, прихрамывая, и Сынхён может подумать только о том, какой же он красивый. Джиён — это произведение искусства. Что-то прекрасное, одно в своем роде, и оно принадлежит Сынхёну.        Концентрация молочно-ромашкового запаха дурманит мозг еще больше. Джиён смотрит на Сынхёна то ли растерянно, то ли испуганно, но его щеки заливаются румянцем. Его аромат становится слаще: и на это реагирует Сынхён, опьяняя атмосферу сладостными тягучими нотами, отдающими немного спиртом.        Ёнбэ стоит чуть поодаль и просто наблюдает, потерявшись, за связью тех, кого назвал истинными. И он может утвердить свое мнение прямыми доказательствами: ни одна простая пара не может смотреть друг на друга вот так. Между ними напряжение, что-то бурлит, запахи врезаются друг в друга, играются и скользят, переплетаются так красиво, как никакие другие не могут.        Сынхён тяжело дышит — Джиён неосознанно вторит его дыханию.        У Джиёна подкашиваются ноги — Сынхён спешит шагнуть навстречу и придержать его. Глаза омеги вмиг мутнеют и блестят от застывших в них слез.        Ёнбэ делает несколько шагов назад от них, не в силах выдержать такую стойкую смесь запахов. Он просто хочет надеяться, что самоконтроль Сынхёна и Джиёна достаточно совершенен, чтобы они могли соображать и не натворить бед. Но, все же, до боли печально то, что в таком состоянии последствия — это последнее, о чем можно думать.        Сынхён кладет одну ладонь на живот Джиёна, вторую — ему на спину, пока тот почти задыхается в затуманивающем рассудок запахе альфы.        — Пойдем домой, — шепчет Сынхён, растворяясь в стеклянных глазах Джиёна. В ответ тот только кивает, не в силах отвести взгляд.        Сынхён держится. Хорошо держится. Достаточно хорошо, раз все еще может обнимать Джиёна за талию и идти рядом с ним, пересилив свое безумное желание наброситься. Да, может быть, он и хотел бы завладеть им на месте, но наблюдая его растерянный и такой хрупкий вид — хочется только защитить. Оберечь. Обнять его вот так ненавязчиво, пока он едва заметно дрожит. А у Джиёна в голове катастрофа, чистый хаос — мысли то кричат, когда Сынхён жмет его поближе, то резко замолкают, как только внезапно ставший успокаивающим запах альфы въедается в кожу.        Сынхён сказал, что может подвезти, но вряд ли имел в виду то, что они в мгновение окажутся на заднем сидении машины, сгорая в душном пространстве. На улице уже достаточно темно, чтобы доставить проблем с видимостью. Ориентируются только по запаху и легкому свету то ли заходящего солнечного, то ли лунного уже. Джиён неловко ерзает, пока Сынхён приближается настолько, что их носы мягко соприкасаются, дыхание падает друг другу на губы. Колени дрожат, когда альфа кладет ладонь на одно из них и чуть отводит в сторону, чтобы сесть между чужих бедер. Джиён не знает, как они оказались в этой ситуации и что вообще происходит, но кое-что знает наверняка — ему это нравится. И он не хочет останавливаться.        Тело горит, он выгибается под пальцами Сынхёна, даже если тот просто едва касается его живота, талии или бедра. Тяжело смотреть ему в глаза — Джиён опускает взгляд, но Сынхён вдруг пальцем приподнимает его лицо за подбородок, не позволяя прерывать зрительный контакт. Джиён ахает, Сынхён едва-едва касается его открытых губ своими, неощутимо чмокает в нижнюю, обхватывает руками тонкую талию парня. В салоне застыл сладкий запах. Вино все слаще и слаще становится по мере того, как Сынхён хочет большего. Джиён отвечает ему молочным чаем, таким мягким, в котором ощущается что-то несуразно сахарное, почти конфетное.        Сынхён безумно хочет его поцеловать. Хоть куда-нибудь, куда угодно — зацеловать все, каждый миллиметр, чувствовать самым нутром мелкую дрожь чужого теплого тела, почти горячего. Запах альфы пленит, кожа Джиёна накаляется. Он не знает, что именно пытается сделать — обнимает Сынхёна за шею и дышит ему в губы, чуть склонив голову набок, будто ища, как подступиться. На секунду легко, совсем-совсем невесомо касается чужих губ своими, почти невидимо. Дышит в приоткрытый рот альфы, тот жмется ближе — напирает сильнее, наконец смыкает губы на чужих. Целует.        Джиён поддается, извивается и льнет навстречу, ближе, плотнее, жарче. Они целуются жарко, жадно, вцепившись друг в друга отчаянно и страстно. Язык у Сынхёна вкусный, когда Джиён ощущает его на своем собственном, а после — уже у себя во рту. Сынхён обнимает его так тепло, так мягко жмет к себе, а Джиён только может податься вперед, прилипнуть, обнять в ответ и ни за что не отдаляться. Такое непривычное ощущение, когда во рту другой язык — язык его альфы, — но одновременно это и так правильно, будто его тело только и ожидало этого момента. Именно этого. В машине Сынхёна, где все пахнет им, в полумраке, отзываясь на прикосновения и усиление аромата, именно здесь и сейчас.        И Джиён хочет этого. Он не отдает отчет своим действиям — не хочет. Воспринимает сейчас только сладкие губы Сынхёна и то, как ему нравится их целовать, облизывать, иногда останавливаться и просто прижиматься, наслаждаясь тесным контактом. Его тело только этого и хотело. Только сынхёнов запах хотелось чувствовать, только сынхёновы руки на теле, только сынхёнов рот, только Сынхён — никто другой. Так нежно.        Джиён задыхается, Сынхён спускается поцелуями вниз по его подбородку, останавливается на линии челюсти. Руку Джиёна, что ранее сползла ему на грудь, он перехватывает и опускает ниже. Горячая ладонь встречается с грубой тканью джинс Сынхёна, под которой ощутимо выступал его стояк. Объяснять Джиёну не надо — он быстро расстегивает чужую ширинку, заползает пальцами под резинку боксеров, достает влажный и теплый член альфы. Проводит по нему самыми подушечками, не опускает глаза — волнительно. Пальцы смыкаются на нем в обхвате только кончиками, едва-едва. Большой, — думает Джиён, сглатывая и не желая открывать глаз. Он медленно гладит его, берет в кулак, куда тот едва помещается. Между ног омеги что-то пульсирует, откликается, покалывает.        Сынхён жарко дышит, присосавшись губами к шее Джиёна, целуя под кадыком. От альфы чуть ли не пар идет, он ахает, впивается одним ртом в кожу Джиёна — тот вздрагивает, сжимает руку на чужом члене крепче, а в животе что-то визжит: укуси меня. Пометь. Присвой. Руки Сынхёна везде, где могут достать — на спине омеги, на его бедрах, талии, ребрах, груди, сжимают ткань одежды и дрожат. Джиён тает под ними.        Бедра Сынхёна толкаются в джиёнову руку, пока тот может только сомкнуть пальцы посильнее.        — Можно я войду, пожалуйста? Я хочу быть внутри... — на грани скулежа умоляет Сынхён, касаясь нежной кожи на шее Джиёна зубами, просто прислоняется, пока ладонью давит на низ его живота, ведет вниз по раздвинутым бедрам. Омега дрожит от желания. Он тоже хочет, безумно хочет, и его тело к этому готово, но разум — нет. С помутненным рассудком трахаться в чертовой машине, как животные, может, и звучит привлекательно, но мысли о последствиях мелькают каждый раз, как чужие зубы скользят по шее. Очевидно, что Сынхён очень хочет его пометить. И влажность между бедер Джиёна намекает на то, что он тоже хочет, но это опять же желания его тела, движимого инстинктами. Он может хотеть в этом состоянии абсолютно всего на свете — только исполнять эти желания не стоит. Члена Сынхёна в его ладони вполне достаточно.        Джиён на его просьбу, почти мольбу, так и не отвечает. Что там говорить — он даже смотреть на его хер не хочет. Боится. Но его рука уже примерно набросала размеры и… кажется, в Джиёна может не вместиться. Он снова сглатывает слюну, от какого-то внезапного чувства внизу хочется и правда проверить, вместится или нет. Даже если нет — пьяный мозг Джиёна разрешит Сынхёну сломать его. Растянуть и перестроить изнутри под себя, запечатлеть свой размер внутри омеги. У Джиёна голова кругом, когда он уже неосознанно ускоряет движения рукой, вырывая изо рта Сынхёна все больше вздохов и коротких стонов, которые он пытался заглушить поцелуями.        — Я хочу кончить в тебя, — мурчит едва разборчиво Сынхён, когда пытается скользнуть руками к паху Джиёна, а тот лишь хлопает его по рукам свободной ладонью.       Джиёну и раздеваться не нужно — Сынхён уже его нутро растерзал и уничтожил.       — Не стоит, правда... — шепчет он, в ответ целуя альфу где-то за ухом, потом в шею, пока они не встречаются губами, целуются снова. Джиён клянется, запаха слаще он никогда не слышал. Не верится, что дымный и терпкий Сынхён может пахнуть так вкусно. Он дрожит так сильно, когда Джиён сокращает движения, перенеся ладонь к головке, стимулируя самый кончик. Не знает, где приятнее всего, поэтому ориентируется по тому, как на его действия реагирует тело Сынхёна — на этом месте, например, его трясет больше всего. Честное слово, Джиён впервые держит в руке член.       И он готов вновь поклясться, что ничего лучше на пальцах не ощущал. Сынхён течет на его ладонь, в воздухе прослеживаются ноты чисто мужского альфа-запаха. Он такой красивый, чуть нахмурившись и прикрыв глаза, когда мажет поцелуями по губам Джиёна. И сам Джиён до одурения прекрасен: он выглядит сосредоточенным, но его едва виднеющийся из-под век взгляд затуманен, чмокает Сынхёна он в ответ так рассеянно, не соображая уже.        Сынхён, судя по тому, как дрожат его бедра и как яростно он впивается в губы Джиёна своими, собирается кончить.        — Прошу, Джиён... — стонет альфа низким басом, от которого Джиён почти соглашается снять штаны.        Но Сынхён кончает ему в руку внезапно, горячо-горячо и мокро-мокро обведя языком его губы. Джиён выгибается под ним, когда тот льнет ближе, опускает голову и лижет его под подбородком. Трясущаяся рука Сынхёна в момент срывает пластырь с пульсирующей железы на шее Джиёна, альфа прижимается к ней одними губами — омега ахает, поджимает к себе бедра.        Джиён хочет оттолкнуть его, хочет запретить, но тело не слушает. Разум отказывается сопротивляться, мышцы — поддаются. Зубы Сынхёна поддевают нежную кожу, едва-едва касаются, пока Джиён тихо стонет, извивается, борется с самим собой. Одна его часть говорит: бери меня, меть меня. Но вторая еще мыслит трезво: я еще не готов, это не приведет ни к чему хорошему. Он уже готов ударить себя в лицо, чтобы привести в чувства, как Сынхён подает голос:       — Скажи мне «нет», останови меня, прошу, — шепчет он едва слышно, присосавшись губами к набухшей железе на шее Джиёна. Обслюнявил ее всю, и так и сяк подступился, трясется весь, но держит себя в руках. Ему не разрешали. Даже омега дрожит и откровенно его хочет, в запахе его заметна борьба. Он не ломается — он трещит по швам, и эти швы отчаянно пытается заклеить обратно. И, видимо, безуспешно.        — Нет… нельзя, Сынхён, нам нельзя, — через силу выдавливает из себя Джиён, жмурится, когда ужасно соблазнительные клыки альфы проходятся по его коже перед тем, как тот отпрянет. Сынхён смотрит как-то странно, непонятно. В его мыльных глазах читается только сумасшедший инстинкт. Он хочет, он безумно хочет, хочет до тряски, но не разрешает себе. Джиён запретил — Сынхён не смеет ослушаться.        Но льнет к нему все равно с надеждой. Носом ему в щеку и в глаза смотрит. Джиён подмечает не только умопомрачительную красоту его шикарных ресниц и зрачков с бушующим морем по ту сторону, но еще и его член, все еще горячий и твердый. И Джиён зачем-то продолжает его держать. Но не это кажется ему странным — странен для него один тот факт, что член этот еще не внутри него. Эту мысль он пинает и отбрасывает — нельзя, забудь, нельзя.        — У тебя течка… ты весь мокрый, — беспокойно говорит Сынхён, показательно проводя рукой по внутренней стороне бедра Джиёна. Его штаны, которые он, между прочим, только переодел, уже намокли. Щеки омеги краснеют от стыда.        Джиён выпускает член альфы из руки, только заметив, как набух узел у его основания. О Боже. Большой. Стал еще больше. У Джиёна голова кругом — пожалуйста, будь во мне. Хочу ощутить тебя внутри. Повяжи меня. Кончи глубоко внутрь меня. Кончи один раз, второй, третий, пока я не забеременею и не забуду свое имя. Продолжай, пока я буду умолять, продолжай, пока я… Мысленно он ударяет себя по лицу вновь.        Благослови джиёнову светлую голову, что он кусает себя за язык быстрее, чем успевает сказать хоть одно слово из того, что ему шепчет животное в недрах сознания. Внутри. Повяжи. Кончи. Джиён ненавидит каждый свой инстинкт, каждую частичку себя, которая поддается на эти провокации.        — Все в порядке, — бормочет Джиён, что звучит крайне неубедительно. Он весь красный и влажный, тяжело дышит, задыхается, кожа пылает, запах сводит альфу с ума.        Сынхён скрипит клыками. Зубки режутся, чешутся от желания метить. Кусать. Грызть омегу без остатка, заживо съедать, присваивать себе. Он бесцельно клацает челюстью, не находя, во что впиться. Джиён травится — конфеты его вновь становятся ржавчиной.        Нихера они не истинные. Нихера они не в порядке.        Это все ловушка, все обман — коварный и гадкий альфа затащил несчастного омегу в машину, чтобы удовлетвориться. У Сынхёна прав вообще нет — какого хрена? Почему Джиён ведется на одни его глаза? Почему пред скулами его преклоняться хочет? Почему его шлейф уже гуляет внутри вен, струится по спинному мозгу, пропитал уже каждую мышцу?       Джиён дышит Сынхёном. Его мерзостным кислым вином, до тошноты въевшейся лакрицей, блевотным табаком. Запах тускнеет — альфа выгрызает себя изнутри. Его опустошение пахнет морской солью. Чем-то больше блестящим и мокрым.        До тряпично-пустой головы доходит: устрицы.        Отменить свое страдание и разочарование легко — отвлечься на незначительное и бредовое. Поиграть для самого себя в безразличие. Нет, я не зависим от этого альфы. Нет, мои внутренности не скрутились в бантики. Нет, я не задыхаюсь от желания быть им плененным.       Сказать проще:       Этот урод пахнет устрицами.