Путевой резонанс

Ночь в этот раз стояла предательски тише обычного. Даже ветер, вечно буравящий эти края, внезапно исчез — будто выдохся. Тишина легла на землю тяжёлым, суконным покрывалом. Казалось, стоит сделать шаг — и она рассыплется под ногами хрустальным звоном, как тонкий лёд. Давление в ушах наплывало, будто я медленно погружаюсь под воду. Сердце отбивало где-то в горле нервную дробь, отдаваясь в висках мелким эхом. Кожа под тонкой тканью рубахи покрылась мурашками — от ночной прохлады и тревожных мыслей. Деревья стояли настороженно, словно мир задержал дыхание. Каждая секунда была упругой и напряжённой, как натянутая тетива, вот-вот готовая сорваться. В голове билась одна мысль: «Чёрт, почему именно сегодня? Когда права на ошибку не существует…» Я чувствовала, что всё ближе подбираюсь к тому, ради чего вышла в эту ночь. Хотя понятия не имела, куда именно приведёт меня путь. Тело двигалось само, уверенно и без колебаний — будто внутри меня завёлся свой собственный компас, стрелка которого указывала за пределы видимого. Разум плёлся следом, цепляясь за обрывки сомнений.

***

Тьма впереди начала светлеть — из неё проступала Стена Роза. Она поднималась так высоко, будто срасталась с небом, стирая границу между землёй и лунным светом. Я замерла, вбирая воздух полной грудью. Запах изменился: вместо сладковатой гнили листвы — сухой, пыльный камень. Стена была настоящей — не ночной иллюзией, не игрой воображения — монолитной, пропитанной столетиями чужих историй и ожиданий. Книги с банальными описаниями едва ли могли передать её настоящее величие. Она тянулась над головой тяжёлой, безразличной вертикалью. Я подошла ближе. Между плитами змеились тонкие трещины, кое-где камень отходил, образуя скудные уступы. Немного справа темнели ржавые, облезлые крепления. Этого было достаточно, чтобы подняться. «Мда, не самое лучшее местечко для подъёма, конечно. Но УПМ использовать нельзя — засекут. Других путей тоже нет.» Я коснулась ладонью холодного булыжника, суетливо нащупывая неровности. Поверхность была грубой и недружелюбной, как наждак. Пальцы скользили по ней, выискивая малейшие изъяны. Высота давила сверху невидимой гирей, проверяя, действительно ли я намерена довести дело до конца. С каждым новым захватом сердце замирало на вздохе, но стоило найти очередную спасительную опору, как страх тут же отступал, уступая место упрямой уверенности. Она выжигала панику, заставляя пальцы глубже впиваться в камень. Движения снова становились точными, как будто кто-то поправил фокус в разбитом зеркале зрения. Металлические крепления встретили меня на уровне плеч. Я зацепилась за первое — старая сталь скрипнула, подалась, но выдержала. Вес пришлось распределить с ювелирной осторожностью: одно неверное движение — и всё рухнет вниз вместе со мной. Выше попадались узкие щели между блоками. Я использовала каждую: то кончиками пальцев до упора, то носком поношенного ботинка, находя микроскопические зацепки. Тело, вопреки страху, двигалось всё увереннее, пробуждая в мышечной памяти знание — откуда-то из другого времени, другой жизни...

***

Когда я добралась до последнего крепления, оставалась только гладкая часть стены — ровная, отполированная ветрами. Беспощадная в своей безупречности. «Последний рывок. Соберись.» Я оттолкнулась от старой железяки, коротко и резко. Стопы вдавились в едва заметные, крошечные неровности, заранее примеченные в темноте. Руки рванули вверх — горячие пальцы впились в холодный край стены. Облегчение вспыхнуло в груди… слишком рано. Левая ладонь коварно покрылась тонким слоем пота. Пальцы предательски разжались и соскользнули, увлекая корпус в сторону. Трясущиеся выступы под ногами с треском рухнули — подо мной разверзлась пустота. «Чёрт!» В ту же долю секунды я вгрызлась ногтями правой руки, всё ещё лежащей наверху, в шероховатую поверхность. Тело дёрнулось, повиснув на одной конечности. В суставе что-то хрустнуло, посылая в мозг белую вспышку боли. Собрав всю волю в кулак, я начала выискивать опору для ног. Взгляд, лихорадочно скользя сверху вниз, зацепился за маленький камень — единственный шанс. Рука онемела до состояния не своей, но всё ещё продолжала держаться. «Была не была...» Дав сигнал из мозга в руку — держись, чёрт тебя побери — я начала раскачиваться. Рывок — и нога вслепую, почти на удачу, метнулась к цели. Носок ботинка врезался в жалкую, крошечную площадку. Но её оказалось достаточно. «Есть.» Оказавшись в полушпагате на одну ногу, я быстро закинула вторую, уже высохшую ладонь наверх. Чуть ли не выламывая пальцы, я перевалила корпус через каменный гребень. «Фух. Наконец-то на месте. Более-менее живая.» Я сразу пригнулась, вжимаясь в ледяную плоскость, стараясь слиться с её фактурой и хоть как-то гарантировать себе незаметность. Стена Роза расстилалась подо мной узкой, безжизненной дорогой, убегающей к краю света. А впереди… впереди лежал другой мир. Когда-то знакомый, но уже давно забытый. Теперь, преодолев стену, пути обратно уже не было. Да как будто он в принципе был, смешно. Кинув короткий, оценивающий взгляд вдоль стены, я заметила патрулирующих вдалеке людей. Их движения были вялыми, сонными, будто они не несли службу, а отбывали повинность. У меня было совсем другое представление о товарищах, которые должны поддерживать порядок внутри большого города, и уж тем более за его пределами. Уголок губ дёрнулся вверх сам собой. Горьковатый, едкий привкус иронии выжег сухость во рту. — С такой стражей, — выдохнула я, и мой голос, низкий и бархатистый, растворился в ночи, как дымок от дыхания на морозе, — человечество и правда долго не протянет. Слова, наконец-то осязаемые, а не просто вихрь в голове, принесли странное облегчение. Но они же обнажили одиночество. Здесь, на этом каменном хребте между двумя мирами, некому было их услышать.

***

Я не стала долго задерживаться на одном месте. Тело подсказывало, нет — приказывало незамедлительно двигаться дальше, пока мышцы не оцепенели от адреналинового отлива. Сливаясь с сумраком у основания стены ещё на пару мгновений, я прислушалась, поглядывая по сторонам. К счастью, кроме ветра, скребущегося о камень ледяной костяшкой, и далёких, пьяных звуков ночной смены, — ничего. Убедившись, что первый этап прошёл в тайне, я позволила себе ненадолго выпрямиться. Спина с облегчением ответила небольшим хрустом. Подойдя к самому краю стены, я бросила взгляд вниз. Внизу лежала не просто темнота — она была бездной, поглощавшей пространство. Лишь редкие отсветы луны цеплялись за вертикаль стены, подчёркивая её немыслимую глубину. Ветер пробегал холодными пальцами по моему лицу, оставляя на коже лёгкую, солёную испарину. Даже такая высота не ощущалась чем-то сверхъестественным, но сжимающий сердце страх перед неизвестностью подкрадывался к моим рёбрам. Времени на него не было. — Всё хорошо, — голос, томный и горячий от напряжения, вновь рассеялся в вое ветра. — Не в первый и не в последний раз, надеюсь... Сердце выдало один чёткий, собирающий удар — и тело напряглось в готовности, а мысли схлопнулись в ясный план. «Полетели.» Я оттолкнулась от края, выводя вперёд свой корпус — утончённый, но уже успевший обрасти упругой грудой мышц. Воздух, зябкий и царапающийся, тут же ударил мне в лицо. Агрессивный поток ветра отдёрнул волосы назад. Земля рванулась навстречу пугающе быстро. Мир сузился до резкого запаха валуна. Во рту адски пересохло, язык вонзился в нёбо… Но тело уже работало само. Я выровнялась, удерживая безопасную дистанцию от стены, проносясь вспышкой в её рваной тени. Я обманчиво ощущала камень сзади слишком близко к спине. Казалось, один порыв ветра — и шершавая стена сорвёт кожу, размозжив лоскутки отобранной формы. Расстояние до земли стало критическим — пора. Взгляд заметил цели, мозг отметил траекторию. Руки, послушные и быстрые, сработали ещё до того, как мысль успела оформиться. Крюки выстрелили в стороны. Один утонул в податливой рыхлости старого железа, другой — заскрёбся о неприступную твердыню кладки. Тросы взвыли, натянувшись струной, и тело отбросило вбок. Грудную клетку схватило стальными тисками, вышибая воздух. Я подогнула колени и увела их вперёд, превращая линию падения в послушную дугу. В мышцах вспыхнуло жаром — спина, пресс, бёдра ныли от навалившейся тяжести. Дышать не получалось — лёгкие будто сдавили обручем. Немного спустя скорость начала гаситься. Тросы приняли на себя ношу, тело уловило такт, сливаясь с гулом механизмов. Воздух наконец хлынул в лёгкие ровной струёй. Стена, сыгравшая свою партию, стала быстротечно отдаляться, превращаясь в гигантскую, тёмную глыбу на фоне неба. Я подобрала крюки — метнула снова, цепляясь за новые якоря. Движения шли чётко, почти бездумно. За несколько метров до земли отпустила натяжение, позволив телу покачаться на тросах, словно на раскачивающихся качелях. Ноги коснулись земли. Ступни погрузились в мягкую, покладистую толщу, принявшую их без сопротивления. Колени пружинно амортизировали вес. Тело после ночного марша обрело надёжную опору — живую, дышащую влагой и приятной прохладой. — Фух… отлично, — едва слышно пробормотала я. — Даже красиво получилось.

***

Я встряхнулась, сбрасывая с плеч невесомость падения, и сделала первый шаг вперёд на утоптанную, постороннюю дорогу. Мир резко сменил декорации. Его уже не заглушал рёв ветра в ушах. Рой звуков обступил со всех сторон: приглушённый гомон голосов, скрип невидимой телеги, отдалённый лай, чей-то сдавленный смешок из освещённого окна. Запахи сплелись в густой, непривычный коктейль: дым из труб, вонь навоза, дешёвое мыло и прелая солома. Я сбавила шаг, инстинктивно прижимаясь к ближайшему сараю. Сердце, только что утихшее, вновь застучало, встревоженное неуютной скученностью тел и голосов. За десять лет я почти забыла, каково это — ощущать на себе десятки чужих взглядов и быть окружённой со всех сторон. Архитектура вокруг была иной. Прямые, угловатые дома стояли плечом к плечу, подчиняясь чужой, непонятной мне геометрии. Деревьев почти не было — в основном чахлые побеги, зажатые где-то между построений. После буйства леса здесь казалось пустовато. Это вызывало не тоску, а, скорее, лёгкое недоумение: как они могут жить в таком безликом, правильном улье, добровольно променяв свежий воздух, простор и бескрайнее небо над головой на эти серые, бездыханные коробки? — Эй, солдат, — проскрипел голос слева, прервав нескончаемый поток рассуждений. — Ночной дозор? Я вздрогнула, не оборачиваясь, и кивнула в темноту, делая вид, что проверяю крепление на поясе. Грубый, одобрительный хрип был мне ответом. Чуть дальше, в рассеянном свете фонарей, стоял парнишка, лет двенадцати. Увидев мою форму, он неуверенно, но широко улыбнулся и помахал. Что-то в его взгляде — не страх, а восторг перед эмблемой на моём плече — вызвало лёгкую, смутную неловкость, как будто я действительно была одной из тех, кого почитает этот милый малыш. Я моргнула и, собравшись с мыслями, приподняла руку, шевельнув пальцами в странном жесте, между ответным приветствием и попыткой отмахнуться. Он засмеялся и убежал.

***

Ощущение в глубине живота снова ожило, подсказывая направление. Я свернула с основной дороги в боковой проход. Шумная жизнь улицы мгновенно осталась позади, приглушённая. Теперь слышался лишь лёгкий скрип кожаных ремней снаряжения да чёткие щелчки подошв по мостовой. Воздух, больше не спёртый от близости толпы, был бодрящим и разреженным. Постройка в конце аллеи обрисовалась постепенно, как проступающий на бумаге рисунок. Сперва — просто пятно черноты, затем — сводчатый силуэт из тёмного дерева и прямоугольников матово светящихся стёкол. Над входом висела потёртая деревянная эмблема — скрещённые крылья Разведкорпуса. Окна мерцали тусклым, золотистым заревом, будто от камина или керосиновой лампы. Ничего героического. Обычная, крепко сбитая конструкция. Но, остановившись рядом с ней, я уже не сомневалась — отсюда исходило нечто ощутимое. Спокойная, отточенная мощь. Привычка к дисциплине, вросшая в кости. Неизбывная усталость, знакомая любому, кто слишком долго живёт на грани. Здесь обитали не просто горожане. Здесь обитали те, кто знал цену жизни за стенами и всё равно выходил им навстречу. Я застыла в нерешительности. «Подойти к двери?» В этой краденой форме я выглядела как солдат, вернувшийся с ночного патруля — так мне, по крайней мере, казалось. Но любой вопрос, любое неловкое движение могли меня выдать. «Даже если найду, что сказать, как это будет выглядеть дальше… что я буду делать внутри здания, полного незнакомцев?» Но решение пришло само, рождённое десятью годами жизни в ветвях. В двух десятках шагов от здания стоял старый дуб. Не гигант, но крепкий, с раскидистой кроной. Идеальная смотровая площадка. Я растворилась в темноте, подбираясь к нему со стороны, где тень лежала гуще всего. Движения были отработаны до автоматизма: стопы быстро находили выступы на стволе, укореняясь на нём с привычной уверенностью. Кора под ладонями была рельефной, живой, знакомой. Я полезла без использования снаряжения всё по тем же причинам. Древесная пыль неловко щекотала ноздри, пахло сыростью и старым мхом. Я устроилась на толстой, почти горизонтальной ветке. Отсюда, через редкий узор листьев, был виден и вход, и некоторые окна. Я втянула голову в плечи, став частью пейзажа — ещё одним тёмным узлом на теле дерева. В окнах двигались силуэты. Один вычерчивал в воздухе резкие, отрывистые линии. Второй сливался со столом, переворачивая страницы. Простая одежда, приглушённый свет — обычная работа, затянувшаяся далеко за полночь.

***

Внезапный скрип разорвал затишье — дверь штаба распахнулась. Наружу вышли двое. Я замерла, будто сердце на миг забыло про следующий удар. Они были в полной экипировке Разведкорпуса: кожа, намертво затянутые ремни, металлические блестящие пряжки, жёсткие чехлы на бёдрах, откуда торчали рукояти того самого знаменитого оружия. Форма обоих несла на себе отпечаток долгого дня — лёгкие потёки грязи на голенищах, сбитая пыль на плечах, общий явно выжатый вид. Мысль налетела, острая и колючая, как осенняя крапива: «Они в форме, ночью… что за чёрт, почему? Неужели кто-то донёс и меня искать вышли?» Сердце тут же заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я вжалась в ствол сильнее, до боли, ощущая, как холод коры проступает сквозь ткань куртки. «Бред. Я была предельно осторожна. Да и снаряжены они, по ощущениям, уже давно.» Но сомнение, липкое и чёрное, уже пустило корни. Нижняя губа сама попала под зубы. Не отдавая себе отчёта, я жадно прикусила её. Точащие кожу зубы уже было не остановить — ещё чуть-чуть, и она лопнет. Типичная реакция на стресс… Сделав несколько неторопливых шагов вперёд, они остановились вполоборота к моему дереву, на идеальном для разговора расстоянии. Мужчина и девушка. Оба черноволосые, с лицами, будто высеченными из тёмного гранита — острые скулы, твёрдые линии подбородков. Прямой, с чётко очерченным кончиком нос у мужчины. Он стоял справа, скрестив руки на груди, но в этой позе не было расслабленности — лишь собранная замкнутость. Все его мышцы были словно прихвачены невидимым напряжением. Девушка — слева, держалась неестественно прямо, с отточенной выправкой, которую не сломила даже ночная усталость. Чтобы лучше видеть их лица, я осторожно, микрон за микроном, переползла направо, прижавшись к стволу всем телом и не дыша. Теперь они были почти в профиль. Ветер ненадолго стих, позволив мне услышать их диалог. Голос мужчины был низким, ровным, без следов усталости — только сухая констатация фактов, как скрип пера по отчёту. — Ущерб по четвёртому кварталу окончательно подсчитают к полудню. Всё, что свыше сметы — списывать на «действия неопознанного титана». Пусть финансисты голову ломают. Девушка ответила без колебаний, её голос был тише, но таким же чётким. — Поняла. А тела? Из-под завалов ещё не все... — Не наши трупы — не наша головная боль. Передай сводку гарнизонным крысам. Пусть разгребают. Он помолчал пару секунд, и в этой паузе повисло нечто тяжёлое, невысказанное. — Главное сейчас — девка в подвале. Завтра Ханджи снова полезет к ней с инструментами, — голос был ровным, но слово «полезет» прозвучало как приговор глупости. — Проследи, чтобы её эксперименты не поставили под угрозу безопасность объекта. Девушка слегка повернула голову, и серебристый свет скользнул по её профилю. — Но если она не подаёт признаков сознания, даже на стимулы... — Не подаёт, и хорошо. Лучше кусок мёртвой породы, чем живой титан, — он отрезал резко, как бы отмахиваясь от всей этой истории. — Наша основная задача — не допустить новых инцидентов. Особенно… Пытаясь занять ещё более устойчивое положение, я неудачно дёрнулась, задев небольшую ветку локтем. Это было микродвижение, почти беззвучное, но… Мужчина замолк на полуслове. Его голова рывком повернулась налево с неестественной скоростью. Взгляд, острый и безошибочный, как прицел, вонзился прямо в моё укрытие. Он бросил девушке отрывисто, даже не повышая голоса. — Стой на месте. Я проверю. Его рука метнулась к поясу. Даже не успев осознать весь ужас, я увидела, как из темноты стальной вспышкой вырвалось его тело. Крюки, свистя, рассекли воздух и с глухим, зловещим стуком вонзились в ствол дуба. Он приземлился в метре от меня. Клинок был извлечён молниеносно. Всё его существо, от кончиков сапог до неподвижного лица, излучало сконцентрированную угрозу. Сердце колотилось с бешеной силой. — Ты ещё кто? — его голос был низким, резким, как удар обухом по дереву. — И откуда на тебе снаряжение корпуса? Очередная шпионка? — добавил он, держа лезвие в руке, но пока не направляя его в мою сторону. Слова застряли у меня в горле комом паники, инстинктивно заставляя меня съёжиться. Я оттолкнулась от ствола, не в силах выдержать этот опасный напор, и колени сами подогнулись, ударившись о сук. — Пожалуйста… не надо, — хрип сорвался сам собой. Голос был таким чужим, что я едва его узнала. — Я всё объясню… я не враг… Он не двинулся с места, только чуть дрогнула бровь — единственный признак чего угодно: раздражения, презрения, скуки. — Один неверный жест — и твой труп будут отскребать от этих стен завтра утром. Ясно? Что-то внутри, глубоко и подспудно, возмутилось. «И ради этого я проделала такой путь? Серьёзно? Ну спасибо… прекрасный подарок, судьба.» Страх смешался с внезапной, острой обидой. Унижаться? Перед этим… этим гранитным изваянием с ледяными глазами? Я впилась пальцами в шершавую кору и, отталкиваясь, поднялась. Колени дрожали, но я выпрямилась. — Больно-то надо… унижаться ещё перед тобой, — прорычала я, с трудом выдавливая слова. — Сказала же, не враг… В его глазах что-то промелькнуло. Не гнев. Скорее, холодное, безразличное удивление, как если бы кусок мха на коре вдруг заговорил. Ты. Это обращение, видимо, прозвучало здесь так же дико, как лай лисы в бальном зале. Но меня не волнуют формальности. — Замечательно, — произнёс он, и в одном этом слове поместилось целое море цинизма. — Продолжай в том же духе. Очень убедительно. Он метнулся вперёд быстрее, чем я успела моргнуть. Единственная мысль в моменте — мне конец, сейчас ударит. Но это не было похоже на удар, разве что на очень протяжной и тягучий. Его рука врезалась мне в бок, сдавив талию железным скобом и дёрнув на себя аж до хруста, припечатав к его жёсткой, неподатливой броне из кожи и мышц. Я вздрогнула, всё ещё в ожидании худшего исхода. Глаза распахнулись до предела, потеряв на секунду способность схлопываться, обомлев в немом шоке от такого нежданного вторжения в личное пространство. Запах металла, пота и холодной кожи ударил в нос. — Эй! Пусти! — успела я выкрикнуть лишь это, судорожно пытаясь вывернуться. Но его хватка была неумолима, а тело — непоколебимым утёсом. Мир на несколько мгновений превратился в вихрь света, тени и давящего ускорения. Я инстинктивно выгнулась назад, отвернув голову вбок и скривив всё лицо в нескрываемом отвращении, пытаясь отодвинуться от этой чуждой, твёрдой груди. Земля врезалась в подошвы с глухим, костным стуком, отдаваясь в голенях неприятной вибрацией. В ту же долю секунды его руки разжались — не раскрылись, а скорее отшвырнули от себя, и сам он резко отпрянул назад, создав между нами полтора метра пустого пространства. Это было не отступление, а отторжение — будто его пальцы коснулись чего-то раскалённого или гнилого. От столь внезапного лишения точки опоры, усугублённого его отшатыванием, я закачалась на месте, ловя равновесие, уплывавшее из-под ног вместе с остатками достоинства. Вестибулярный аппарат не бунтовал так даже при падении с пятидесятиметровой стены. Похоже, это был протест не против резкой смены локации, а против наглой бесцеремонности, закипавшей в поджилках жгучей неприязнью. Даже я, отвыкшая от людей, не была настолько неотёсанной. «Как он вообще посмел дотронуться до меня своими грязными руками? Ненавижу физический контакт с незнакомцами…» Чудом удержавшись на ногах, я откашлялась, пытаясь вернуть в лёгкие воздух, и бросила в его сторону, ещё не видя его лица из-за набежавших от ветра слёз. — …подонок, — слово повисло в воздухе. В его глазах не дрогнуло ничто. Разве что веки на миг едва опустились — движение, больше похожее на случайное моргание от соринки, чем на ответ. Это было даже не игнорирование. Это была констатация полной нерелевантности сказанного. Он стоял неподвижно в двух шагах, его лицо было всё той же каменной маской. Чуть дальше, в нескольких метрах впереди, застыла в готовности его напарница. Её тёмные, как ночь без звёзд, глаза были широко раскрыты и прикованы ко мне. В них читалась не столько прямая угроза, сколько глубокая настороженность. Она была смешана с жёстким отслеживанием каждого моего действия. Воздух между нами стал душным, как спёртая вода в колодце. Его заполнял только звук короткого, сбитого дыхания, выдающего трещины на фасаде моего спокойствия. «Может, сбежать обратно, пока не поздно?» Мысль была яростной и пустой. Путь назад был отрезан. И отрезан не ими, а мной самой. В тот момент, когда меня понесло за эту чёртову стену. Теперь я стою на обетованной, чужой земле, лицом к лицу с последствиями.

***

Мне нужно было что-то сказать. Что-то, что остановит его от следующего рывка, что объяснит моё присутствие здесь, в форме нескольких из их солдат, которых уже не было в живых. — Меня привели сюда… видения, — сорвалось всё ещё хриплым, но уже более твёрдым голосом. Слова казались нелепыми даже в моих собственных ушах. Его взор, до этого бывший острым, стал откровенно плоским и безразличным. — Видения, — повторил он, не делая из этого вопроса. — И ты решила, что этого бреда достаточно, чтобы вломиться сюда и подслушивать? У тебя опилки вместо мозгов? Я скосила глаза на девушку, ища в её каменном лице хоть каплю понимания… хотя бы тень сомнения в его словах. Глупость моей откровенности обожгла изнутри. Что я наделала? Теперь они могут… захотеть засунуть меня под стекло, разобрать на части, как ту девушку в подвале… кем бы она ни была. Но стоило мне задержаться на её руке, лежащей на рукояти, как я почувствовала нечто. Слабый, но настойчивый зуд в кончиках пальцев. Небольшой внутренний толчок. Тихий зов, к которому невозможно привыкнуть. Я не думала. Ноги понесли меня вперёд сами, медленной, неуверенной походкой, будто сквозь речную воду против течения. Внимание было приковано к её перчатке. — Эй, — резко прозвучал голос мужчины, и его тень сдвинулась с места, чтобы преградить мне путь. — Подожди, — отрезала девушка, её голос был тише, но не допускал возражений. — Она обезоружена. Кобуры пусты. Я разберусь. Мужчина замер, но его поза не стала менее угрожающей. Я почти не слышала их. Моя рука сама потянулась к её. Я аккуратно, почти с благоговением, обхватила её ладонь с двух сторон своими. Сталь в её позвоночнике стала ещё жёстче, но пальцы под перчаткой не дёрнулись, чтобы вырваться. Она позволила, тщательно наблюдая за каждым моим действием. Вторая её рука оставалась свободной, готовой к защите в случае чего. Я чувствовала грубую ткань митенки, твёрдые сухожилия, пульсацию крови где-то глубоко под кожей. Имя родилось на губах звонким полушёпотом. — Микаса… Микаса Аккерман? Меня отбросило назад, будто ударило током. Я ахнула, отпустив её руку, сама не осознавая, что я только что выдала. Она же просто медленно убрала кисть, смотря на меня с тем же непроницаемым, но теперь откровенно озадаченным выражением. Судя по её лицу — я попала в яблочко. «Аккерман? Не может быть. После всего… спустя столько лет… одна из первых, кто встречается на пути — с этой фамилией??» Из переплетающихся мыслей меня выдернул всё тот же дотошный тон. — И этим ты хотела что-то доказать? — раздался саркастичный голос мужчины. — Микасу здесь знает каждая собака. Она лучший новобранец за последние годы. Не надо парить нам мозги дешёвыми фокусами. Он махнул рукой в коротком жесте, указывая направление. — Достаточно. Представление окончено. Микаса, отведи её вниз, к остальным отбросам. Микаса, всё ещё ошеломлённая моим непонятным поведением, не торопилась выполнять приказ. Бешенство, острое и слепое, закипело у меня в груди. Оно смешалось с обидой и страхом, создав гремучую, неконтролируемую смесь. Это была последняя капля. Я резко повернулась к нему с раздражённой, кривой ухмылкой. — Ах так? — выбросила я, и быстрыми, решительными шагами пошла к нему. Он не отступил. Не приготовился к удару. Просто слегка склонил голову набок, наблюдая за моим приближением с холодным, клиническим интересом, как у энтомолога к редкому жуку. В его глазах читалось: «Ну, давай, покажи, на что способна». Моя рука сама выбросилась вперёд и впилась в его запястье — в то самое, что так грубо сковывало меня мгновение назад. Ударом, на удивление, стало это простое прикосновение. Мир провалился в бездну. Не картина — вспышки. Вспышки с ноющими, безжизненными голосами. Глоток чужой памяти, отравленной и едкой. Холод сырого камня, въевшегося в кожу босых ступней. Удушающая, густая вонь плесени, пота и отчаяния. Вкус на языке — прогорклый, будто я тщательно прожевала землю каждым своим зубом. Голод, точивший внутренности стальной крошкой. И сквозь это — острое, животное чувство: необходимость забиться в самый тёмный угол и замереть, слиться с грязью, чтобы тебя не нашли. Чувство, что любой звук, даже стук собственного сердца, может стать смертным приговором. Это было не прошлое, нет. Скорее открытая, никогда не затягивавшаяся рана. Её тяжёлый, затхлый запах заполнил меня до краёв. Моё лицо, отведённое в пол, свело судорогой отвращения и непрошеной, глубокой жалости. Он вырвал своё запястье одним резким, отрывистым движением, буквально через секунду после начала контакта. Но этой секунды мне хватило с головой. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь губы чуть искривились. — Ты бы не разбрасывалась так своими пальцами. Мне не проблема их переломать. Начинаешь надоедать своей заносчивостью, «провидица». — Не… не смей язвить, — прохрипела я сквозь отдышку, ещё не успев прийти в себя. Голос дрожал, но я продолжила, пристально смотря на его физиономию. — Теперь я знаю кое-что… что-то, о чём ты предпочитаешь молчать. Он не ответил сразу. Его холодный прицел стал пристальным, почти прожигающим. То, что он увидел в моих глазах — не ужас, а это проклятое, непрошеное понимание, эту львиную долю жалости — казалось, прошлось по нему сильнее любого оскорбления. — До сих пор думаешь, что я поверю в твои сказки? — Да? Сказки, значит… — наконец ответила я в зеркально саркастичном тоне, отслеживая его реакцию. — Интересные сказки — про подземелье, и про то, как твоя мама… Он не дал мне договорить. — Заткнись. Одно слово. Абсолютно ровный тон. Но сколько же в нём было сконцентрированного давления. Он выдержал небольшую паузу. — Экспонат для Ханджи, — произнёс он ровно, как будто ставя диагноз. — Расстрел покажется подарком по сравнению с тем, что она захочет с тобой сделать. Лёд пробежал по спине. «Ханджи? Неужели она — их местная учёная? Именно этого я боялась сильнее всего — стать безвольной, подопытной крысой на привязи...» — А что такое? — сделала я наигранно-невинное лицо, пытаясь скрыть панику за бравадой. — Ты же мне не верил секунду назад. Он не ответил. Его пальцы сомкнулись на моём предплечье с такой силой, будто хотели не просто удержать, а переломить кость. Рывком он поволок меня к зданию, заставив спотыкаться о собственные ноги. В момент прикосновения его лицо исказила та же гримаса брезгливости — к незнакомке, к нарушительнице, к живому напоминанию о том, что должно было оставаться погребённым. Пока я пыталась устоять, цепляясь свободной рукой за его локоть, слова в ярости вырвались прямо ему в спину. — Ну давай, тащи меня в преисподнюю! По дороге обязательно выложу каждому встречному, какой ты… чистый и примерный офицер. Какое у тебя светлое прошлое. Он резко остановился. Вся его фигура на мгновение стала неподвижной. Его рука отшвырнула мою прочь, будто отбрасывая что-то ядовитое. Когда он повернулся, в его взгляде не читалось ни гнева, ни раздражения. Только пустое, отстранённое осознание нового факта: её можно запросто сломать силой, но это не тот случай. Она — угроза другого порядка. Медленно, с подчёркнутой тщательностью, он вытер ладонь о ткань брюк, подняв на меня глаза. — Чего ты хочешь? — спросил он ровно. — Излагай. Я вдохнула, пытаясь собрать в кулак расползающуюся дрожь. — Я… хочу остаться в Разведкорпусе, — речь лихорадочно понеслась вперёд. — Только для этого я и пришла сюда. Чтобы быть среди вас… одной из вас. «Честно, я и сама пока не понимала, зачем именно. Но я чувствовала, что это необходимо. Сейчас.» Он молчал, изучая меня. Его взгляд потерял первоначальную ледяную пустоту, превратившись во взгляд оценщика. Похоже, он взвешивал: шумное устранение, тихое заточение или… использование. Последний вариант был самым мерзким, но единственным, не сулящим лишних осложнений. — Проронишь хоть слово об увиденном — преисподняя станет твоим постоянным местом жительства, — произнёс он без повышения тона, констатируя неизбежность. Каждый слог врезался в сознание, как нож в масло. Тишина после его ультиматума повисла колючим полотном. — Договорились. Не переживай, молчание за молчание. Уголок его рта дёрнулся — не улыбка, скорее нервный тик презрения. — Со мной — на «вы». Заруби себе на носу: ты здесь только по моему молчаливому согласию. В голове закипела знакомая, едкая смесь негодования и облегчения. Я недовольно фыркнула, но наконец начала держать себя в руках. Мысли в моей голове наслаивались снежным комом. «Не хочу нарываться сейчас. И так уже в порыве эмоций наделала делов. Как я вообще до сих пор жива? Удивительно... Может и не так плохо, что сразу обозначила свою полезность. А то как-то не похоже, что этот ходячий булыжник блефовал насчёт размазывания меня по стене… Как его вообще зовут?» — Ладно уж, — выдавила я, вкладывая в ненавистную формальность всю накопленную горечь. — Как зовут-то вас? Он посмотрел на меня так, будто я спросила о погоде на Луне. — Тебе моё имя ни к чему. «Понятно. Сглаживать углы он не собирается. Вот урод — облапал меня всю, чуть не заделал чьим-то экспериментом и даже имя своё назвать не соизволил. Ладно, потом услышу от других. И надеюсь, что остальные тут не такие сухари.» — Микаса, — он бросил имя через плечо, повернув голову вполоборота к неподвижной фигуре в тени. — Определи её в свободное помещение. Без соседей. Пока. Теперь он разглядывал меня, будто какую-то инвентарную единицу — с холодным интересом к возможной функциональности и явным раздражением от связанных с ней хлопот. — Что с ней делать — решу позже. Всё это время Микаса оставалась на моей внутренней карте — тихим, недвижимым маяком на краю поля боя. Её внимание, лишённое враждебности, неумолимо теснило затылок. Она ступила вперёд, ко мне. Слова сорвались с языка сдавленным потоком воздуха, продиктованные странным, внезапным доверием. «Что ж, не подведи меня, Аккерман.» — Прошу тебя, не рассказывай никому об этой… перепалке, — ни намёка на шантаж. Просто просьба. Во всей её сдержанной, каменной стати не было ни капли злобы, только тот же настороженный интерес, что я ловила в себе. Хотя, наверняка, она была в разы опаснее того грубияна. Настоящая Аккерман. Плоть от плоти тех, чью силу я так тщетно искала в себе… Тёмные глаза Микасы на миг задержались на моём лице, будто считывая то, что я не произнесла вслух. В них я увидела не осуждение и не угрозу. Я увидела что-то знакомое — тень той же потерянности и одиночества, что носила в себе. Затем последовал скупой, но однозначный кивок. — Идём, — её голос звучал мягко и ровно, без лишних эмоций. — Не задерживайся.